Часть 2. Позвони
4 ноября 2025 г., 17:59
Примечания:
Переписанная множество раз глава и задержанная... но надеюсь, что оно того стоило
Светомузыка — Дурной Вкус
Думаешь ты — Дурной Вкус
Висели вместе — Дурной Вкус
With You — Дурной Вкус
На балконе пахло ночным Питером — влажным камнем, железом и едва уловимым дымом. Ветер касался кожи, как чьи-то холодные пальцы. Вика сжимала бокал у груди, холод стекла пробивал ткань платья, бил по рукам, но сильнее — по сердцу. Каждый вдох отзывался напряжением, каждый выдох — как попытка удержать себя на месте. Снизу поднимался ровный гул города. Свет фонарей цеплялся за скулы, отражался в глазах, дрожал. Зажигалка щёлкнула. Треск. Звук — слишком резкий, слишком близкий. Ток пробежал по рукам. Марьяна стояла у стены, опершись плечом о холодный камень. Дым медленно клубился из сигареты, пересекался с лунным светом. Лицо — резкое, очерченное, как будто вырезанное из чего-то твёрдого. Ни приветствия, ни взгляда — только длинный, точный выдох. Почему так холодно? Почему даже воздух вокруг неё другой? Вика сделала шаг ближе. Бокал дрожал в руках, будто чувствовал ту же тревогу. — Ты как будто злишься, — сильный голос срывается на шёпот. Марьяна не обернулась. Каждое слово падало тяжело, с точностью клинка. Вика вдохнула — воздух пах табаком с привкусом терпкой вишни, ночной сыростью и чем-то острым, неуловимым. — Что-то случилось? — тише, чем раньше. — Просто день. — День? Или кто-то испортил? Марьяна чуть сдвинула плечо. Усмехнулась — коротко, беззвучно, почти горько. Дым обвил её лицо, размывая черты. Как сильно ударял этот холод от той, кто обычно горит, сияет, колит. Наедине это особенно ощущается. Она снова уходит. Даже здесь, в двух шагах — уходит. Что не так? — Иногда мир сам по себе достаточно раздражает, — сказала она, глядя куда-то вдаль. Каждый вдох Марьяны бил током по коже. Каждый выдох — словно лезвие, оставляющее тонкую линию. Вика едва дышала. Всегда все было наоборот. Всегда власть в ее руках, а теперь она чувствовала себя под прицелом меткого снайпера. — А может, не мир… — шёпот, хрупкий, как стекло. — Может, кто-то за этим столом. Она проверяет меня. Она всегда проверяет. Виктория вытягивает по ниточке, пытается заглянуть внутрь души этой женщины, но не удается. Марьяна не отвечает. Только новая затяжка — дым густой, тяжелый, медленно оседающий в темноту. Он вился вокруг лица Вики, словно призрачная преграда, и в каждом мгновении она ощущала холод и раздражение Марьяны почти осязаемо. Вика почувствовала, как грудь сжимается. Она вдохнула и выдохнула медленно, стараясь остаться невозмутимой, но в каждом мгновении чувствовала, что граница между ними тонка как стекло. Пространство между ними стало вязким, будто можно было утонуть в нём. Вика шагнула ближе. Почти коснулась плечом. — Скажи хоть что-то. Поговори со мной. Накричи, дай пощечину, выскажи все, что накопилось. Посмейся, как ты обычно это делаешь. Кольни в самое сердце одной едкой фразой. Но не молчи. — А смысл? — Марьяна выдохнула дым прямо в сторону Вики, и тот скользнул по её коже. Тишина. Потом — медленное движение. Марьяна повернула голову. Их взгляды встретились. Мир застыл. Ветер стих. Время остановилось, как будто само боялось дышать. Вика смотрела — слишком близко. Слишком долго. Глаза Марьяны — холодные, блестящие, как поверхность воды, в которой не видно дна. Вика чувствовала, как пальцы немеют, дыхание рвётся. Взгляд скользнул ниже — на губы. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. Марьяна не отстранилась. Только едва коснулась перил, пальцами — лёгкое касание, как будто проверяла, насколько тонка грань, прежде чем всё сорвётся. Потом — выдох. Дым коснулся кожи Виктории, пахнущий горечью и чем-то тревожно знакомым, что улавливалось только рядом с огненной шаманкой. Под этим настойчивым каштановым взглядом, сердце и правда начинало оттаивать. Сколько в них непонимания, нежности. Она, ведь, и правда не при чем. Возможно, хотелось бы сдаться, сорвать одним движением маску, упасть на плечи, прорыдаться, показать слабость, открыть себя. Но Марьяна так устала. Надеяться, разочаровываться, оставаться одной. Все воспринимают ее взбалмошной дурочкой, пока ее сердце хранит столько боли, не имеющей выхода. И все это видно Виктории, когда она смотрит на эти дрожащие губы, выпускающие дым. Хрупкие, длинные ресницы опускались и поднимались, ощущаясь грузом. Не в ее стиле успокаивать кого-то и подпускать к себе Марьяну, ее соперницу. Но что-то трещало внутри и напоминало ей саму себя. Не только нежность прокрадывалась, жар внутри разливался по венам от ощущения рядом ведьмы. Её холод, главенство вызывало что-то подобное возбуждению. Хотелось прижать эту рыжую в стенку, вжаться в ее губы и выбить всю спесь, пусть она и ударит, но хотя бы вернется в прежнее состояние. Словно под гипнозом Виктория делает шаг ближе и обхватывает подбородок женщины длинными пальцами. Горячее касание заставляет вздрогнуть обеих. Кожа к коже. И тут — удар. Резкий, чужой. Дверь. — О, вы обе здесь, — голос Александра разрезал ночь, как вспышка. Его зубы сверкнули излишне белым, как плитка, вымытая хлоркой. Вика отступила. Резко, будто от огня. Пружина лопнула. Всё, что держало их молчание, оборвалось. Марьяна спокойно затушила сигарету о край пепельницы. — Свежий воздух, — ровно, без эмоций, будто ничего не было. Саша оглядел их обоих, приподнял бровь. — Ужин без вас скучает. — Пусть скучает, — бросила Марьяна, проходя мимо. Её шаги — тихие, уверенные, холодные. Дверь закрылась. Вика осталась. Бокал дрожал в пальцах, как будто жил своей жизнью. Ногти впились в ладонь, но она не чувствовала боли — только звон в ушах и гул города, будто весь Питер дышал вместе с ней. Ночь казалась плотной, вязкой. Воздух — тяжёлым, как табачный дым и несказанное слово. Оставшийся запах Марьяны и горечи табака оставляли ожоги, и рассеиваясь, возвращали рассудок. Марьяна ушла тихо, и никто не заметил. Никаких пафосных «извините» — просто лёгкий шелест ткани, скользнувший за дверью. За столом всё продолжалось: смех, бокалы, звон столовых приборов. Только Вика знала, что что-то в воздухе изменилось. Юлий лениво облокотился на стол: — Кажется, у нас минус один. Не выдержала атмосферы, да? Александр усмехнулся, не глядя: — Или просто поняла, что не центр вселенной. Бывает. Смех — лёгкий, фальшивый. Вика попыталась улыбнуться, но вино внезапно показалось слишком кислым. Марьяна шла по коридору, шаги мягко отдавались от мраморного пола. Гладкое платье цепляло свет, волосы пахли дымом. Хочется просто — исчезнуть. Не потому что слабо. Потому что надоело. Все эти разговоры, взгляды, подколки. Все знают, все чувствуют, и каждый играет. А она сегодня — не может. Она и не планировала идти на этот ужин. Слишком много всего в последнее время: телефон, звонки, чужие голоса, просьбы, пустые обещания. Слишком много тех, кто хочет кусочек твоей силы, твоего образа, твоей легенды. И вот — сидит за столом, где свечи пахнут дорогим воском, а люди рядом — словно из другого спектакля. А потом Райдос. С этим своим взглядом — прямым, живым, почти больным. Не злая, не мстительная — прямолинейная. Лучше бы молчала и игнорировала. И от этого только тяжелее. Она выдохнула, достала из клатча сигарету, но не зажгла. Просто держала в руке, пальцы дрожали едва заметно. «Надо было не приходить. Или хотя бы не смотреть на неё». Вика сделала вид, что её это не тронуло. Налила себе ещё вина, потом ещё. Но смех звучал слишком громко. Слишком долго. И каждый раз будто врезался прямо под кожу. Когда ужин, наконец, распался, Вика не помнила ровным счетом ничего. Лишь обрывки — истеричный хохот кого-то из гостей, назойливый звон вилок о фарфор, гудение свечей, наполнявшее комнату трепещущим жаром. Она стояла в лифте, вцепившись в телефон так, будто это был обломок после кораблекрушения. Экран светился в полутьме, слепящим пятном, выводя на связь единственный контакт. М.Р. Пальцы зависли над клавиатурой, замерли в нерешительности. Ты ушла. Почему? Она стерла написанное. Слишком прямо, слишком обличающе. Ты злишься? Снова стерла. Слишком жалко. Слишком открыто. Не ее роль — выставлять напоказ свою озабоченность. Телефон погас, оставив лишь ее собственное отражение в черном стекле — уставшее, с размытыми чертами. Дома она сбросила платье, смыла макияж, будто стирая с себя весь этот вечер. Но запах дыма с балкона, ее дым, въевшийся в волосы, оставался с ней — назойливым призраком. Вика лежала в темноте, уткнувшись лицом в подушку, но город за окном не спал. Он гудел низкочастотным, навязчивым гулом, в такт пульсации в ее висках. Она взяла телефон, и свет от экрана заскользил по потолку, как призрак. Она листала фотографии, чаты, новости — все подряд, создавая цифровой шум, чтобы заглушить внутренний. Но это не помогало. Мысли возвращались к Марьяне. К ее голосу, спокойному и чуть глухому, будто доносящемуся из-под толщи воды. К тому, как она держала сигарету — не ради затяжки, а просто чтобы занять чем-то пальцы, дать им опору. И в этот миг экран ожил, мигнув назойливым прерывистым светом. Входящий видеозвонок. Марьяна. Вика моргнула, не сразу поняв. Марьяна Она села, сердце кольнуло. Подумала, что, может, что-то случилось, нажала «ответить». На экране — тусклый свет, камера дрожала. Марьяна лежала на боку, волосы растрёпаны, глаза прикрыты. Видимо, телефон лежал рядом, на подушке. Она дышала ровно, спокойно — спала. Слегка сопела. Пухлые розовые губы были приоткрыты, носик вздернут, ресницы слегка дрожат. Вика растерялась. — …Марьяна? — шепнула, но та не ответила. Только чуть шевельнула рукой, будто пытаясь скинуть телефон. На мгновение экран показал — открыт контакт «Виктория Райдос». Потом снова её лицо. Вика не знала, смеяться ей или просто смотреть. Она улыбнулась — мягко, чуть грустно. Нет раздражения, исходящего от нее вечером. Лишь спокойствие, от которого что-то так грело внутри. Появилось внезапное желание оказаться рядом, пригладиться выбившиеся пряди, укрыть мягким одеялом. Взгляд скользнул ниже, Марьяна в белой майке, на которой сверкали набухшие соски. — Заснула***
Утро выдалось выцветшим — солнце не пробивалось сквозь шторы, только мягкое золотое пятно скользило по простыне. Свет падал им на лица, и в этот миг всё казалось простым. Никаких игр, напряжений, подколок. Только два человека, случайно застрявших в тишине. Марьяна прищурилась, почувствовав тепло на лице, и машинально потянулась к телефону. Экран всё ещё светился в режиме энергосбережения, сила новых телефонов. Видеозвонок. Таймер показывал: 6 часов 47 минут. На секунду дыхание сбилось. Она осторожно повернула камеру к себе — и увидела Викторию. Та спала, щека прижата к подушке, волосы упали на экран. Марьяна смотрела молча. Всё внутри будто скручивалось в тугой узел — из нежности, смущения, какого-то стыда и ещё чего-то неопределимого. Вчера она ощущала такую злость в душе, от которой не оставалось и следа при осознании этой ситуации. Вика лежала на кровати, глядя в потолок. Телефон молчал. Сердце этим утром колотилось не от кофе, а от того, что они действительно заснули по видеосвязи. Сброс звонка. «Какая глупость», — подумала она, но при этом пальцем всё ещё листала историю вызовов, будто боялась стереть след. Сообщение всплыло почти сразу: «кажется, я нечаянно заснула, глядя на твой контакт. не пугайся». И смайлик — тот самый, беззлобный, с лёгкой ухмылкой. Когда Вика проснулась, сразу хмыкнула, но пальцы не слушались, мысли путались. «всё нормально. я вроде тоже. впервые выспалась». Потом долго смотрела на это предложение. Отправила. Через минуту пришёл ответ: «такое редко со мной случается». И тишина. Но не холодная — как будто воздух стал теплее, плотнее. Вика закрыла глаза, слушая, как с улицы капает талая вода, и в голове медленно заиграла «висели вместе». всё внутри откликнулось. Вчера — игра, сейчас — утро, которое хочется не отпускать. Днём переписка продолжилась — нечасто, будто обе ощупывали новую почву под ногами, проверяя, не обвалится ли. — «ты всегда так тихо дышишь?» — «только если не притворяюсь, что сплю» — «а ты часто притворяешься?» — «только когда кто-то слишком пристально смотрит.» Пауза. Затем: — «ты могла просто сказать, что не хочешь класть трубку.» — «а ты — что ждала, пока я позвоню.»***
Кафе на углу Невского Вечером Вика зашла в кофейню — та же, где они как-то прятались от дождя между съёмками, промокшие до нитки. Просто… ноги сами привели. Воздух пах корицей и молотым кофе, на окнах — запотевшие круги света, в колонках играло что-то ленивое, как будто время чуть расползалось по стенам. Она заказала капучино и, пока ждала, бесцельно пролистывала ленту, чувствуя, как затылок будто намагничен — ждет. И тогда дверь позади тихо скрипнула. Вошедший ветер впустил с собой Марьяну. В пальто, небрежно накинутом на плечи, отчего видны были лишь клочок белой блузки и цепочка на шее. Волосы чуть растрепаны, на щеках — свежий румянец. Их взгляды встретились сразу — резко, без предупреждения, перечеркивая все дни молчания, все несказанные слова. Марьяна замедлила шаг. Не улыбнулась. Но ее глаза — те самые, внимательные и упрямые — смягчились, выдав всю неподдельную уязвимость мгновения. — Привет, — сказала она просто, и это прозвучало как ключ, поворачивающийся в замке. — Привет, — голос Вики сорвался на полуслове, став тише, глубже. Они стояли, разделенные парой шагов, и пространство между ними вибрировало. Ни одна не отводила взгляда. Марьяна подошла ближе. Запах ее духов — холодный кедр и дымчатый ладан — врезался в сладкий пар кофе, создавая новый, тревожный и пьянящий аромат. Теплый свет падал на стекло, и каждая капля дождя на нем превращалась в дрожащий янтарь. Из колонок, чуть хрипло, лилось: «Ты снова думаешь, ты… что я забуду, где мы…» Они устроились в углу, у самого окна, за которым дождь отбивал нервную дрожь. Марьяна разматывала длинный серый шарф, и Вика следила за движением ее пальцев. Она вернулась к столику уже с двумя кружками капучино, с корицей и имбирем. — Думала, ты такое не пьешь, — заметила Марьяна, принимая кружку. Их пальцы едва коснулись. Не пью. Но помню, что ты любишь. Песня плавно перетекла в припев, и голос вокалиста, сдавленный и глубокий, будто дышал им в затылок: «Но если честно, я помню… всё…» — Ты здесь часто бываешь? — спросила Вика, больше чтобы разбить тишину, в которой слышалось слишком многое. — Когда не спится или есть свободное время. — А мне показалось, ты стала лучше спать. Вика усмехнулась, пряча улыбку в кружке. — После ночных звонков? Вряд ли. Марьяна не ответила, но в ее глазах мелькнуло что-то обнаженное — признание, которое она не успела поймать и спрятать. Пар от кофе вился между ними, как дым от невидимой сигареты, тонкая преграда и мост одновременно. — Ты ведь тогда не случайно позвонила, правда? — Вика сказала это тихо, почти вполголоса, отдавая вопрос на ее милость. Марьяна чуть приподняла уголок губ, взгляд стал прищуренным, лисьим. — А ты ведь могла не ответить. Но сделала это. Тишина снова сгустилась, но теперь она была живой, упругой. За стеклом проходили редкие прохожие, а свет фонаря падал прямо на лицо Марьяны, выхватывая из полумрака знакомые черты. И Вика внезапно, с ясностью, ударившей как ток, поняла: вся их история — не война и не вызов. Это гравитация. Странное, необъяснимое притяжение, от которого не спастись и не убежать. Тепло от кружки перетекло в ее пальцы, разлилось по венам. Марьяна отвела взгляд, будто испугавшись, что ее глаза выдадут больше, чем позволено. На ее щеке играл золотой отблеск пламени от свечи на соседнем столике — и Вика поймала себя на том, что замерла, наблюдая за этой игрой света, затаив дыхание. — Ты все еще злишься? — окончательно сдавшись, спросила она. — Нет. Просто устала. От притворства. — Мы обе. И тогда они улыбнулись. Одновременно. Коротко, но искренне. Пауза, последовавшая за этим, зазвенела натянутой струной. Воздух всколыхнулся, стал тяжелым и влажным, как перед грозой. Марьяна кончиками пальцев провела по краю стола, будто намечая невидимый чертеж. Она хотела что-то сказать — Вика видела это по напряжению в ее скулах. Но не сказала. Лишь подняла на нее взгляд — прямой, открытый, без иронии и защиты. Вика выдохнула, и это прозвучало как облегчение и как признание одновременно: — Хочешь, я провожу тебя? — Не нужно. — Провожу. Они вышли в ночь, оставив музыку в теплом помещении, но слова припева «И всё не зря, ты ведь знаешь…» — крутились в голове, как заевшая пластинка. Они шли почти молча. Редкий, кружащийся снег ложился на волосы и плечи. Фонари удваивались в мокром асфальте, создавая иллюзию бесконечности. Иногда их плечи почти соприкасались, и это «почти» жгло сильнее, чем любое реальное прикосновение. Вернувшись домой, Вика не чувствовала холода. Снег таял на ее коже, а внутри все пульсировало теплом, у которого не было названия. Образ Марьяны — размытый светом фонаря, тот прямой взгляд — стоял перед глазами, и от него хотелось то ли отпрянуть, то ли шагнуть навстречу, сгорев в нем дотла. В лифте она поймала свое отражение в зеркале — покрасневшие глаза, прикушенная губа. Словно после долгого, изматывающего и прекрасного спора, который только начался. Дома было тихо. Она включила колонку, и знакомое шипение переросло в голос «Дурного Вкуса»: «и ты опять молчишь, а я не умею прощаться…» Вика села на пол у кровати, все еще в пальто, и листала историю чата. Тот вечер в кафе прокручивался снова и снова, и сердце сжималось от чего-то острого и сладкого одновременно. Она провела пальцем по экрану, будто стирая пыль с хрупкого сокровища. Музыка сменилась — «Думаешь ты, что мне всё равно…» Ей не было всё равно. Ни капли. В это же время Марьяна стояла у окна в своей квартире, где воздух был пропитан дымом и горьковатым жасминовым чаем. Огни Питера обычно резали глаза, но сегодня мягко стелились в ночи, словно приглушенные. У нее был билет в Москву на этот вечер, и где-то в небе уже летел самолет, который мог бы унести ее далеко-далеко. Но он улетел пустым. Телефон лежал на столе. Экран был темным, но в его черной глади она видела свое отражение — спокойное, будто все под контролем. Но под этой маской кожа гудела низким напряжением, тем самым, что появляется, когда кто-то врезается в твои мысли и остается там, пуская корни. Впервые за долгое время, после всех прошлых отношений, браков и разочарований, ей захотелось не молчать. Не отступать. Она взяла сигарету, зажгла. Дым тонкой струйкой потянулся к потолку, и время замедлилось. В голове вспыхнула Вика — ее сдержанная улыбка, прямой взгляд, то, как она сказала «я всё равно пойду рядом». На языке вертелось одно-единственное слово: позвони. Но она не двинулась с места, лишь смотрела в окно, пока город не начал таять в размытых огнях. Вика не выдержала первая. Лежала в полумраке, и в наушниках лилось: «Ты так хороша, и это сводит с ума…» Палец сам дрогнул. Звонок. Долгие, томные гудки. Потом — тишина, и в ней — слышное дыхание. Каждая секунда горела, как расплавленный сахар. Виктория встала и закружилась по комнате, освещенной торшерами, по ее лицу бродила легкая, почти безумная улыбка. Она провела пальцами по статуэтке на полке, чувствуя гладкий холод фарфора. — Ты не спишь? — ее голос прозвучал хрипло. — Нет. Только думала, что ты не позвонишь, — голос Марьяны был сладким, даже нежным. Сегодня особенно. — А я думала, ты не возьмешь. Пауза, в которой бились два сердца в такт, будто находясь в одной комнате. — Может, уже себя покажешь, миссис Потолок? — М? Райдос отвлекается от разглядывания статуэток, улыбка сменяется волной стыда. Это видеозвонок… Щеки горят от волнения. Она даже не обратила на это внимание. Берет телефон в обе руки, и, кажется теперь волна стыда, окрасившая ее щеки румянцем, не сравнится с тем, как влияет на нее картина, которую она видит… Рыжие волосы потемнели от воды, по ним стекают капли, опускаясь на плечи, щеки разрумянились от горячего душа, который виднелся на фоне, все еще стоял пар. Голубые глаза смотрели хитро на Вику, которая потеряла дар речи. «Твой взгляд как магнит, это сильнее меня» Белоснежное полотенце, едва прикрывало грудь, она удерживала его лишь рукой. Кожа такая фарфоровая, усыпанная созвездиями родинок. Хотелось нажать две кнопки, чтобы спрятать себе такую Романову в галерее, и вдоволь потом насмотреться, изучить каждую деталь. Как ценитель искусства и красивого, конечно.***
Вика проснулась с ощущением пустоты в желудке. Не физической — внутренней, как будто кто-то выскоблил всё содержимое её гордости и оставил лишь голые стыд и растерянность. Звонки и сообщения от мужа висели, призывая вернуться к сухой реальности. Марьяна резко встала, будто пытаясь убежать от собственных мыслей. Душ был ледяным, почти болезненным, но он не смыл память о том, как Вика смотрела на неё — не с вызовом, а с… что это было? Нежностью? Участием? Утро пришло с ощущением стыда. Не того жгучего, что обжигает щёки, а тихого, глубокого, разлитого под кожей. Вика лежала с открытыми глазами, прижав ладонь ко лбу. В ушах всё ещё стоял хриплый шепот Марьяны: «Пойдем в кровать». И образ. Безупречный образ полотенца на стуле и фарфоровой кожи, усыпанной родинками. «Что мы делаем?» — пронеслось в голове. Это было за гранью всех их негласных правил, за гранью безопасной вражды. Она потянулась к телефону, будто он был раскалённым. И в этот момент экран вспыхнул. Марьяна. Она изменила М.Р на имя. Не сообщение. Фото. Вика приподнялась на локте, сердце заколотилось где-то в горле. На снимке — раннее утро в её спальне. Не в фокусе, снято сбоку, будто случайно. Запотевшее окно, за которым туманно светлел Питер. И на переднем плане — её собственная рука, лежащая на простыне. Пальцы были расслаблены, но снимок был сделан так, что линия запястья, изгиб ладони, тонкие браслеты-цепочки выглядели невероятно интимно, почти откровенно. Это была не нагота, а намёк на неё. Гораздо более вызывающий, чем вчерашнее полотенце. Подпись: Кажется, я забыла, как спать одна. Вика рассмеялась. Коротко, счастливо, с тем самым стыдом, который внезапно стал сладким. Она провела пальцем по экрану, по этой руке, и ответила, прежде чем разум успел остановить: — «Выглядит как объявление о пропаже. Найти и не возвращать.» Ответ пришел мгновенно: — «За такое могу укусить.» Пауза. Три точки пульсировали. Вика чувствовала каждую секунду этого молчания. Оно было густым, как мёд, решив оставить звонки. Вика уже встала с кровати, ей так захотелось увидеть Марьяну. Одежда, ключи, быстрый взгляд в зеркало — на лице не сон, а решимость. Быстрое разрешение дел, чтобы приехать туда, где Марьяна сопела и шептала перед сном. Вика стояла на пороге своей квартиры, пальцы сжимая ключи до побеления. Сообщение Марьяны жгло экран, а ее собственная дерзкая фраза — «Найти и не возвращать» — отдавалась глухим стуком в висках. Рассудок твердил, что это безумие. Но все остальное — каждая клетка, каждый нерв — кричало, что это единственно возможный путь. Она резко выключила телефон, оставив его лежать на столе. Позволила себе эту власть — оставить Марьяну в неведении, в ожидании. Позволила себе эту уязвимость — приехать, не зная, что ждёт за той дверью. Дела заняли большую часть времени, но дорога до дома Марьяны ощущалась глотком воздуха, картинка слилась в одно пятно: мелькающие фонари, гул метро, биение сердца, опережающее шаги. Она шла, чувствуя, как нарастает та самая «гроза», что видела в глазах женщины. Теперь она была ее центром. Она поднялась на нужный этаж, не чувствуя усталости. Перед дверью на секунду замерла, выравнивая дыхание. Рука сама потянулась к звонку — короткий, уверенный звук. Тишина. Сердце екнуло. Она нажала еще раз, дольше. Внутри послышались шаги. Не те — не легкие, уверенные, а тяжелые, мужские. Дверь открылась. На пороге стоял незнакомый мужчина в форме управляющего или охранника. — Вам кого? — его голос был безразличным, казенным. — Марьяну Романову, — голос Вики прозвучал хрипло. Мужчина покачал головой. — Гражданка Романова выехала. Сдала квартиру агентству. Вам следует обращаться… Он что-то еще говорил — про агентство, про ключи. Но Вика не слышала. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и весь свет внутри нее погас. Она смотрела в полутьму за его спиной — на пустую вешалку, на голые стены, с которых исчезли даже тени. «Уехала». Это слово ударило с физической силой. Она отступила на шаг, почувствовав, как подкашиваются ноги. — Я… поняла. Извините. Она развернулась и пошла прочь. Не побежала, не заплакала. Она просто шла, а за спиной с щелчком закрылась дверь, окончательно и бесповоротно отрезав ее от того мира, где Марьяна «забыла, как спать одна». Она вышла на улицу. Ночь была такой же, как тогда — влажной, питерской, пахнущей камнем и обещаниями. Но теперь эти обещания были ложью. Вика прислонилась к холодной стене дома, закрыла глаза и, наконец, позволила себе дрожать. Это была не просто обида. Это было падение в пустоту. Она предложила все — свою уязвимость, свою решимость, свое молчаливое «я здесь». И в ответ получила молчание. Глухое, абсолютное. Она достала телефон, который так гордо оставила дома, и включила его. Ни звонков. Ни сообщений. Только тикающие секунды на экране, отсчитывающие время ее поражения. «Надоело. Просто надоело», — вспомнились ей слова Марьяны. Теперь она понимала их по-настоящему. Ей тоже надоело. Надоело надеяться. Надоело быть сильной. Она поехала домой. Одна. В тишине, которая гудела громче любого поезда. В это же время, за сотни километров, Марьяна стояла посреди номера в московской гостинице. Телефон в ее руке был тяжелым, как камень. Сообщение «доставлено» под её последней фразой так и не сменилось на «прочитано». Воздух был неподвижным и густым. Стыд? Был. Растерянность? Ещё какая. Но под ними — дрожь. Словно кто-то провёл по струнам, которые она считала оборванными. Она не стала одеваться после долгого дня. Накинула на голые плечи тот же тёмный халат. Не для соблазна. Для честности. Пусть это будет её белым флагом, её единственной уступкой самой себе. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, в питерском тумане, была Вика. Та самая, что стояла за закрытой дверью, до которой она так и не смогла дотронуться. «Это ошибка», — прошептала она беззвучно. Но сердце стучало в такт другому ритму — не тревоги, а ожидания. И в ту же секунду, будто поймав эту мысленную волну, телефон в руке Вики ожил. Ее палец дрогнул сам — без мысли, без надежды. Просто действие, рожденное в той самой глубине, где уже не правят разум и гордость. Звонок. Марьяне. Долгие, томные гудки. Она уже готовилась услышать автоответчик. Но потом — тишина. И в ней — едва слышное дыхание. Сердце Вики остановилось, а потом забилось с бешеной силой. — Ты не спишь? — ее голос прозвучал чуть слышно, хрипло от напряжения, что копилось все эти дни. Пауза. Такая, что каждая секунда будто обжигала кожу. — Нет. Лежу и думаю… о том, что ты не позвонишь, — голос Марьяны был тихим, усталым, но в нем вилась та самая сладкая, манящая нотка, что сводила с ума. — А зря. Голос Марьяны. Не холодный. Не язвительный. Тихий. Усталый. Сладкий, даже нежный. И в нем — та же пустота, что и у Вики. — А я думала, ты не возьмешь, — Вика встает и движется по квартире, освещенной парой торшеров, легкая улыбка пробивается сквозь онемение. — Я всегда беру. Просто… иногда не успеваю. И в этих словах раскрылось все. Весь тот надлом, вся та боль, что стояла между ними. Это не было игрой. Это была исповедь. — Почему ты уехала? — спросила Вика, не в силах держать это в себе дольше. — Почему не сказала? Снова пауза. Потом тихий, сломанный вздох. — Потому что испугалась. Испугалась, что если увижу тебя за той дверью… я не смогу уехать. А мне нужно было. Чтобы понять. Чтобы… отдышаться. И тут Вика все поняла. Это не было бегством от нее. Это было бегство к себе. Так же, как и ее молчаливый приезд был попыткой найти себя в Марьяне. Они не говорили о главном. Они говорили о второстепенном, но каждое слово было о главном. — Может, уже себя покажешь, миссис Потолок? — снова, как когда-то, попросила Марьяна, и в ее голосе послышалась знакомая хитринка, но теперь — томная, манящая, без защитной брони. Вика медленно перевела камеру на себя. Не улыбалась. Ее взгляд был прямым, темным, полным обещания и вызова. Уголок губ Марьяны дрогнул в сладостной усмешке. Ее пальцы, длинные и изящные, потянулись к поясу шелкового халата. Медленный, соблазняющий жест. Шелк с едва слышным шуршанием соскользнул с ее плеч, обнажив тело, прикрытое лишь тонкой шелковой майкой, которая скрывала ровно столько, чтобы разжечь воображение. — Видишь? — прошептала она, и ее голос стал томным, густым, как мед. — Я вся горю. И виновата в этом только ты. Вика видела. Видела усталость в чертах ее лица, ту самую хрупкость, что Марьяна так яростно прятала. И от этого сжалось сердце и внизу живота. Видела, как под тонкой тканью твердеют ее соски, как учащенно дышит грудь. И от этого зрелища ее собственное тело отозвалось волной жара. — Сними майку. Я думала… о твоих руках, — голос Вики стал низким, вибрирующим. — О том, как они держали полотенце. И о том, что было под ним. Марьяна усмехнулась, довольная. Ее пальцы медленно провели по собственному горлу, скользнули по ключице, оставив на коже след-воспоминание. — А я думала о твоем взгляде. Он на мне… вот здесь. — Ее рука скользнула чуть ниже груди, ладонь прижалась к коже. — Чувствуешь? Она повторил ее жест — сняла свитер. Кожа загорелась под пристальным взглядом через экран. Это был приказ. Четкий, не терпящий возражений. От него по спине Марьяны побежали мурашки, а между ног проступила влага. Она, не отрывая взгляда от Вики, медленно, с вызывающей нежностью, стянула майку через голову и отбросила ее. — Довольна? — выдохнула она, ее грудь высоко вздымалась в такт учащенному дыханию. — Не вполне, — холодно парировала Вика, ее глаза пылали ледяным огнем. — Ложись. Раздвинь ноги. И покажи мне, как сильно ты меня хочешь. Марьяна ахнула, от этого прямолинейного приказа ее все внутри сжалось и тут же распалилось. Она послушно легла на спину, ее рыжие волосы раскинулись по подушке ореолом. Дрожащей рукой она скользнула вниз по животу, к самой своей сути. — Я… я не могу так одна, — ее голос сорвался на стон. — Сними майку, Вика. Это было не предложение. Приказ, произнесенный тихим, властным шепотом, от которого по спине побежали мурашки. Вика, не отрывая взгляда от экрана, медленно, с вызовом, задрала майку через голову и отбросила ее. — Лучше, — оценила Марьяна, ее глаза потемнели. — Теперь твоя очередь. Проси. Вика закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Ее голос был хриплым от желания. Марьяна беззвучно прошептала что-то, ее рука повторила путь воображаемых прикосновений Вики. Они двигались в такт друг другу. Марьяна вскрикнула — коротко, глухо, сдавленно. Ее тело выгнулось, и она прижала ладонь ко рту, но глаза были широко открыты и прикованы к экрану, к Вике, которая вела ее к краю. — Не закрывайся, — приказала Вика, и в ее тоне была вся мощь обретенной власти. — Кончи для меня. Сейчас. Ее властный тон, смесь холодного приказа и пожирающей страсти, стал тем последним толчком, что сорвал Марьяну с края. С громким, надрывным стоном ее тело взметнулось в сладкой судороге, она впилась пальцами в простыни, ее глаза, полные слез и экстаза, были прикованы к экрану, к лицу Вики, которая наблюдала за этим с торжествующей, хищной улыбкой. Когда последние спазмы отпустили ее, она лежала, беспомощная и прекрасная, тяжело дыша. — Я приеду, — тихо сказала Вика, и в этих словах было не обещание, а предупреждение. Приговор. Марьяна слабо кивнула, прижимая руку к влажному от пота экрану. — Я знаю. Они не положили трубку. Дверь, что когда-то закрылась, теперь была лишь картинкой в памяти. А новая дверь — в мир, где они наконец-то стали собой, — была распахнута настежь. И за ней ждала не просто близость, а пожар, в котором им обеим было суждено сгореть.
