Чужое небо над нами

Таня всё-таки поделилась информацией за пару плиток шоколада. Она рассказала, что фон Райтер действительно серьёзно злился, но, поскольку он доброй души человек, а для Тани он добр вдвойне, он решил оставить Феликса на некоторое время и понаблюдать за его поведением. Если он станет дерзить и вести себя неподобающе, тогда погонят кочергой, куда глаза глядят. Если же будет паинькой, то, быть может, позволят остаться. Когда Афанасьева так говорила, то было очевидно, что либо она ничего не спрашивала, либо повторяла то, что говорила ранее. Впрочем, ничего страшного не случилось. Хотя бы не забрала очередную драгоценность, и на том спасибо! Оказалось, что Люба ушла с рынка. Тетя Нонна ещё продавала, но хотела перебраться в деревню, чтобы торговать там, поскольку в городе из местных никто не мог расплатиться. Но делать это она собиралась уже после зимы, когда раздобудет тачку, а сейчас надеялась, что хотя бы продержится до весны. Таня была недовольна, что обстоятельства складывались таким прескверным образом. Никаких больше остатков зелени, никаких овощей и фруктов. Все заканчивалось: оставались картошка да хлеб. Благодаря зарплате Вильгельма ещё яйца и молоко. Иногда даже мясо. С каждым днем Феликс брал с собой всё больше и больше денег, поскольку цены росли, как на дрожжах. Вот и в этот раз вернулся почти что с пустыми руками, на что Афанасьева недовольно развела руками. — Никакого толку от тебя, Кравцов! — донимала она. — Если бы пошла я, то вернулась бы с полной корзиной. — Ну так иди, кто ж тебя держит, — огрызнулся он. — Твоё присутствие здесь, — ловко выкрутилась Таня Он начал недовольно бубнить и выполнять сегодняшние дела. Сегодня должна была как раз состояться встреча у Васи на квартире, и она заметно придавала ему сил. Кравцов ещё не знал, чем ему предстоит там заниматься и кто будет в составе отряда, но считал, что это уже хороший знак. Поэтому стенания Тани его не особенно волновали. Пару раз она порывалась выяснить, почему этим днем он довольно степенен, но Кравцов довольно улыбался и менял тему. Как только пришёл Вильгельм, они разминулись, и Феликс отправился по адресу Гордеева. Если уж Афанасьева так волновалась на этот счет, вполне могла проследить: кто ж ее, хитрую, знает. Поэтому Феликс петлял и петлял, пока, в конце концов, не добрался до квартиры Васи. Преодолев лестничные пролеты, постучался. Гордеев, как и всегда, словно ждал на пороге и тотчас открыл, запуская в коридор. Пахло алкоголем, и этот запах заметно вскружил голову Феликсу после холодной улицы. В руках Васи немедленно оказался стакан водки. — Пей до дна! — приказал он Феликсу. — А закусить? — На! Он передал ему что-то похожее на кусок хлеба, источавший аромат гари. Вероятно, приготовлен из той самой злополучной пшеницы из сгоревшего амбара. — На касторовом масле из кожвен завода. Вкуснотища. Феликс, закусив, тут же залпом выпил до дна. Обжигающая жидкость тут же прошла через горло. Кравцов принялся покашливать, не готовый к такому жестокому удару с порога. — А теперь идём, — сказал Вася, придерживая гостя за плечо. Они снова оказались в гордеевской гостиной, где уже находились знакомые ему лица с прошлого вечера. Исключение составлял разве что отсутствующий Ермаков, но его место заняло новое полноватое лицо с хитрыми глазами. Вася представил его «товарищем Гребнёвым». Феликсу показалось, будто бы он уже слышал это имя от Васи, но не смог припомнить, где именно. Вероятно, из-за волнения он о многом позабыл. В какой-то момент взмокли руки, не знавшие, чем же себя занять. — Присаживайтесь, товарищ Кравцов. Тогда же начался второй допрос. Феликс и не помнил к его окончанию, что они обсуждали: голова была такой пустой после водки, что часть разговора просто-напросто вылетела из головы. А обсуждали многое: кто родители, партийные ли люди, чем занимались по жизни, каких религиозных взглядов придерживались. Что-то спрашивали за Нинель и Илюшу, но Кравцов совершенно не мог вспомнить деталей. Затем начали досконально изучать его биографию: где учился, куда поступал и кем работал. Очень тщательно опрашивали по белоэмигранту, и на мгновение у Феликса сложилось впечатление, будто бы он им гораздо интереснее, поэтому Кравцова приняли в отряд исключительно ради слежки за ним. Затем в ход пошёл нервный смешок: он слишком много начал думать о неважных вещах. Несмотря на обстановку, товарищ Гребнёв ему понравился за счет своей простой, но при этом крайне харизматичной натуры. Он часто шутил и давал между делом одобрительные замечания. Цепляя на нём взгляд, Феликс совсем не видел обращенные к нему лица вокруг, и это его отчасти успокаивало. Закончив с основными вопросами, товарищ Гребнёв откинулся на спинку стула, а Вася тем временем задёрнул шторы. В тот же миг исчез свет, зажглась свеча, принесенная кем-то и вложенная в руки замрука. Тогда же и его лицо преобразилось: носогубные складки углубились, а глаза и лоб ярко подсветились. — Пускай одна свеча будет при мне, а Алла другую рядом подставит, чтобы тебе было видно. Дай свою клятву партизанскую. Чтобы услышали все, кто здесь находится. Вася одним движением протянул к его лицу бумагу с текстом. Феликс, испытывая некую заинтересованность от таинственности столь долгожданного момента, тотчас выхватил её. Он стал громко и выразительно читать: — Я, Гражданин Великого Советского Союза, верный сын героического русского народа, клянусь, что не выпущу из рук оружия, пока последний фашистский гад на нашей земле не будет уничтожен... Глаза его загорелись от волны гордости и некоего азарта, когда, сидя в этой полутемной комнатушке и слыша дыхание других, он заряжался от них энергией и силой духа. — ... За сожженные города и села, за смерть женщин и детей наших, за пытки, насилия и издевательства над моим народом я клянусь мстить врагу жестоко, беспощадно и неустанно. Слышно лишь уверенный голос Феликса: он постарался взять себя в руки, поскольку эмоции от прочитанного стали понемногу им овладевать. — Кровь за кровь и смерть за смерть! Я клянусь всеми средствами помогать Красной Армии уничтожать бешеных гитлеровских псов, не щадя своей крови и своей плоти, — Феликс сделал небольшую паузу. — Я клянусь, что скорее умру в жестоком бою с врагом, чем отдам себя, свою семью и весь советский народ в рабство кровавому режиму. Коли не по своей слабости, трусости или по злой воле нарушу свою присягу и предам интересы народа, пусть умру я позорной смертью от руки своих товарищей. Он закончил. В комнате по-прежнему стояла мёртвая тишина, как будто бы никого тут, кроме Феликса не было. Уж не сошёл ли он с ума? Кто-то тихо кашлянул, и тогда Кравцов осознал, что всё это время рядом были партизаны, живые люди, те, кто могли стать для него верными товарищами. Алкоголь уже выветрился, поэтому Кравцов залился краской от неудобности такого момента: заигрался, как будто на сцене выступал. Но Гребнёв отреагировал гораздо проще, чем мог ожидать Феликс: он лишь по-детски улыбнулся и хлопнул себя по коленке. — Ждём от вас, товарищ Кравцов, верной службы. И чтобы ресурсы врага вы истощали также смело, как и мы. Феликс кивнул: он был исполнен неумной гордостью от новообретенных товарищей по службе. Рядом послышался знакомый женский голос. Оказалось, заговорила вчерашняя гостья Романчук. — Поздравляю! Сомневаться мы не сомневались, но было бы грустно, если бы не пришел, — она сложила руки на груди. Рядом с ней заговорил и уже знакомый ему товарищ Новиков. — Это ты сейчас радуешься. А как задание получишь, то посмотрю на тебя, товарищ Кравцов. — Что за пессимизм? Любые средства хороши в борьбе против врага! — вклинилась Алла. — Всё в порядке! Нисколько не задеты, а только рады такому пополнению, — тут же ответил Сеня, будто защищаясь. — Вот и славно, теперь пора обсудить некоторые проблемы, — громко хлопнув, декламировал Гребнев. Тогда же Вася, взяв Феликса под мышку, увёл его на кухню. Тихо проболтался, что будущее и первое настоящее задание должно оказаться для него котом в мешке. — Может, вы просто мне не доверяете? — Ты клятву дал, конечно же, доверяем, — мгновенно принялся разубеждать Вася. — Но такой уж нрав у заврука нашего. Я, чтобы ненароком ничего не узнать, тоже с тобой останусь. Тогда же Гордеев, вспомнив о чем-то важном, полез в холодильник, чтобы позже достать оттуда немного холодца, от вида которого у Феликса проснулся звериный аппетит. — Где ты это... — Ничего не говори. А то узнаешь и тоже захочешь его достать. Такие закуски сейчас были роскошью. Феликс с удовольствием хотел раздобыть себе такой же кусок, чтобы принести домой. Жаль, что Вася, зараза такая, загодя об этом догадался. — Будь по-твоему. На вкус этот холодец оказался самым вкусным из всего после пресных лепешек и любых блюд Тани. Ничего вкуснее после начала оккупации он ещё не ел. Не успел он начать заискивание перед Васей, чтобы узнать секретный источник этого великолепного холодца, как его позвали обратно. В тот момент Гордеев успел накрыть тарелку полотенцем. В проёме гостиной он остановился, снова собрав на себе все пары глаз. — Ступай, садись на стул или ковер, как удобнее. Феликс предпочел первое, и когда он удобно устроился, Гребнёв наконец заговорил. — Все определились с тем, что будут делать? — партизаны кивнули. — Замечательно. Тогда, товарищ Кравцов, на тебя ложится ответственная задача. Необходимо передать послание. Непосредственно в день операции наши партизаны проведут инструктаж. Сейчас же слушай внимательно. Лекция длилась долго. Феликс этим временем активно слушал и задавал вопросы, чтобы в случае чего быть готовым к любой неожиданности. К его облегчению, Гребнёв со спокойствием удава отвечал на всё, даже на самое глупое и несуразное. Когда встреча закончилась, мужчины пожали ему руку, а женщины похлопали по плечу. Теперь некоторую часть команды он знал в лицо: в группе состояли Алла Гончарова, Валя Романчук, а среди мужчин затесались Сеня Новиков, товарищ Гребнев, чье имя он не успел узнать, Вася Гордеев и ещё один неизвестный партизан, с которым ему предстояло в дальнейшем познакомиться. Конечно, не стоило забывать и про зачинщика всего партизанского движения – про Сергея Ермакова. Судя по всему, человек он был довольно занятой, но беды в этом не состояло: Феликс постарается не оплошать перед ним.

* * *

Вечером Феликс учил играть Илюшу в одну настольную игру. Исполнил, всё-таки, своё обещание окультурить их. Нинель сперва с увлечением за ними наблюдала, но потом, поняв, что она не будет активным игроком, отвлеклась на тряпичные куклы, бегая с ними по комнате и тихо открывая им свои секреты. Невинное дитя. Затем помог бабулям подготовиться ко сну, а сам остался в кухне. Мама в эту ночь также уснула рано, поэтому Феликс остался чаёвничать один. Конечно, он жалел, что рядом не нашлось близкого друга, которому можно было бы открыться и рассказать о чем-либо в эту холодную январскую ночь. За неимением дел он снова стал читать книги, а через несколько часов благополучно заснул. Разбудили его вопли, и сперва Кравцов прикрикнул на детей, носившихся вокруг, затем осознал, что его разбудили намеренно. Изначально Феликс не понимал, в чём же была проблема, но крайне скоро выяснилось, что он опаздывал уже на десять минут. Нинель стояла рядом с ним, уперев руки в боки. Виду нее был важный-преважный, точно она была его командиром. На такое лишь хотелось ответить: «Да уйди поскорее, дай мне собраться», что Кравцов и поспешил исполнить. Тем не менее он поблагодарил сестру, что она, хоть и запоздало, но напомнила ему о вынужденной смене. И тогда же в голове пронеслась мысль, что сегодня он должен был остаться у фон Райтера и Афанасьевой из-за намечавшихся зимних морозов. А об этом он совершенно забыл предупредить маму. Поэтому, найдя бабушку Раю в своей комнате, он передал ей информацию. — Остаться у них? Зачем тебе это, Феля? — Таня попросила. Печь топить надо, за домом следить, чтобы не продувало. В общем, обычные бытовые дела. — Боюсь представить, во что же эта баба ветрогонка может тебя запрячь. Милый мой, откажись, пока не поздно, — попросила бабушка, поднимая голову от вышивки. — Всё будет хорошо. Захотели бы, давно уже убили и закопали во дворе, чтобы потомки потом целый скелет нашли. — Не говори так! — бабушка Рая тут же выронила вышивку себе на колени, затем приложила руку к сердцу, не желая осознавать смысл этих жутких слов. — Вот поэтому ничего не случится. Передай домашним, что я ушёл. Только младшим не говори: не хочу, чтобы знали. — Ступай, дорогой. А то уже опаздываешь... — вдруг напомнила бабушка, и Феликс по-доброму ей улыбнулся. Все вокруг знали о его опоздании, кроме него самого. По дороге он много размышлял. В основном, почему же нельзя было рассказывать об этом брату и сестре. В какой-то степени Феликсу было стыдно за работу на немца. Конечно, с ними якшались многие: находились даже те, у кого фашисты действительно скупали продукты, а не отбирали силой. Однако это были редкие исключения, и в городе об оккупантах сложилось крайне неприятное впечатление. Оно и понятно: если немцы были жестокими мучителями, то румыны, например, слыли совсем дикарями. Румын не любили абсолютно все, и это было вполне заслуженно. Действительно, если на немцев работали многие, то Феликс не должен был испытывать угрызений совести. Но среди таких людей были в основном члены Вспомогательной Русской Полиции, которая только и занималась тем, что искала партизан и наводила свои порядки в городе. Люди, которые должны были защищать город, стали его главными врагами, настроив против себя весь народ. Вот поэтому он строго-настрого наказал не раскрывать никаких подробностей брату и сестре. Что, если Феликс такой же? Быть может, он и не сделал ничего плохого, но Вася воспылал к нему жгучей оправданной ненавистью. Станет ли кто-то разбираться, такой Феликс или не такой, если большинство жителей города уже себя проявили? Кравцову отчего-то захотелось слепить снежок. Для этого загрёб снег в теплую руку и отправился к дому, занятому фон Райтером. Видя, как снег таял и капал через руку на землю, Феликс исподволь отходил от угнетающих мыслей. Не стоило настраивать себя и провоцировать на приступ ярости: он и так уже хотел многое сделать в отношении фашистов. Во дворе дома было тихо, так, словно бы здесь никто никогда не жил. Такая атмосфера у него появилась ещё с приходом туда Вильгельма и Тани. Разворотили, испортили, отняли — только это и умели делать немцы и те, кто им прислуживал. — Ты опоздал! — возмущенно заговорили за спиной, и так это было внезапно в царящей мертвой тишине, что Феликс, быстро развернувшись и даже не поняв, кто перед ним, бросил снежок. Как оказалось, это была Таня, но она в последний момент увернулась, ведь была настоящей змеей, поэтому снежок попал Вильгельму прямо на воротник и отлетел в сугроб. На миг у Феликса остановилось дыхание: он пообещал вести себя прилично, но в очередной раз сотворил глупость. Он же даже не хотел никому вредить! Зачем было так подкрадываться и пугать?! Но фон Райтер лишь отряхнулся, избегая смотреть на Кравцова, и прошёл мимо в дом. — Я прошу прощения! — воскликнул Феликс, но было уже поздно, поскольку входная дверь хлопнула, извещая об исчезновении её временного хозяина. Таня по-прежнему стояла рядом, крайне удивленная происходящим. — Что это было? — недоуменно спросила она. Феликс видел, как высоко взметнулись ее брови и руки обхватили бока. — Я... Вы пришли слишком неожиданно... — собираясь с мыслями, пробормотал Кравцов. — Хорошо, я с ним поговорю и объясню ситуацию, — тут же откликнулась Таня, отчего Феликс крайне удивился. — Зачем ты это делаешь? — Потому что я всё сразу поняла. А он может не понять. Считай это жестом доброй воли, Феликс. Они решили вместе зайти в дом, и тогда же постепенно Кравцов осознал, как холодно было на улице: пальцы еле двигались, поэтому он не смог расстегнуть пуговицы на ватнике. Таня и здесь пришла на помощь, хватаясь тонкими руками за его одежду, внимательно высматривая каждую деталь, будто бы думая, что ватник скрывает в себе какие-то невиданные ей секреты. Эту картину увидел Вильгельм и на несколько секунд остановился. Феликс, заметив движение слева, посмотрел на него в ответ. Как только их взгляды столкнулись, он горделиво поднял голову и проследовал в свой кабинет. Неужто он приревновал Таню? Кравцов моментально пожалел, что согласился на это предложение, поскольку понял, что Таня успеет не только наломать дров и зажечь этот огонь ненависти между ними, но и превратить его в пепелище. Даже после того, как она помогла ему с ватником, Феликс продолжал пытливо вглядываться в то место, где ещё минуту назад стоял Вильгельм. — Что там? — вопросила Таня и посмотрела туда же, но, очевидно, ничего интересного не заметила. Беда, ведь сейчас же начнет допытываться. Прождав пару секунд, она ушла в кухню, чем застала Феликса врасплох. Действительно, Таня сегодня сама не своя. Да и ладно, такое добросердечие ей лишь к лицу. — Чай будешь? Если да, то ставь, — тараторила она. — Потом сходи на залив за водой, а еще на базар за лотком яиц. В две ходки управишься. — Не многовато ли на сегодня дел? — шутя, спросил Кравцов. — Хочешь, ещё придумаю? Либо попрошу об этом Вилли, он в таких делах мастак. Никаких фон Райтеров сюда привлекать уж точно не стоило. Феликс продолжил внимательно следить за Таней, которая шарила по ящикам в поисках припасов. Она долго выбирала между продуктами и наконец остановилась на добротной пачке муки. — Счастье, что у нас есть деньги. Иначе ничего бы не имели, ходили голодные да ободранные. — А кто-то так и живет, — добавил Кравцов. — И денег у них ни на что нет. Счастливчики те, кто успел добраться до складов и магазинов вовремя. А есть те, кто не смог из-за старости или болезней. Таня отвлеклась от поисков и строго взглянула на Феликса. — И что мне прикажешь с ними делать? Обхаживать этих бедняков? Мне-то какое дело до них? — Какая ты бессердечная, — начал закипать Феликс. От недавнего холода в теле не осталось и следа. — Ой, а ты лучше что ли? Сидит, жалованье от немца получает и других жизни поучает. За собой лучше погляди, борец за справедливость. Феликс настолько поразился её ответу, что слова попросту застряли в горле. Ему не представлялось, что кто-то в здравом уме мог такое сказать. Хотя от Тани это более, чем возможно. Что он в целом ожидал от антикоммунистки, той, кто сама сидит на шее у немца? Мерзкая бабёнка, аж плеваться охота. — Я тебя услышал. Больше продолжать этот бесполезный разговор ему не хотелось. Он быстро подготовил и разогрел чайник, затем, наспех влив в горло кипяток, отправился по намеченным делам. Всё это время Феликса не отпускали слова Тани. Уж не ей за это дело говорить, ох, не ей! Его распирало от злобы, поскольку Афанасьева переступала через край и всячески пыталась его уколоть. Такой человек всегда будет сам по себе. И не только по себе. Когда-нибудь за её слова к ней придёт возмездие, и она найдет свой печальный конец. Жаль ему в этой ситуации было лишь её беззащитных детей, на которых навсегда останется клеймо детей предательницы родины. Сегодня в городе было тихо. Не летали истребители, не взрывались снаряды, и от этого Кравцову было спокойно на душе. Порой он, конечно же, до ужаса боялся, что такая бомба попадет в его дом и убьет близких, оставив после себя лишь глубокую воронку и стерев признаки существования живших там людей. Он уже слишком много видел, чтобы верить в добродушие судьбы. Она жестока и неотвратима. С такими нерадостными думами он простоял очередь за водой и с такими же вернулся домой, застав там по-прежнему веселую Таню. Феликса всегда воспитывали по догме никому не причинять вреда. Но в такие моменты, когда он слушал, видел и ощущал, ему хотелось сбросить Афанасьеву в Таганрогский залив, чтобы она больше никогда оттуда не выплыла. На базаре он также не встретил что-то удивительное. Жулики, ворьё — вот кем сейчас заполнялся город. Особенно после известий о повышении цен на базар сбежались все касты обманщиков: от мала до велика. Брать у непроверенных людей продукты было попросту опасно. Зато мальчишки около базара никогда не поводили: их всегда можно было найти со всякой полезной всячиной. Вернувшись, Феликс почуял запах пирога. Готовка — это единственное, за что можно было сердечно благодарить Таню. Уж в чем она никогда не обманывала и не подводила — это в кулинарии. Её блюда нравились не только Феликсу, который привык к домашней сытной пище, но и фон Райтеру, который наверняка славился в своем круге за то, что был излишне придирчивым к любой еде. Поэтому, застав их вместе, он даже не удивился. Пожелать приятного аппетита язык также не повернулся. Да и не делал он это никогда, поэтому тяжело промолчал. Вместо того, чтобы мешаться под ногами, решил выйти на улицу и порубить дрова. Обычно это помогало. Однообразные действия успокаивали душу, кое-как приводили в чувства. В последнее время он снова забегался с ними и их просьбами. Постепенно вечерело. Ни намека на весну! Зимняя стужа будет продолжаться ещё целую вечность, пока наконец снова не расцветут деревья и кустарники, а Феликс не перестанет думать о зиме, как о предвестнице смерти. Дрова были крайне быстро заготовлены. Даже несмотря на то, что немцы запретили вырубку лесов, они первыми нарушили это правило, поэтому Центральный Парк уже красовался пнями от некогда посаженных там редких деревьев. Именно таким образом они достались Кравцову. Вот бы и себе прихватить такой же чурбан... Вскоре он вернулся, понял, что в гостиной никого не было, поэтому, переведя дух, взял книгу для чтения. Время тут же начало идти быстрее, и он просидел так до тех пор, пока солнце наконец окончательно не зашло за горизонт. К тому моменту в гостиную вышла Таня и облокотилась плечом о кривой косяк. Вид у нее был заинтересованный: она всматривалась темными глазёнками в название книги, которую так увлеченно читал Феликс. — Я поговорила с Вильгельмом: за твою глупую выходку он не в обиде. Есть-то будешь? — громко спросила она. Кажется, она не огорчилась, напротив, ей будто было все равно на произошедшую между ними склоку. — Да, проголодался. Порадуй чем-нибудь. Таня подозвала его жестом, и они вместе ушли в кухню, чтобы там она представила ему суп и тот самый пирог, который готовился с самого утра. Трапеза действительно была отменной. Тогда же Феликс спросил: — Что в это время делает фон Райтер? Вопрос был задан неспроста. Кравцова глодало любопытство, поскольку он впервые оставался здесь на ночь, и если днем Вильгельм уходил либо в отдел, либо все время проводил с Таней, изредка притрагиваясь к быту, то сейчас, когда наставало вечернее время, чем же он занимал себя? — Ну, обычно мы играем в карты. Иногда он может уходить в казино. Чаще всего сидит в своем кабинете и отдыхает. А что? Конечно же, ей, гадюке, это интересно. Феликс объяснил свои мысли, которые только что перемежал. — Ясно, ясно. Тогда я пойду, нас ждет целая бутылка шнапса, — похвасталась она без зазрения совести. Да и пусть катится к черту. Феликсу не нужна здесь чья-то компания. Ближе к десяти часам он уже дремал: иногда закрывал глаза, ненадолго проваливаясь в сон, либо тёр лицо от накопившейся за сегодня усталости. Наверняка, им не понравится, если он займет здесь целый диван: столько дел не переделано... Чтобы не получить по шапке, решил выйти в сени, чтобы донести до кухни ведро с водой для завтрашней готовки Тани. Однако не успел он ступить и шага мимо бывшей комнаты брата и сестры, как еле слышный разговор Вильгельма и Тани подстегнул его любопытство и тем самым заставил пройти к закрытой двери. Сердце стало колотиться быстрее, а ноги слегка подкосились от приступа волнения. Вдруг они обсуждали те самые документы, но не хотели привлекать лишнее внимание? В таком случае, надо было сию же минуту узнать правду! — Ты на меня сейчас даже не смотришь, — сказала Афанасьева с той самой ленивой насмешкой, с которой привыкла обращаться к фон Райтеру. Кравцов захотел тут же отодвинуться от двери и пойти по своим делам: настолько его обескуражил этот явно не предназначавшийся для него разговор. Но любопытство оказалось сильнее любых разоблачений, поэтому он остался, хотя очень сильно бросило в жар. — Почему же? Смотрю. Наверняка, он это говорил, сидя за столом, едва повернув к ней голову. Он со всеми был такой безразличный: не делал исключение даже ради Тани, по крайней мере, Феликс никогда этого не видел. — Не так, как мне хочется. Словно бы одолжение делаешь, — протянула Афанасьева несколько обиженно, чем подтвердила подозрения Кравцова. После её ответа стало настолько тихо, что, когда в доме скрипнула балка, Феликс инстинктивно отлетел к стене, чтобы в случае чего его не заметили у проема двери. На лице сейчас было настоящее алое пекло! — Я всегда так смотрю, Таня, — устало ответил Вильгельм, словно бы не желая разбираться в капризах Афанасьевой. — Неправда. В последнее время ведешь себя так, словно что-то от меня скрываешь. Ответа не поступило, и Кравцов вновь прислонился ближе к двери, поскольку зазвучала тема, которая заинтересовала бы не только его, но и партизан. Благо, если Вильгельм сам проговорится, а не щипцами придется вытягивать. — И продолжаешь молчать, будто тебе всё равно. — Это допрос с твоей стороны? — Феликс не понял, то ли он ругался, то ли подшучивал над ней, однако следующий вопрос все расставил по своим местам. — А если так? Послышался тяжелый вздох фон Райтера. — Я ведь уже говорил не обсуждать дела на ночь глядя. Кроме того, ты лезешь не в своё дело. Таня тихо рассмеялась, но совсем не бодро и лукаво. — Не в своё? Ты и меня в это втянул, не забывай, Вилли. Когда Феликс услышал знакомое поскрипывание кровати — а именно так скрипела кровать, когда Нинель с неё спускалась — то пулей прокрался в сени, чтобы не навести кого-то из них на подозрения. В голове до сих пор было пусто. От этого разговора сквозило такой серьезной неловкостью, что Кравцов тушевался поднимать на них взгляд, поскольку он услышал то, чего совсем не должен был. Однако другого шанса узнать сведения ему бы не представилось, поэтому пришлось идти на крайние меры. Тем не менее Феликс одно понял наверняка: Таня такой же соучастник преступлений, как и Вильгельм. Безусловно, это было видно невооруженным глазом, но ещё не существовало никаких веских доказательств. Сейчас же Кравцов давал себе отчет в том, что всё услышал верно, поэтому доказать её причастность уже не составит никакого труда. Неся ведро с водой на кухню, он увидел в коридоре Таню, мчавшуюся на улицу: её походка вселяла ужас, потому что кулаки у нее размахивались, как у оловянного солдатика. Увидев Феликса, она в нерешительности остановилась. Лицо её сделалось, как у пуганой вороны. — Давно ты тут? — Только вот вышел в сени, чтобы занести воду. Что-то не так? — решил он уточнить. — Всё так, всё в порядке, — как-то болезненно пробормотала она и сменила курс движения туда же, куда и Феликс. Кухня была вторым по значимости для него местом. Здесь мать готовила, бабули вечно приговаривали, что и как надо сделать, а младшие вечно крутились под боком. На секунду эти воспоминания воплотились в реальность, и сердце сжалось от тоски по родному дому. — Планы меняются: выпьешь со мной? — с надеждой спросила она. Таня была крайне расстроена после разговора с Вильгельмом, и если бы он этого не слышал, то наверняка бы предположил, что она снова красуется. Феликс помотал головой: — Работы слишком много, я пас. Кстати, вы там случаем не поругались? — Не лезь, куда не просят! — тут же закричала она, да так громко, что Феликс снова почувствовал краску на своем лице. Видимо, о таком спрашивать и правда не стоило. Хотел подбодрить, поднять настроение, а оно вон как обернулось... — Да чего ты завелась? Успокойся, я просто спросил, — Феликс даже отошел к тумбе, чтобы всласть понаблюдать за её реакцией: действительно, расстроилась. Глаза опущены, смотрят куда-то в сторону, лицо закрыто волосами, а сама она стоит так, будто нашкодила перед взрослыми. Она, казалось, испытала серьезное желание что-нибудь разбить, но Феликс бы ей это не позволил. Впрочем, Афанасьева быстро успокоилась, сделав вдох-выдох, и снова стала притворяться безразличной змеей. — Раз пить не хочешь, давай хоть в шахматы поиграем.

* * *

Таня сидела, как безвольная кукла. Ее руки то и дело нервно трогали лицо и волосы, а затем возвращались к игре. Телом она была здесь, но разумом уплыла совсем далеко. Феликс не выдержал, поскольку его стало раздражать это молчание, прерывающееся лишь монотонным движением деревянных фигурок по шахматной доске. — Язык проглотила что ли? — Феликс взглянул прямо ей в глаза. Ранее он никогда не обращал внимания на её густые брови и длинные ресницы. Афанасьева в ответ подняла голову: в её движениях читалась лишь перенесенная недавно злость. — И ты туда же... — Вместо того, чтобы жаловаться на своего нынешнего белоэмигранта, лучше вспомни о прошлом. Может, хоть тот был хорош. В её лице он прочитал явное осуждение, однако и сама Таня за словом в карман не полезет, поэтому Феликс посчитал, что счет был ничей. Он мог бы спросить её о чем угодно, и об этом она бы с радостью вспомнила: школу, юность, первую работу. Но Кравцов намеренно поинтересовался её первым мужем. Ему действительно было любопытно, кто же на неё такую в своё время позарился. Эта тема, казалось, ещё больше её расстроила. Она отложила свою фигурку, начав вертеть между пальцами. — Слава... Хороший был человек. Потребовалось некоторое время, чтобы она заговорила снова. — Мы познакомились в техникуме. Он тогда на сварщика учился. Помню всю его группу наизусть. — Неужели у тебя настолько хорошая память? А свою-то помнишь? — Подобные вещи не забываются. И да, помню, — медленно протянула Афанасьева. Затем неожиданно улыбнулась, не так, как обычно бывало, когда она усмехалась или зло шутила. Это была настолько неродная ей улыбка, что Кравцов стал сверлить её удивленным взглядом. — Вы хоть общались? — Не то, чтобы... Он в то время был парень известный, абы с кем не водился. А я как раз слыла белой вороной. — Выходит, ты не всегда была такой язвой? Афанасьева внезапно замахнулась фигуркой, и Феликс предупредительно закрыл лицо руками. — Вот и бойся эту язву! — она перевела дух. — Нас однажды свёл случай. Но какой, я пока не расскажу. Как-нибудь в следующий раз. Развязка была довольно внезапной. Как будто бы если голодному дали в руки мягкую булку, а затем неумолимо отняли. — Таня! — с возмущением выпалил Кравцов. — Всё тебе знать, — она довольно сложила руки на груди, и тогда Феликс понял, что рассказано это было намеренно. Однако главную цель он выполнил, а именно – поднял ей настроение. Она была противна ему. Да и хитрая уродилась, как Баба-Яга, но изредка он видел в ней проявления человечности. По крайней мере, ему хотелось верить в её существование. Вскоре она ушла обратно к Вильгельму. Феликс не знал, что там происходило, но всё это время из-за двери не доносилось ни звука. Наверное, всё-таки, помирились. Кравцов провел рукой по лицу. Ну и остолопы. Спустя время встал, поскольку услышал, как его громко позвал женский голос. Ему было неловко заходить, поэтому пару секунд он помялся у двери, а затем постучал. — Заходи! — сказала Таня с некоторым восторгом. И тогда же Кравцов вошёл, ожидая увидеть что угодно, но заметил лишь Вильгельма и Таню на противоположных кроватях. Фон Райтер курил и был по-прежнему безучастен ко всему, а Таня следила за падавшим пеплом от его сигареты. В какой-то момент Феликс задался закономерным вопросом, было ли хоть что-то, что приносило этому фашисту радость в жизни, но быстро перестал об этом думать после того, как Таня заговорила. — У нас намечается очень увлекательный спор, — объяснила она происходящее. — Но я тебя позвала, чтобы ты принёс нам бокалы. Пить не из чего. Феликс, пока позволяла возможность, оглянулся по сторонам. Комната совершенно не изменилась, возможно, что Вильгельм в неё даже не заходил и не создавал здесь свои порядки. И это несколько успокоило феликсову душу. Фон Райтер оперся руками на кровать, а Таня уже поднялась, чтобы пройти вслед за Феликсом. Тогда же внезапный звук летевшего снаряда над домом мгновенно отрезвил компанию. Казалось, грохот был слышен где-то вблизи, и от приступа страха даже подкосились колени. В тот же момент сердце выполнило кульбит, а в животе всё перевернулось. Таня быстро юркнула под одну из кроватей, то же самое поспешил провернуть и Вильгельм. Один лишь Феликс остался стоять, беспомощно открывая рот и высчитывая секунды до своей гибели. Бросив взгляд на Танину ногу, он хотел было спрятаться под кроватью рядом с ней, но Афанасьева, будто опять прочитав его мысли, громко воскликнула: — Феликс, ляг рядом с Вильгельмом! У Кравцова не оставалось времени на то, чтобы логически думать. Он немедленно исполнил Танино пожелание и, спрятавшись под левую кровать, устроился на спине на самом краю. В этом крохотном закутке совсем не хватало места для двоих, и на Вильгельма он старался не смотреть: знал какого рода взгляд получит. Отчего-то взяла дрожь, вероятно, из-за очередного снаряда, разорвавшегося вблизи: дыхание словно остановилось, а в груди образовался ком. Его отчаянно свербило желание повернуть голову к фон Райтеру, чтобы посмотреть на его реакцию. Пару секунд он колебался, затем всё-таки глянул на него. Оказалось, Вильгельм смотрел в ответ, но быстро опустил веки. Кравцов понял, что сейчас контакт их тел был необычайно близок: не хватало места, чтобы даже подвинуться. Вероятно, смена положения на бок помогла бы исправить неловкую ситуацию. Решил отвернуться в противоположную сторону, чтобы не смотреть на Вильгельма, которого данная ситуация совсем не устраивала. Но вдруг бомба взорвалась где-то совсем рядом: на момент показалось, будто заложило уши. Очередной приступ тревоги всполошил тело, настолько, что дрожь отступила и первоочередной мыслью стало, как выжить. Инстинктивно, даже не осознавая этого, Феликс лёг на бок и вцепился в китель Вильгельма, крепко сжав его пальцами. Реакции фон Райтера и тогда не последовало, и Феликс не сразу осознал, что сделал. Кравцов, поверхностно дыша от липкого страха, поднял на него взгляд. Фон Райтер не выглядел оробевшим, напротив, казался излишне самоуверенным, но лишь едва заметная дрожь нижней губы выдавала его эмоции. Зачем Феликс смотрел на его губы? Зачем он вообще смотрел на него и держался, как за оплот, как будто бы он мог чем-то помочь? Да и глаза у него были сейчас большие, не сказать, что испуганные, скорее, удивленные. Боже, Феликс сейчас совсем сойдет с ума. Он сразу же освободил руки от ткани, но Вильгельм не торопился переводить взгляд на что-то другое, кроме него. И не мог Феликс понять, что с ним было не так. — Таня, всё хорошо? — взгляд Вильгельма наконец сместился к основанию кровати. — Пока жива, — рассмеялась она, словно ничего сейчас и не происходило. Тогда же Феликс, воспользовавшись заминкой, быстро отвернулся на другой бок. Сердце колотилось, как ненормальное. Он не мог объяснить, почему. Определённо, ему было боязно до паники, и Кравцов совсем не понимал, жив он или мертв. Но едва заметное дыхание Вильгельма отвечало ему на заветный вопрос согласием. Жив, значится. Чем дольше он лежал, тем больше хотел спать. Больше свиста пролетающих снарядов он не слышал, но совсем не торопился вылезать из-под кровати, веря, что если это сделает, то что-то снова обязательно случится. За всё это время фон Райтер также не промолвил ни слова, пытаясь остаться в тени. Будь у Феликса иной настрой, он бы с торжественным видом разговорил этого противного белоэмигранта и заставил его уйти прочь из этой комнаты. Безбожно хотелось вернуться домой к своей семье! Наверняка они беспокоились, едва понимая, куда он делся. А он вынужден проводить время с этим двумя предателями, мешая им пребывать в компании друг друга. Всё бы обменял сейчас, чтобы уйти, махнув рукой на них. Веки слипались. Сердце постепенно успокаивалось, а дрожь, возникавшая время от времени, медленно уходила, как и страх из этой комнаты. — Спокойной ночи, — шепнул Феликс скорее самому себе, чем тем, кто с ним здесь оказался, и провалился в глубокий сон, совсем не обращая внимания на то, что совсем рядом лежал субъект, которого он ненавидел и который имел сейчас ровно такие же полномочия его прикончить.

* * *

Громкий возглас Вильгельма разбудил его не хуже утренних петухов. — Вставай уже. От долгого лежания онемели руки, поэтому для него стоило огромных усилий выползти и наконец встать. За соседней кроватью уже никого не было: интересно, когда Таня проснулась? Намеренно не принимая во внимание кряхтящего фон Райтера, Кравцов вышел в кухню, чтобы отыскать Афанасьеву, и по привычке нашел её у плиты, где она как раз начала готовить завтрак. — Встал? Садись, жди, скоро будет готово. Рядом находившийся стул стал ему подспорьем. Тело болело, поэтому он потянул шею, тихо постанывая. — Не ожидала, что ночью такое произойдет. Красные уже совсем берегов не видят. Берегов они действительно не видели. Феликс тут же вспомнил про печь и стал заниматься привычной ему рутиной. Вернувшись и закинув дрова в топку, он увидел, как в проеме показался заспанный Вильгельм. Выглядел он действительно помято, как будто и глаз не сомкнул. Зато хоть одежду поменял, а то его противный костюм начал докучать. Произошедшее показалось Феликсу довольно приятным поводом для веселья по поводу Вильгельма. Ну наконец-то его нашло возмездие. Зато Кравцов был как штык! — Вилли, передашь сигаретку? Он вздохнул, прошел мимо Феликса, будто его вовсе не существовало, затем, провозившись пару минут в своем кабинете, вернулся к Тане с целой пачкой. — Пора бросать, — напутственно произнес он и без тени улыбки. — После такого грех не покурить. Заметив, что Феликс наблюдал за ними, фон Райтер наконец сместил фокус внимания на Кравцова, но тот поспешил вернуться к работе. Ему совсем не хотелось встречаться с Вильгельмом, и он не мог ответить себе, почему. Все произошедшее уже было серьезным поводом для избегания, но, видимо, эта ночь стала последней каплей. Кравцов с каждым днем питал все больше ненависти к этому дому, и в какой-то момент он снова захотел прикончить этих предателей. Осознав это, он перестал думать о сегодняшнем утре и отпустил рукоять лопаты. Дорога к бане была расчищена, ровно как и ко входной двери. Дело оставалось за малым: лишь исполнять их поручения и не надумывать себе лишнего. Однако настрой на сегодня уже был потерян. — Могу ли я отлучиться? — спросил Феликс, как только заметил, что Таня тоже вышла из дома и направилась к калитке. Она не сразу его увидела, но, наконец распознав, ответила кивком. Кравцов знал, что в скором времени с ним должны связаться партизаны, поэтому ему необходимо находиться на виду, чтобы его видели и слышали. По этой причине он сейчас бесцельно разгуливал по городу, вспоминая события предыдущей ночи. Небо снова застелили темные тучи, предвещавшие беды и страдания. Дул сильный ветер, и в такую погоду хотелось лишь спрятаться в уголке своего дома. Было тяжело ходить, и в какой-то момент Феликс задался вопросом, правильно ли он сделал, что вышел на улицу? Обжигало лицо. Отчего-то этот ночной обстрел по-особенному подействовал на него. Наверное, это произошло потому, что он был далеко от семьи и понимал, что ничем не мог им помочь. Самое страшное — это чувствовать беспомощность, каковую испытывал Феликс с самого начала войны. Беспомощность, которая разъедала душу. Из-за которой всё представлялось в серых тонах. Как сейчас, когда в лицо дул морозный ветер и начал падать снег, а вокруг не было ни души, потому что люди знали, что нельзя выходить и показываться. Феликс понимал, что ему нужно хоть как-то выплеснуть накопившуюся злость. Жаль, что где-то рядом не было врага. Тогда бы он был готов поставить на кон всё, лишь бы утолить это ненасытное чувство. По пути попадались разбитые войной дома. Люди в них никогда не вернутся, потому что уже погибли. Долго ли продержится город? Что, если никто и никогда не придет их вызволять? Так ли нужны Таганрогу эти бесполезные партизаны? Он вздохнул, упёр глаза в землю, продолжая идти навстречу ветру. Ему было всё равно, что стало тяжело дышать, а глаза заслезились от мороза. Его главная цель состояла в том, чтобы дойти неизвестно куда. Наверное, было лучше, если бы голос в голове навсегда замолчал. Если бы его не было, Феликс смог обеспечить свою семью, смог найти им безопасный уголок где-нибудь за городом, подальше от военных действий. Возможно, он хоть чем-то оказался полезным. Как раз замаячило здание Вспомогательной Русской полиции. Плюнуть бы туда! Но Феликс продолжил идти вперед, зная, что кто-нибудь его догонит, иначе зачем всё это было? Кулаки чесались, чтобы с кем-то подраться. Ох, он мог завестись с пол-оборота, чтобы устроить конфликт! Во всем виноваты эти предатели! Его отношение к ним было таким же двойственным, как и у Тани ко всему живому: ему действительно стоило поблагодарить их за возможность жить не так, как другие горожане. Однако любое слово или действие с их стороны воспринималось, как плевок в душу, как самое настоящее кощунство. Если Таня была натурой уже привычной его глазу, поскольку с ней он сталкивался чаще, то Вильгельм нисколько не заставил бы его поменять к нему отношение. Чего только стоили его наглые выходки! К нему не могло быть никакой жалости. Если вдруг когда-нибудь случится ситуация, требующая решить, жить ему или умереть, Феликс не станет раздумывать над вариантом. Внезапно, но ветер стих, а на запорошенной снегом земле стали различимы чьи-то ноги. Кравцов поднял голову, готовый встретить кого-угодно. Однако незнакомцем оказался Васька. Следил, всё-таки. — Ударь меня, — попросил Феликс. — Иначе я тут с ума сойду.