Чужое небо над нами

Вася не стал приводить его в чувства, ровно как и спрашивать, что же произошло. Они вместе отошли к ближайшей лавочке и удобно на ней устроились. Как только Гордеев повернулся к Феликсу, со спинки тут же посыпался снег от недавней метели, продолжавшей иметь последствия на город. — Я как раз направлялся к твоему дому, — бросил он невзначай. — Тебя могли увидеть, — откликнулся Кравцов с недовольством. — Не увидели же. Кроме того, я бы не стал так делать. Сам ведь знаешь: повсюду глаза и уши. Феликс вздохнул. Он всё пытался безуспешно успокоиться, но дрожь в пальцах выдавала его волнение и скрытую внутри злобу. — Понял. Так кому я должен передать информацию? Васю никто за язык не тянул, и он сам охотно поделился всем, что могло помочь Феликсу в распознании искомого человека: женщина, около сорока лет, одета в темное пальто и носит зеленую косынку. Узнать её можно как раз по последней детали, которая ярко выделяется на фоне привычной серой массы. — Неужели за все это время к ней не подходили с неуместными вопросами? — решился на шутку Феликс, но Вася не разделил его энтузиазм. — Думаю, это единоразовое мероприятие. Так что я очень надеюсь, что у тебя всё выйдет. — В меня хоть кто-то верит? — помрачнел Кравцов ещё сильнее. — Конечно. Но мне легче поддать всё сомнению, чем безнадёжно верить в успех. Вася уже встал и отряхнул штаны, чтобы уйти, но Феликс его задержал. — Скажи, с меня требуется слежка за немцем? Обычно я стараюсь подмечать всё, что вижу, но вдруг необходимо более пристально за ним наблюдать. Вася отчего-то опустил глаза в снег и тут же спрятал руки в карманы, поёжился и только затем ответил: — Я не уполномочен дать точный ответ. Этот фон Райтер по-прежнему вызывает вопросы у нашего руководителя. Хотя я бы на его месте давно заставил тебя следить за ним. Ответ Гордеева его не удовлетворил, поскольку был полон необъяснимых загадок. — В любом случае, я продолжу это делать. Жаль, что его Афанасьева, судя по всему, тоже тайком за мной наблюдает. — Как ты это понял? — спросил Вася, заинтересовавшись. — У меня чуйка на такие вещи. Если её не знать, то, безусловно, можно предположить, что она соглядатай. Но если хоть немного понимать, убеждаешься в этом без доказательств. Хитрая тварюга, — шумно выдохнул Феликс, загребая снег с лавочки в руку. — Будь внимательнее, иначе ей не составит труда раскрыть наше подполье. Феликс живо откликнулся: — Непременно. Она никогда об этом не узнает. Ежели у Феликса появилась такая должность, подразумевающая защищать Родину в тылу, то нельзя было так запросто ею раскидываться и поголовно о ней рассказывать. А ещё нельзя было кому-то раскрываться. Теперь ни одна живая душа, помимо партизан, не должна была знать, что он состоял в подполье. Умеют же люди настроение поднять! Ещё двадцать минут назад он был готов убить случайного прохожего, а теперь вновь зарядился духом бороться за свои идеалы. Вероятно, месть и кровожадность идут параллельно друг другу, и он поддался этому искушению всего на мгновение, однако запал прошел с будничным разговором. На днях Феликсу действительно необходимо обыскать кабинет Вильгельма, и он не уйдет оттуда, пока хоть что-то не выведает.

* * *

— Вернулся! — Нинель бросилась ему на шею, и Кравцову пришлось сесть на корточки, чтобы поймать сестру. — И я скучал, — бросил он с улыбкой. — Где Илья? — Ушел гулять с друзьями. Идём же, — сестра потянула его за руку, и он прошёл в свою комнату. Столовая, одновременно и гостиная, сейчас пустовала. Не успел Кравцов спросить, где старшие члены семьи, как Нинель привела его к ним. Теперь же он поздоровался с бабушками и понял, как сильно скучал по своему дому. Однако в такое время нельзя было расслабляться, поскольку у фон Райтера по-прежнему ждали дела, и он понимал, что освободится ещё нескоро. Любопытно, оставит ли его Вильгельм или Феликс действительно отправится в артель к рыбакам? — Жив-здоров, — бабушка Рая была очень рада видеть его в добром здравии. — Я ведь говорил, — объяснился он, обнимая сестру за плечо. Выросла – маленькая бестия – теперь была ему по живот, — со мной всё хорошо. А навестил, чтобы вы зря нервы не мотали. — Лучше возвращайся, пока искать не начали, — вставила прабабушка Оля, на секунду отвлекаясь от вязания. — Вернусь, куда же я денусь. Они теперь от меня не отцепятся, пока все соки не выпьют. Кто ещё будет заниматься домом, если меня вдруг там не будет? В моменте он призадумался: что, если вдруг его действительно выставят за дверь по прошествии этой недели? Если вдруг Вильгельм взвалит все обязанности на Таню, а Кравцову даже рукой на прощание не махнёт? Всё-таки, работа не настолько тяжелая, чтобы его оставляли на месте. Теперь многое зависело от Тани: то, как она будет рассказывать про Феликса, повлияет на финальный вердикт его присутствию. Что-ж, стоило постараться вести себя прилично, поскольку ему по-прежнему нужно было узнать о тайнах этой проклятой пары. — Тогда ступай, но обязательно возвращайся. Мы уже скучаем. — Да, скучаем, — сказала Нинель, прижимаясь к его боку и крепко обнимая за талию. — С тобой спокойнее спать. — Я скоро вернусь , — ласково ответил Феликс. — Потерпите пару дней, и всё снова будет, как прежде. Сестра кивнула, нехотя отстранилась и вышла из комнаты, оставив Феликса и бабушек. — Может быть, есть возможность уйти оттуда? — тихо поинтересовалась бабушка Рая, упирая в него свои выцветшие голубые глаза. — Мне платят, и довольно неплохо для простого рабочего. Больше только на заводе при немцах... Феликс не представлял, как сильно изменится его жизнь, если вдруг его отстранят от нынешней работы, поэтому старался сильно далеко не загадывать. Чего толку, если не знаешь, проснёшься ли завтра? — Хорошо, Феля. Мы все за тебя волнуемся... — Понимаю, бабуль. Но мне же нужно хоть чем-то вас кормить. Иначе кто? Мать, которая загибается на работе? Или пусть эта мелочь идёт попрошайничать по улицам? Нет уж, пока остался я, а отец до сих пор на войне, лучше мне взять на себя всю ответственность. Она молча выслушала, негромко вздохнула и лишь напутствовала возвращаться как можно скорее. Лицо её несколько омрачилось, а голова уткнулась в вязание прабабушки Оли, чтобы спрятать своё постоянное беспокойство. Феликс хотел её хоть как-то утешить, но понимал, что нельзя было терять времени на выполнение партизанского задания. Стоило наведаться на базар.

* * *

До чего красив этот город, даже когда от многих зданий остались лишь руины, свидетельствовавшие о том, что когда-то это место существовало. Сейчас многие из них замело снегом, но новые, появляющиеся от практически ежедневных атак, стояли уязвимыми перед ветром и постоянными взглядами тех, кто ещё не привык к обстрелам. Когда к такому привыкаешь? Стоило ли привыкать? Или существовал иной выбор? Может быть, выбора никогда не было, а всех жителей настигла примитивная судьба? В таком случае, были ли причины для этого или это сама по себе неотвратимость? Феликс вздохнул, поняв, что опять пребывал в своих мыслях. Снег на земле был чистым и белым, как пух. Красивый девственный вид расстраивали следы ботинок и грязь, но всё это появилось уже ближе к дороге. Кравцов постоянно смотрел вниз, разглядывая носки своей обуви. Ему совсем не хотелось встречаться взглядом с каким-нибудь немцем или, не дай Бог, случайно появившимися Таней или Вильгельмом. Отчего-то видеться с ними было гораздо более противным явлением, чем со всеми остальными. Он быстро дошёл до базара, наконец понимая, что теперь можно хотя бы поднять голову. Здесь, на базаре, всегда можно было найти что угодно. Кравцов замедлил шаг и стал аккуратно прогуливаться вдоль лавок, делая вид, что его интересовали товары. Ещё при разговоре Васе упомянул про так называемый секретный шифр, который мог помочь вычислить нужного человека: «Почём картошка?». Ответ, который должен был подразумеваться, Вася, конечно, не сообщил. В этот раз Феликсу нужно было додуматься своей головой, верная ли женщина перед ним стояла. Кто-то до сих пор торговал хромпиком задорого. Товар действительно стоящий, если применялся по назначению. Затем были «катушки», которые как раз были подспорьем в эту морозную зиму. Но цена за них была такая заоблачная, что Феликс лишь вздернул брови от удивления и прошёл мимо. Дальше шло что-то для дома, какие-то вехотки, всякая всячина, изделия из дерева. Затем уже начался продовольственный отдел. Всё это время Кравцов оглядывался по сторонам в надежде найти женщину в зеленом платке. Повсюду, как и всегда, стояли шум и гам. Где-то местные выискивали интересные безделушки, где-то немцы, бахвалясь, обменивали самый простой хлеб на дорогие украшения. Погань, не иначе. Вот бы пристрелить эту немчуру, в особенности того коренастого в очках, который слишком долго смеялся, споря со своим солдатом. На нём Кравцов особенно задержался, поскольку всем своим видом этот кто-то, похожий на офицера, пробудил в нем очередной припадок гнева. О женщине Кравцов вспомнил спустя время. Спохватился лишь тогда, когда начал задумываться, зачем же сюда явился. Не сразу, но он обратил внимание, что кто-то довольно похожий тёрся у боковых ворот. Подойдя поближе к выходу, он признал, что это действительно была она — женщина, которой он должен был передать письмо. И описана она была точь-в-точь: в темном пальто и зеленой косынке, а сама вся красная-прекрасная от холодного ветра. Феликс набрался смелости, затем уверенно стал приближаться. Чья-то громкая перепалка разразилась позади, чем заставила его обернуться, и тогда же появившаяся уверенность мгновенно испарилась, как будто её вовсе не было. Мимо по базару прошла абсолютно такая же женщина. Для сравнения Кравцов обернулся к первой, и да, их действительно было не отличить друг от друга, как матрёшек: разве что у одной платок был чуть темнее. Это действительно оказалась масштабная коллизия для Феликса: кого же теперь выбирать и каким образом? Он быстро переводил взгляд с одной женщины на другую, размышляя так быстро, как только мог. Подумав, что незнакомка в более темном платке скроется быстрее, Кравцов мгновенно её нагнал. Прохожая к тому моменту зашла за угол и остановилась, чтобы поправить сапог. Было до ужаса стыдно её отвлекать, но Феликс пересилил себя и осторожно поинтересовался: — Здравствуйте, не подскажете, почём картошка? — Картошка? Какая картошка? Иди отсюда, болезный. Этот разговор подействовал на него отрезвляющим клином. Он явно ошибся, когда подумал, что женщина могла быть партизанкой. Она недовольно обернулась на него, раздувая ноздри от негодования, затем спрятала руки в карманах и поцокала прочь. Вероятно, будь Кравцов поумнее, он бы действительно понял, что она совсем не та, кто ему нужна. Вряд ли она планировала хоть с кем-то заводить разговор, иначе бы такой реакции не последовало. Может, подумала, что он немец, который пытался над ней поиздеваться? Господь Милосердный, Феликс всем сердцем надеялся, что больше никогда её не встретит, иначе испытать давящее чувство позора во второй раз будет по-настоящему тяжело. В какой-то момент он стал обдумывать, в чём же состояла его ошибка. Наверное, в её слишком уверенной походке и неозвученном желании увести за собой. Поэтому Феликс инстинктивно поддался этому влиянию и позволил себе обмануться. Первая женщина такой не выглядела: она в принципе оглядывала каждого встречного, поэтому с Кравцовым они также пересеклись взглядом. А он, дурак, даже не подумал, что искал на самом деле её. Он постарался вернуться, но на прежнем месте искомой партизанки не оказалось. Тогда же Феликс стал переживать, что уже никогда не встретит её. Он обогнул весь рынок дважды, пока наконец не нашёл эту женщину, которая в этот раз уже не скрывала свое превентивное знакомство с Кравцовым. Она смотрела в упор, слегка прищурив глаза, но при этом вид её был довольно безмятежным, словно она была обычной прохожей. Ни немцы, ни даже Феликс не смог бы подумать, что она состоит в подполье. Сперва Феликс осёк себя: вдруг действительно ошибся? Затем решил, что была не была! Он уверенно пересек расстояние, разделявшее их, затем тихо спросил: — Картошка почём? — Для своих — бесплатно, — так же робко ответила женщина и слегка подняла уголок губ в ухмылке. Феликс решил отойти в более безопасное место, а по пути затеять небольшой разговор. Партизанка сразу же приняла правила игры и направилась следом за ним. — Нынче погода не радует. — Как и многое другое, — согласился Феликс, осматриваясь по сторонам. Кажется, слежки за ними не было, хотя Кравцов вполне мог успеть засветиться Русской вспомогательной полиции. — Я сразу же увидела вас по приходе, но вот вы меня нет, — бросила партизанка так тихо, что это мог услышать лишь Феликс. Она даже повернула голову в его сторону и медленно наклонилась к плечу. Выглядело это действительно, как обыденный разговор, но как же тогда Кравцов надеялся, что их никто не слышал! — Ещё осваиваюсь, — искренне улыбнулся он, понимая, что любая ошибка могла стоить им жизни. — Всё придет с опытом. К этому моменту они дошли до очередного поворота, где людей практически не наблюдалось. Ледяной страх окутал Феликса: как же передать письмо незаметно? Он, пряча его в кармане, аккуратно скомкал, затем вытащил кисть и пожал руку партизанке. Она приняла его приветствие, сильно тряхнула и на мгновение задержалась пальцами в его ладони. Затем, невинно улыбаясь, пустилась прочь. Феликс пробежался взглядом по проходившим мимо людям, но никто не обратил внимания на их странную пару. Более того, немцы, изредка прогуливавшиеся по базару, также не смогли заметить что-то из ряда вон выходящее. Либо всё прошло удачно, либо ему всего лишь повезло – заключил Феликс. Теперь настала пора вернуться к Тане и Вильгельму.

* * *

— Что-то ты долго... — Афанасьева возилась в проёме, перенося вёдра с места на место. — Заходил к семье, — в очередной раз недоговорил Феликс. — А что, уже соскучилась? — Ни за что в жизни. Просто помощь нужна. Тогда же он принялся содействовать ей с уборкой, кулинарией и всем сопутствующим. Провозились они с делами до самого вечера. Со стороны улицы каждый час всё сильнее завывал ветер, и Афанасьева каждый раз приговаривала, что не зря Феликс сейчас гостил у них в доме, иначе Вильгельму было бы довольно непросто справиться с уймой работы. Самого фон Райтера не было весь день. Честно говоря, и слава Богу! Этого зазнавшегося гуся он не смог бы сейчас лицезреть. При виде него у Феликса до сих пор просыпались злость и какое-то необъяснимое чувство неловкости из-за вчерашней ночи. Спустя несколько часов Таня вдруг начала собираться, накидывая на себя черное пальто и завязывая на голове серый платок. Выглядела она действительно иначе, чем местные жители: её можно было бы принять за аристократку, так как многие вещи она наверняка получила в знак благодарности от Вильгельма. Что с неё взять? — Куда намылилась? — поинтересовался Кравцов, видя, что она не может управиться с головным убором: ей вечно не нравились проглядывающие волосы на лбу. Зато вон лицо как разукрасила. — Домой. На пару часиков. Не всегда же мне с вами двумя сидеть. Вот она, возможность наконец найти что-то ценное! — А вернёшься когда? Не очень-то и хочется находиться здесь с фон Райтером один на один. Она наконец оторвалась от созерцания себя любимой в зеркале и с некой строгостью в глазах глянула на него. — Когда надо, тогда и вернусь. Вилли уже сказал тебе не лезть на рожон. Хочешь совсем отсюда вылететь? Непроизвольно зачесались кулаки, и он унял порывистое желание поднять на неё руку. Он был воспитан не бить женщин, хотя эту очень и очень хотел. Как только ей дали власть, она тут же захозяйничалась, будто бы жила здесь десятилетиями. Откуда лишь она тут взялась? Откуда она знала этого белоэмигранта? Феликс не стал что-то отвечать и отпустил Таню, как ни в чем не бывало. Затем, когда она уже ушла, он обрушил весь свой гнев на стену. Бил не костяшками, а ребром, но и от этого боль прошлась умеренная. Прождав ради приличия десять минут, Кравцов прошёл к комнате Нинель и Ильи, где находился тайник с ключами: за половицами можно было спрятать что угодно, и счастье, если Таня с Вильгельмом пока не обыскивали дом. Оказалось, не успели! Феликс удачно выудил связку ключей из тайника, крайне довольный своей оперативной работой. Перед тем, как покинуть дом, мама хотела спрятать ключи, чтобы в случае чего не пришлось отдавать их немцам. Даже несмотря на то, что у них уже были свои экземпляры, фрицы могли затребовать всё, что нашли бы при обыске. Поэтому Феликс, посовещавшись с семьей, принял решение спрятать их в надежном месте. Оно, конечно, не то, чтобы было идеально надежным, но раз его не нашли, значит, свою функцию оно пока выполняло. Феликс соскучился по этим ключам. В своё время он отпирал ими баню и запирал комнаты, в которые нельзя было заходить брату и сестре. А сейчас они пылились здесь, не имея своего хозяина, как, впрочем, и сам дом. Долой воспоминания! Кравцов за пару шагов дошёл до комнаты Вильгельма и в нерешительности остановился. Сейчас он совершал преступление, и если его внезапно застанут прямо на месте, простым разговором это не обойдется. Однако в случае чего он постарается придумать любое сносное оправдание. Ключ повернулся, и дверь отворилась. Феликс медленно зашёл, минуя проём. Первым делом он стал обыскивать стол. Бумажек там была куча: в основном, распоряжения бургомистра об обеспечении населения хлебом, о запрете передвижения после определенного времени, о сдаче награбленного и прочая неинтересная ерунда. Затем шли несколько служебных писем на немецком, адресованные, судя по обращению, к Вильгельму. За ними обнаружились письма самого Вильгельма на таком же немецком. Феликс стал внимательно изучать его почерк, но ничего не понял из написанного: был бы здесь хоть один советский переводчик... Вдруг здесь уже было что-то важное? Феликс отбросил эту мысль: нереалистичный сценарий. Кто вообще станет прятать важные документы среди груды других? Будь Кравцов на его месте, он предпочел бы найти укромное местечко, куда никто не станет заглядывать. Тут же пригнулся и подполз к кровати: вдруг бы улыбнулась удача? Но нет, приклеенных записок к кровати не оказалось. Ничего интересного не нашлось и в тумбе рядом, где раньше Феликс хранил школьные принадлежности. Теперь там лежала какая-то одежда и женское нижнее белье. Кравцов понимал, что рано или поздно найдет нечто подобное, но унять жар с щек всё равно не смог. Он молниеносно захлопнул ящик и стал обыскивать другой, но тот оказался совершенно пуст. Даже потайного дна не обнаружилось, какая досада! Затем Феликс приник к полу, пытаясь найти любую неровность в досках: вдруг фон Райтер воспользовался его же методом? Пару половиц он попытался потянуть на себя, но они были наглухо прибиты. Значит, тайник явно не здесь. Где же тогда он мог спрятать те документы, которые так тщательно собирал в кухне? Феликс попытался посмотреть на всё его логикой, хоть и знал фон Райтера крайне плохо: в случае, если вдруг нагрянут немцы с проверкой, конечно, они сразу же обнаружат всё, что здесь припрятано. Даже нишу в полу. Оставлять доказательства вины на рабочем столе — это, прежде всего, неумение шифроваться, а также полный идиотизм! Наверняка существовало иное место для этих документов. И это была явно не мебель на полу. Феликс поднял голову и посмотрел на люстру: плафоны были пустыми, значит, там также ничего нет. Осмотрел пространство за зеркалом: пустота. Решил подойти к окну, ни на что не рассчитывая. Бегло осмотрел и снова разочаровался. Однако на выходе из комнаты он вдруг снова присмотрелся к раме. И вдруг будто ударили обухом по голове: в детстве Кравцов любил прятать всякие безделушки в расщелину в окне. Вдруг там что-то есть? Расщелина находилась довольно высоко, и её совсем не было видно невооруженным глазом. Даже если бы кто-то решил исследовать окно, то не обратил бы внимания на место, куда можно было спрятать что-то очень тонкое. Феликс понимал, что ничего не вытащит пальцами, поэтому, быстро отыскав на кухне большой пинцет, вернулся к окну и стал медленно просовывать инструмент в расщелину. Сперва на подоконник упали фантики от конфет и клочки бумаги, но затем пинцет зацепился за что-то большое. Кравцову пришлось приложить некоторые усилия, чтобы достать на свет сложенную пополам фотографию. Он тотчас вернул всё обратно, разгладил постель, внимательно осмотрел комнату и вышел, в конце заперев на ключ. Как только он спрятал связку за половицей и закрыл свой тайник, входная дверь шумно хлопнула. Вскочив, как ужаленный, Феликс немедленно выбежал к Тане, чтобы её встретить. Однако там его ждала вовсе не она, а вернувшийся после смены фон Райтер. Он прищурил глаза от недовольства, но ничего не сказал, берясь за тактику тотального игнорирования. Ничего страшного, ведь и Феликс тоже привык делать вид, будто этого белоэмигранта не существовало. Он разделся, вновь кинул китель к Феликсу, ожидая, что он его повесит. Глядясь в зеркало, поправил рубашку и галстук. На мгновение Феликс уставился на него: да он же ничем не отличался от Тани, такой же самовлюбленный павлин! Что, если их двоих хотя бы ненадолго оставить без своего отражения? — Таня дома? — единственное, что спросил он довольно сухо. — Нет, ушла домой, но скоро вернётся. — Ясно. Вильгельм схватил свой чемодан, затем направился к кабинету. Феликс не мог сейчас от него отвернуться, потому что жутко испугался: вдруг фон Райтер что-то заподозрит? Все действия, шедшие у него одно за другим, выполнялись так медленно, что Кравцов успел испытать приступ паники. Но вот Вильгельм отпер дверь и зашёл в комнату, даже не оглядываясь вслед, хотя наверняка подозревал, что за ним пристально наблюдали. К моменту, когда он мог посмотреть назад, Феликс уже сбежал в кухню, пытаясь вернуть себе утерянное дыхание. Ежели Вильгельм так хорошо спрятал эту фотографию, значит, он нескоро полезет её доставать. А за это время можно успеть придумать сотню оправданий, куда она исчезла. В его комнате было необычайно тихо. Даже если бы Феликс захотел узнать, выискивал ли что-то фон Райтер, он бы не смог этого сделать. Но нужно было немедленно что-то предпринять, иначе рано или поздно Вильгельм обнаружит, что его обыскивали! Кравцов уверенно преодолел расстояние до кабинета и с силой постучался. Ему никто не ответил, и Феликс закусил губу, переживая, что сейчас всё раскроется. Не успел он сменить мысль, как дверь открылась. Вильгельм выглядел довольно раздосадованным. В руках он держал рубашку, а на обнаженном плече висел галстук, который он не успел убрать. — Таня просила передать, чтобы ты её не ждал и сразу садился ужинать. — Если это всё, то больше мне не надоедай. Дверь тут же закрылась перед его носом. Получается, он вовсе не исследовал комнату, а просто-напросто переодевался? Феликс потер лицо руками: ну что же за день такой?! Он решил улечься на диване, чтобы хотя бы ненадолго забыть об этом конфузе. Главное, что он нашел то, что ему необходимо.

* * *

Ему снились странные сны. В какой-то из них он беспрекословно поверил. Там Феликс вернулся в свой дом, как обычно, но в столовой его уже ждала заплаканная Таня, а рядом с ней сидел Вильгельм, излучавший презрение к вошедшему. Он мгновенно стал расспрашивать Феликса, что же он делал днём, и почему фотография, спрятанная в расщелине, неожиданным образом исчезла. Кравцов тотчас ушёл в оправдания и ответил, что даже не слышал о какой-то фотографии и уж тем более о том, что она где-то спрятана. Но вон Райтер ему не поверил. Он, хлопнув рукой по столу, встал и, подойдя к Феликсу, ударил кулаком. На этом моменте он как раз проснулся и закричал, поскольку оказалось, что это именно Таня трепала его за щеку. — Кошмары? — Вроде того, — с облегчением выдохнул он и приложил руку ко лбу. Тем временем за окном уже была настоящая темень, а это значило, что он проспал несколько часов, мечась из одного жуткого сна в другой. На удивление он даже не просыпался и не слышал никаких посторонних звуков, пока его не разбудила Таня. — Пошли есть, — добродушно предложила она и ушла. Феликс потянулся, встал и заметил на столе книгу, которой не лежало здесь, когда он засыпал. На кухне Таня уже подготовила всё к ужину и стала выжидать, сидя на стуле. — Как у тебя дела? — спросила Афанасьева, как только он пришел. — Не очень. Хочется домой. — Скоро морозы прекратятся, и тогда можешь возвращаться. Думаю, твои уже сильно соскучились. Кравцов согласился: представлять, каково им там без него, было довольно печально. — Мои тоже не видят меня днями, но я стараюсь каждый раз им что-то приносить: хоть чем-то радовать. — С кем они находятся, пока тебя нет? — Феликса очень интересовал этот вопрос. Он сел за стол: сегодня Таня приготовила мясо — поистине королевское блюдо по нынешним временам. — С моей матерью. Я не стану оставлять их одних: мало ли что может приключиться. — Значит, немцам ты не доверяешь? Таня поняла, к чему он клонил. — Не все такие, как Вилли. Он исключение из правил: даже если тебе кажется, что он ничем от них не отличается, значит, ты не видел, что творят другие немцы. Разумеется, он ей не поверил. Раб всегда будет хвалить своего хозяина, чтобы не лишиться крова. — Чем же он лучше? — ради интереса задал вопрос Феликс и повернулся к проёму: надеялся, что рядом не будет маячить фон Райтер. Проследив, куда направился его взгляд, Таня поспешила успокоить: — Он у себя в кабинете, так что не бойся, — она ненадолго замолчала, обдумывая, что же ответить и как его захвалить, затем начала сравнение. — В первую очередь, давай начнём с того, что Вильгельм никого зазря не убивает. Феликс сразу же хмыкнул: — Зазря? Это как? Если ты комсомолец или красноармеец, то для них ты уже преступник. Значит, это может считаться, как не «зазря»? — Да нет же, — протянула она. — Это значит, что Вильгельм в карательных операциях не участвует, как, например, Русская полиция. Он может находиться в патруле, но никогда не выносит приговор оружием. — Тоже мне, — фыркнул Кравцов. — Это всё равно его не обеляет. — Ну хорошо. Видимо, тебе безразлично, какой человек перед тобой. Выходит, если он не советский гражданин, значит, он по умолчанию преступник? У Феликса от изумления расширились глаза. — Ты сейчас серьёзно, Таня? Их вообще не должно здесь быть! Ни хороших, ни плохих! — Допустим, — отмахнулась она, чтобы не раздувать спор. — Во-вторых, Вилли часто помогает детям и никогда не ругает, если они украдут буханку хлеба из грузовика. — Ну хоть за это ему большое спасибо! Феликс продолжал изводить Таню ироническими замечаниями, потому что не мог поверить, что она городила такую чушь. Более того, она возводила её в абсолют, пытаясь оправдать всё то, чем занималась эта поганая шушера. — Его таким сделала жизнь, и если тебе не повезло, что он вот так высокомерно к тебе относится, это не значит, что он плохой человек. До неё было не достучаться. Таня верила в какую-то свою единственную правду. — Например, — продолжила она, — в канцелярии его все любят. Молодые девчонки вешаются на шею и зовут на свидания, хотя он просто вежлив с ними. Жаль, что дома у него настроение чаще всего паршивое... — Потому что хозяйство не его, вот и бесится, — уверенно выдал Феликс. — Вполне ожидаемо услышать такое от тебя, — Таня театрально изогнула брови и ухмыльнулась. — А девчонки вешаются, потому что, видимо, кандидатов поприличнее нет. Всем сердцем их презираю за такие знакомства. — Делай, что тебе нравится. Они всё равно тебя не услышат. — Ты же слышишь, — он вперил свой взгляд в нее. Лицо Тани несколько побагровело. — Гадёныш, — бросила она незло, зная, что он мог так пошутить. Однако Кравцов был вполне серьёзен. — Так у вас что-то вроде отношений? — На этот вопрос отвечать не буду, так что даже не пытайся меня разозлить. — Значит да, — улыбнулся он, откидываясь на спинку стула. Мясо уже было съедено, так что оставалось время для таких вот нелепых разговоров. — Лучше растопи на ночь печь. На этом Афанасьева закончила их увлекательную беседу и проследовала в кабинет Вильгельма. Жаль, ведь Феликс хотел о многом её спросить: пока что узнавать об этом белоэмигранте было относительно легко, да и сама Таня шла на контакт, не подозревая, что в какой-то момент может сболтнуть лишнее. Она ведь всегда была в себе уверена, а такие люди чаще всего совершают ошибки, прокалываясь во всяких глупостях. Вот и Кравцов ждал, когда это случится, чтобы первым делом вся информация оказалась на столе у Ермакова. Выполнив все свои задачи, Феликс расслабился и с невероятной заботой посмотрел на диван. Вероятнее всего, завтра он уже вернется домой к близким людям и перестанет так злиться из-за проделок фон Райтера. В эту ночь снова было неспокойно, потому что летала авиация, но громких взрывов слышно не было.

* * *

Несколько дней ему всё же пришлось провести с этой парочкой. Сильно в этот раз они его не донимали, да и Вильгельм приходил под ночь, поэтому Феликс оставался вместе с Таней целыми днями. Честно говоря, время без фон Райтера было лучшим. Он мог делать, что хотел: даже хозяйничал в доме, как будто бы всё было, как прежде. Афанасьева особо этому не препятствовала: главным условием для неё по-прежнему оставалось не заходить в чужие комнаты, которое он исполнял без нареканий. Кравцов практически не выходил на улицу, поскольку морозы продолжались, а город превращался в сплошное снежное месиво. Феликс предпочел этому разбавленное кипятком варенье и вид из окна изнутри. Спал он гораздо лучше, чем дома, и Кравцов это объяснил энергией родного места: здесь он прожил всю жизнь, поэтому знал все уголки и чувствовал себя в безопасности. Конечно, у прабабушки Оли было не хуже, к тому же сейчас там собрался целый семейный скоп, но это место для него было непривычным, неродным: он не учил здесь уроки, он не приглашал друзей домой, он не заставал уютные вечера с родителями. Зато там была прабабушка, которая кормила его пирогами, вязала носки и читала газеты. А здесь, даже несмотря на наличие вредного белоэмигранта-паразита, он засыпал, как младенец. Вечерами Таня уходила к фон Райтеру: зачем только она пыталась скрывать, что их связывало нечто большее, чем простое общение? Феликс не дурак, он всё понимал, в том числе и то, что бывает между мужчиной и женщиной, тем более в одной комнате. Бог с ней, пусть дальше оправдывается, для Феликса это не имело ровным счётом никакого значения, поскольку он лишь проявлял любопытство, и ничего более. Найденную фотографию он ещё не раскрывал: хотел сделать это, когда вернётся домой, поскольку рядом кто-то всегда стоял над душой. Тем не менее его желание всё знать было таким распирающим, что ему было тяжело ему противостоять. Феликс уже скучал по подполью. С тех пор, как он передал письмо партизанке, с ним никто не связался. Временами он переживал, что провалил задание и сделал всё наперекосяк, но затем успокаивал себя тем, что если бы что-то пошло не по плану, ему бы уже об этом доложили. Тем более Вася слыл человеком честным, поэтому обязательно пришел бы, чтобы разобраться в ситуации. Осталось лишь дождаться нужного часа.

* * *

Через пять дней морозы прекратились, и температура наконец устоялась. Кравцов успел позабыть, что же такое свежий воздух и городские сплетни. С прекратившимися холодами его помощь была больше не нужна. Хорошо, что они позволили ему сбегать домой и прихватить с собой кое-какие вещи, а также попариться в бане. Однако выбегать на эту холодную улицу после купания было занятием не столь уж и приятным. По вечерам Феликс обычно читал книги, либо слушал, как Таня разговаривала с фон Райтером. Сама она редко инициировала разговор, поэтому довольствовался Кравцов только слухами, шедшими между ними. И вот, на пятый день его отправили домой. Даже не попросили зайти на рынок, как обычно, поэтому Феликс, быстро собравшись и бросив короткое «До встречи» направился к своему дому. Он страсть как желал раскрыть фотографию, но пока что берёг последние крупицы самообладания. Снегом замело большую часть дорог, а на крышах домов появился белый покров. Перебираться через сугробы было непросто, потому что тротуары никто не чистил, и спасали Феликса исключительно протоптанные кем-то дорожки. На улице не было ни души. Вряд ли кому-то хотелось гулять в такую погоду. Максимум, могли топить печи дома, чтобы не умереть от холода. А для улицы силы нужны, ресурсы. Большая часть населения страдала еще и от голода, поэтому просиживала время в помещениях, если не было нужды где-то работать. Дома Феликс всех поприветствовал. Даже мама была дома. Минуя всех, он прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Тут же вытащил фотографию из кармана брюк и раскрыл. На него смотрела неизвестная молодая девушка с кудрявыми волосами. Нос её был с горбинкой, а глаза даже с фотографии отливали углём. На обратной стороне значилось «М.». Ничего более Феликс не увидел, хотя применил все аналитические способности, чтобы разгадать тайну этой фотографии. Не было никаких догадок. Единственное что, девушка была не немкой. Возможно, наоборот, даже еврейкой. Вдруг Кравцова обмануло его чутье, и это была его дальняя родственница? Всё-таки, фотография не новая: кто знает, сколько она там пролежала, прежде чем он её нашел? Тем не менее эту находку стоило показать партизанам и ни в коем случае его семье: он снова спрятал её в кармане. Тогда же кто-то к ним постучался. Кравцов сильно удивился, ведь в последний раз к ним заходили лишь в начале оккупации. Мама немедленно побежала открывать двери, затем впустила гостя. Феликс сразу же вышел из комнаты и увидел Гончарову, проходящую в их кухню. — Привет. А что ты тут делаешь? — Кравцова поразило, что Алла действительно решила к ним наведаться. Легка на помине, как говорится! — Зашла всех проведать. Сам знаешь: времени в последнее время не так уж и много. — Не слушай его, проходи, Аля, — заботливо произнесла мама, и партизанка села за стол. Сестра принесла ей угощения, а брат синхронно поставил чайник. Затем оба ушли в комнату, зная, что мама их всё равно выгонит из кухни. Феликс устроился рядом с Гончаровой, а мама принялась возиться с едой, как и делала это, когда вернулся Кравцов. — Как у тебя дела? — спросил он полушёпотом, чтобы не привлекать внимание мамы. — Вася приглашает тебя сейчас на квартиру, — очень тихо прошептала она, едва двигая губами, затем прочистила горло. — Бывало и хуже. Тётя Наташа, а вы как поживаете? Что у вас нового? Она, стоя к ним спиной, тяжко вздохнула. — Ничего интересного, моя дорогая. Пытаемся жить, как раньше. — Разве это возможно? — с грустью в голосе отозвалась Алла. — Ночью страшно от авиации, днем от немцев. Никуда не деться, нигде не найти укромного уголка. — Ничего не говори... В крайнем случае приходи в гости на ночь. Можем вместе дружно бояться в подвале. Конечно, говорить такое было для мамы дико. Феликс это понимал. Но, зная, в каких условиях жила Алла вместе с тётей Нонной, а главное с кем — Феликс испытывал сильное жжение в области груди, в то время как желудок крутило узлом. То была ненависть, подпитывающаяся с каждой такой новостью про немецкие бесчинства. Когда чайник закипел, Феликс налил кипяток в стакан. Мама тем временем вытащила засушенные листья ягод и добавила в воду. Дала распоряжение подождать, чтобы чай настоялся. После этого оставила их одних, выйдя для того, чтобы убраться во дворе. Как только входная дверь захлопнулась, Феликс стал задавать наводящие вопросы: — Меня же не собираются выгонять? Я правильно определил партизанку? Было ли что-то новое за эти дни? Алла обернулась всем телом, пройдясь взглядом по комнате, затем слегка пригнулась и поставила локти на стол: — Все ответы дам по пути. Но пока скажу, что всё идет, как надо. Феликс облегченно выдохнул. — Я боялся, что натворил делов. Пока был в рабстве у этих двух, постоянно думал о своём проколе. Благо, что обошлось. Алла выглядела понурой, словно что-то уже успело испортить ей настроение. — В чем дело? Что-то случилось? — посерьезнел Кравцов. — Это пустое. Ничего важного. — Не сказал бы. Дело в немце, который у вас поселился? — неожиданно вырвалось у Феликса, и он сто раз пожалел, что заикнулся об этом. Она, широко распахнув глаза, уставилась на него, затем и это ей стало безразлично, судя по вернувшейся грусти в лице: — Откуда ты... Впрочем, неважно. Да, проблема в нём, — Алла наконец сделала глоток ароматного чая. — Вкусно. — Что он натворил? Его давно пора прихлопнуть, как мошку! Почему-то Кравцов не хотел слышать ответа на свой вопрос, но Алла нерешительно заговорила. — Он заставляет меня отправиться с ним в Германию. Сказал, что если я откажусь, он убьет маму и расстреляет соседей... Феликс видел, как сильно ей хотелось расплакаться, но она изо всех сил сдерживала себя, чтобы не проявить копившуюся неделями слабость. — ... дал время в два месяца. Чтобы я успела со всеми распрощаться и подготовиться к отъезду. — Вот же сволочь! А партизаны об этом в курсе? — Ещё нет. Я не имею представления, как донести им эту новость, — Гончарова ещё сильнее нахмурилась: уголки губ опустились, а подбородок стал чуть подрагивать от переживаний. — Слушай, мы обязательно что-нибудь придумаем. Нам нельзя такое замалчивать, понимаешь? — Феликс хотел было похлопать её по плечу, но их разговор резко прекратила мама, вернувшаяся с улицы. Феликс улыбнулся ей, как ни в чем не бывало. — Я провожу Аллу до дома. А потом сразу же обратно. — Уже уходите? Ну хорошо, Феля, — запыхавшись, ответила мама. — Алла, передавай привет Нонне. — Обязательно! Уверена, ей будет лестно знать, что вы о ней не забываете. Засим распрощались, и Феликс помог Алле одеться. Добрую часть пути они молчали, проходя мимо таких же незаметных людей, уставившихся в снег, словно там показывали какое-то представление. Пару раз Феликс порывался начать разговор, но совсем не знал, с чего же начать. Ему было необычайно жаль Аллу, поскольку она была одной из тех, кто непосредственно столкнулась с немецким гнётом. Что уж Феликс в сравнении с ней? Он не женщина — откуда ему знать, каковы эти фашисты на самом деле в отношении советских дам? — Как ты узнал, что он с нами живет? Моя мама тебе проболталась? — решилась Алла на серьезный разговор. Говорила она так, словно бы всеми фибрами души осуждала мать за её длинный язык. — Я заходил в гости, — ответил Кравцов, пожимая плечами. — Думал, что найду тебя дома, но в итоге столкнулся с твоей мамой. Она и поведала, что помимо вас двоих здесь гостит ещё и этот... дармоед. — Вот не люблю я иногда её болтливость. — Значит, не хотела ставить нас в известность? — переменил тему Феликс. Его тон стал гораздо более строгим. Кравцов повернулся в сторону, но заметил лишь то, как Алла отвернулась в ответ, не желая смотреть на него. — А если да? — воинственно воскликнула она. — Что, если я не хочу впутывать ни тебя, ни Васю? Может, это сама судьба дала шанс разобраться с немчурой, а вы станете перекрывать мне воздух своей помощью? Кравцов не понимал причин такой отчаянной злобы. Что же такого он ей сделал? Почему она так яро отказывалась от чьих-либо попыток содействовать? — Ничего с нами не случится, — Феликс посмотрел по сторонам, убедился, что поблизости никого не было, и понизил голос до шепота. — С партизанами уж тем более. Почему-то ты считаешь, что в твоём случае работает правило «один за всех», но забываешь, что есть и другое: «все за одного». И раз уж это стало известно, то давай решать проблемы по мере поступления вместе, но никак не в одиночку! Наконец она подняла на него взгляд, полный слез. Феликс несколько присмирел от её несчастного вида и не придумал ничего лучше, как ободряюще схватить подругу за плечо. Она тут же вздрогнула, но не отстранилась. — Мы всё решим, иначе зачем тебе нужны друзья, Аль? Я лично пинком под зад этого немца сброшу в залив. Мы ему тёмную устроим, и он пожалеет, что вообще умеет говорить. Она, шмыгая носом, тихо засмеялась. Феликс в этот момент поднял голову к небу: сегодня было солнечно и уютно! Не только на улице, но и в душе что-то засветилось, смешалось. — Вот видишь. Так что нос не вешаем и идём дружно жаловаться вышестоящим. Кравцов отстранился, ещё раз вгляделся в лицо Аллы, и она благодарно ему кивнула. Хоть она и была раскрасневшаяся от слёз, но это нисколько не портило её вид. — Спасибо, Феликс. Я и забыла, что ты тоже бываешь себе на уме. Он посмотрел на неё с немым вопросом, явно ожидая пояснений. — С начала войны ты сильно переменился. Я думала, ты больше не умеешь быть таким добрым, ответственным и чутким к чужой беде. Всё сказанное Аллой приятно откликнулось в душе. Затем ужасно больно кольнуло в сердце. Неужели он действительно изменил себе, изменил своей натуре? Если бы не Гончарова, Кравцов бы никогда не подумал, что люди имеют свойство меняться. Вот, например, мама. Что в детстве, что сейчас — один человек. Или отец — сколько себя помнил, Феликс всегда знал, что он строгий, хоть и сильно любящий. А он сам? Кем же был Феликс? Он поджал губы. Получается, с этим немецким вторжением умерли не только люди — умерли их воля и характер. Ведь, судя по всему, то, что таганрожцы никогда друг на друга не смотрели, уже весомо говорило на этот счет. Да и Феликс был не лучше: совсем его затравили, как несчастного зверя! Настолько, что он и думать перестал сопротивляться. Благодаря Алле он немного об этом задумался, потому что ему действительно стало досадно за себя нынешнего. Возможно, будь сейчас мирное время, его жизнь круто бы развернулась в ином направлении. Однако сейчас он довольствовался тем, что имел. Хорошо, что хоть дом их окончательно не забрали, а нынешние хозяева оказались не такими мерзавцами, как можно было подумать в начале. Да ещё и эта попытка обелить фон Райтера... Зачем всё это Тане? Для чего ей менять его представление о Вильгельме? Этот человек и палец о палец не ударит, чтобы кому-то сделать лучше: он, скорее, заставит других угождать ему, что сейчас и происходило. И Афанасьева — вовсе не исключение, хотя иногда хотела думать иначе. Она такая же безвольная крепостная на побегушках у своего помещика. И иначе, чем с крепостным правом, Феликс эту ситуацию сравнить не мог: он наслушался слишком много всего от бабуль про это несправедливое и ужасное время. Пусть его проклянут, если он вдруг станет видеть в Вильгельме человека, а не скот. Потому что если это время настанет, значит, Феликс сдастся фашистским захватчикам. — Эй, о чем думаешь? — ласково спросила Алла, слегка дергая за рукав ватника. Тогда же Кравцов вздрогнул от неожиданности. — Да так — пустое. Давай лучше поговорим о... Сказал он и замолчал. Всё потому, что впереди замаячили две крайне знакомые фигуры. Приглядевшись к мужчине, заметил, что он выше ростом, с идеальной выправкой, бахвалился немецкой формой. Рядом с ним шла женщина на каблуках, ростом явно более низкого, закутанная в черное пальто. — Да это ж эти, на одну колодку! Таня и Вильгельм. Гончарова заметно воодушевилась этой новостью. — Правда что ли? Этот слева, который ещё руки в карманы убрал, тот белоэмигрант? — Он самый, — неудовлетворительно признал Феликс, закатив глаза. — А справа небезызвестная Таня, которая постоянно доводит тебя до трясучки? — Что значит «до трясучки»?! — возмутился Феликс. — Просто любит давить на больное. Она-она самая. — А давай проследим за ними? — вдруг предложила Гончарова, с надеждой поворачиваясь к нему. Будь Кравцов один, он бы немедленно ушёл в сторону, чтобы не идти с ними по одной улице. Но сейчас, когда рядом находилась Алла, было глупо отказывать в такой заманчивой идее, потому что любопытство проснулось уже и у Феликса. Он согласился на эту безумную и крайне опасную затею.