Переплет алыми нитками

      Чуя видел сны.       Не то чтобы сны были чем-то необычным и непривычным для его жизни, да и для жизни любого другого человека в мафии. Едва ли кто-то будет носится по улице от воодушевления, что наконец-то увидел сон или спиваться из-за кошмаров, когда явь была намного беспощадней. Сон сам по себе воспринимался не то роскошью, не то болезненной необходимостью, на которую следует тратить несколько часов в сутки.       И картины, рисуемые воображением, были скорее дополнением, о котором стоило забыть через минуту после пробуждения. Особенно, если эти сны повторяли искаженную реальность Правой руки Босса.       Но эти сны … отличались.       Чуя не может точно назвать день, когда бесконечная тьма сменилась реальным изображением. Обычно все его видения заканчивались и начинались одинаково, отличался лишь цвет крови и оттенок тьмы, иногда менялись крики и конечности, что душили и топили его. Иной раз Чуя видел людей, но их лица расплывались туманом за что Чуя был благодарен своему подсознанию.       Видеть погибших не больно. Уже не больно. Болеть больше нечему. Но это все еще заставляет что-то внутри Накахары сжиматься.       От этих снов внутри Чуи тоже что-то сжимается.       Но по-другому.       Накахара не может сказать, в чем заключается это отличие, за все время, что он их видит, у него не было достаточно времени, что бы осмыслить их и разобрать.       Сейчас Чуя точно знает, что начались эти сны с голосов.       Пожалуй, первый сон, который он может отнести к «тем самым снам», случился на грани дремоты. Чуе пришлось взять водителя, чтобы добраться до здания Порта, где его ожидало еще три собрания, проверка документов и инструктаж мальчишки Накаджимы, которого Дазай любезно притащил в организацию и благополучно скинул на Накахару. Один лишь инструктаж займет более двух часов, мальчишка впервые отправится на миссию подобного уровня.       Двадцать минут в машине были единственными спокойными минутами за последние два бессонных дня, прошлый сон не продлился и четырех часов, так что Чуя не был удивлен, когда задремал.       Но что заставило его нахмурится после пробуждения, так это сон.       Поначалу Чуя не придал значения, но после смог связать все в одну кучу, когда ему дали возможность побыть одному.       То была тьма. Знакомая, привычная тьма. А поле прозвучал голос:       — Чу-чу, мне кажется, твоя голубая ленточка совсем спала с волос. Смотри, я могу потянуть ее за один конец и … ой, погляди, какая жалость, твоя прическа распалась. Ленточка совсем не годится, Чу-чу, позволь я избавлю тебя от нее насовсем. Теперь тебе придется ходить с распущенными волосами все время, пока я не придумаю, чем можно заменить ее.       Накахара открыл глаза до того, как шофер остановился на одном из уровней подземной парковки. Захватил с сидения бумаги и шляпу, проверил прическу, непринужденным жестом и открыл дверь. Позже, когда он оказался за рабочим столом, Чуя вспомнил этот момент и проверил все вновь. Он так и замер с рукой в волосах, пытаясь понять, почему он вообще решил что-то проверить. Кто-то точно перебирал пряди ранее. Кто-то приблизился к нему в машине? Нет, Чуя бы заметил это. Да и если бы кто-то действительно решил выдрать из его волос голубые ленты, стоило их сначала туда вплести.       Чуе пришлось подойти к зеркалу, чтобы проверить это. Он вполне мог упустить что-то, когда заделывал волосы. Схватить ленты вместо привычной черной резинки? Уставшее сознание легко подстроит такую случайность, если лента будет поблизости.       Но все было в порядке. В том «порядке», который был для него привычен.       Чуя снова сел за стол, вернулся к бумагам, но уже через минуту оторвался вновь. Голос. Что-то казалось знакомым в нем, в этих словах. Накахара мог бы сказать, кому он принадлежит, если бы сейчас услышал его вновь. Но никто не зайдет в его кабинет, чтобы произнести это.       Впрочем, никто не зайдет в кабинет, чтобы сказать что-либо другое.       Кроме …       Чуя замер. Пришлось остановить не только работу, но эту мысль, иначе Накахара не может утверждать, что сможет сохранить спокойствие.       Голос в его быстром сне принадлежал Дазаю Осаму. Вернее, его искаженной версии. Дазай Осаму, которого Чуя знает, не говорит таким игривым тоном, не произносил таких слов.       Это открытие показалось Накахаре безумным, пришлось запретить себе думать об этом и постараться забыть. Воспаленный мозг, очевидно, переутомился от такого количества проверок и инструктажей, нужно сменить деятельность.       Приказ «не думать» работал безупречно, ровно до того момента, пока этот сон не повторился вновь.       — Чу-чу, ну, пожалуйста, я осторожно. Поверь, я достаточно тренировался, больше не буду так тянуть и буду предельно аккуратен. Всего один разочек, Чу-чу, одну косичку. Хочешь покажу как красиво я заплел тренировочный манекен?       На этот раз Чуя заснул в кровати и был уверен, что этот ублюдок касался его. Единственная причина посему он не ворвался в кабинет Босса и не исполнил свою давнюю мечту заключалась в тоне. Дазай никогда не говорил таким ласковым тоном. Его «ласковый» тон был лживым и холодным, за словами почти всегда следовало нечто неприятное для тех, кому Дазай говорил это.       Чуе пришлось простоять час под душем. Это мягкое хихиканье осталось с ним вплоть до пятого мытья головы, вызывая неприятное ощущение и тошноту. От мысли, что кто-то касался волос и был достаточно близко, чтобы решить, что заплести волосы — отличная идея — выворачивало. Накахара подумывал спуститься в подвальное помещение, работа с приговоренными не была желанной и любимой, но сейчас она казалось необходимой.       Чуя слишком много занимался бумагами, вот знакомые кровавые картины и прекратили мелькать.       — Накахара-сан, Дазай-сан снова пытался нарисовать в вашем кофе сердечко сливками. В общем … ушло три больших чашки … одна разбилась … и у него нет с собой кошелька… его не выпускают с кухни…       На этот раз Чуя не только слышал голос, но и видел картинку. Это был стол. Стол, кажется, в каком-то кафетерии или кофейне. Темная столешница красиво гармонировала с темно-зеленной обивкой стульев. На столе тоже лежали бумаги, Чуя видел их настолько явно, что мог бы прочесть, если бы захотел. Рядом с бумагами стояла тарелочка с черничным кексом, а чуть дальше виднелись салфетки и столовые приборы. Словно он … пришел на переев с работой? Нет, для Чуи это обычное состояние, в месяц может быть один ужин, который он проведет без назойливых бумажек и звонков. Но этот обед — завтрак? — казался каким-то спокойным.       Черничный кекс. Чуя думает, что это он. Несколько раз ему пришлось водить Накаджиму за ручку обедать и ужинать, в меню ресторана было что-то подобное.       Тряхнув головой, Накахара постарался сосредоточится на голосе. На этот раз он не принадлежал Боссу, но его упоминали в весьма дурном контексте.       Прошло три похожих сна, прежде чем Чуя понял, что тот голос принадлежал мальчишке Накаджиме.       За три новых сна Чуя узнал, что Дазай из снов — идиот и совершенно потерянный для мира человек, с маниакальным желанием стаскивать ленты из волос. Сны начали приобретать цвета, сюжеты стали более масштабными, пару раз мелькали собственные руки, державшие предметы, пока Чуя не увидел то, что надолго лишило его желания засыпать.       Он увидел свое отражение.       Это была все та же кофейня, все те же столы и те же дивны. Но в этот раз взгляд Чуи мазнул по стене и наткнулся на зеркало. За долю секунды Накахара пережил много эмоций, которые продолжали развиваться и наслаиваться в те редкие моменты, когда ему удавалось подумать. Они напоминали о себе, когда он натыкался на свое настоящее отражение.       Тот Чуя Накахара был … Чуя не может подобрать слов.       В его волосах действительно была эта чертова голубая лента, что так безобразно шла этим голубым глазам, под которыми не было черных кругов усталости. Его волосы пушились так, словно недавно пережили помывку с кондиционером, а потом голова касалась подушки без страха потерять укладку или потратить лишние минуты на бесполезное действие. Цвет кожи выглядит более здоровым, да и сам вид осушается менее тяжелым и грубым. Этот человек Чуя Накахара, но, если бы он вошел в здание Порта вряд ли бы вписался. В нем бы не узнали Накахару Чую — Правую руку Босса Портовой Мафии.       Чуя и сам бы не признал себя в этом человеке, если бы отражение не повторила его действия. Если бы сны не продолжаюсь.       Накахара уверен, что это помутнение рассудка результат чей-то способности. Сны стали длиннее, Чуя проводит в них от тридцати секунд до четырех минут, но за это время успевает увидеть много. Видения обретают детали, а Чуя в них получает свободу мыслей и действий.       Словно он и правда живет ту жизнь, что ему показывают сны. За все время ни один из кадров не повторился, они перетекают друг в друга, но Чуе все еще тяжело сказать, сколько времени проходит между историями, пока он не спит.       Чья-то способность не последовательна, Чуя все еще видит сны полные крови и криков, но они быстро уступили место новым, хоть и не исчезли полностью. Накахара так же не заметил закономерности в том, когда именно видит эти сны. Он мог заснуть ночью или под утро, мог заснуть днем или задремать во время курения. Ничего не говорило о том, увидит ли Чуя те сны или нет, ничего, что он мог бы использовать, чтобы вычислить эспера.       Накахара не желал засыпать вновь после того, как увидел легкое пальто на собственных плечах. Если бы можно было вернуть свои прежние кошмары, Чуя бы сделал это. Они понятны, ясны и привычны, в них не прячется чей-то умысел.       Чуя стал спать обрывками, пил снотворное, что бы не видеть снов и завел привычку строго контролировать то время, что он проводит с закрытыми глазами. Он не доставит радости эсперу с такой мерзкой способностью.       Но это не помогло. Сны продолжались, картины оставались яркими и такими реальными, что Накахара мог рассмотреть листья на цветах и блики от солнца. Сюжеты короткие и успевали уложится в те минуты, что Чуя спал.       Нехватка сна превратила Чую в параноика, если эспер желал именно этого, то он своего добился. Иногда Накахара смотрел в зеркала, желая найти те светлые цвета в одежде. Это казалось глупым и несколько раз удавалось напомнить себе об этом. Но чем дольше ему снились сны, тем сильнее жгли черные перчатки и красная рубашка.       То, что в родном гардеробе неожиданно вся одежда стала тесной, удушающей и неповоротливой стало очередным звоночком. Неожиданным, но терпимым. Всегда можно избавиться от этих тряпок и заказать новые.       В глубине души Чуя понимал, дело не в том, что на нем надето.       Сны … та жизнь была другой. В ней было больше … света?       Накахара не знает, как описать то, что он успевал пережить за эти минуты. Он видел Дазая, который говорил пышными оборотами, в нем все еще была тьма и жестокость, но в нем не было безумия. Его глаза искрились весельем, искреннем счастьем и озорством, когда он выхватывал голубые ленты. Он отбегал на несколько метров и замирал за углом, выжидая, что за ним побегут и присоединяться к шалости. Его брови недовольно сводились к переносице, словно это с Чуей было что-то не так, что он все еще не купился и не кинулся следом. При этом Дазаю нельзя было ломать руки и причинять реальны вред, он убегал и ждал, что Чуя будет просто … бежать следом? Из-за ленточки?       Дазай ждал внимания от Чуи. И так светился, когда получал его.       Дазай ел. Он ныл, когда ему отказывались покупать крабовое мясо в преступном большом количестве, дулся, как ребенок, но ел все, что ставили на стол. Босс спал как положено и даже посещал врача, пил витамины и ходил на фестивали. В один из снов он притащил гитару и с упоением говорил о том, что выучил целый аккорд. Очень сложный аккорд.       Чуя тряс головой, пытаясь снять наваждение. Вслед за зеркалами, он стал избегать и освещённых людных мест города. Иногда казалось, что из угла покажется знакомое здание кофейни, а там среди столиков …       Накахара прикрывал глаза и напоминал себе, что все, что он видит — нереально. Не существует никакой другой жизни, кроме той, которую он живет. Не существует того Дазая, даже не существует ни одного шанса, что Босс разделяет с ним хотя бы одно качество.       Все эти посиделки с чаем, походы в храм кормить карпов, рабочие будни в офисе, вечерние прогулки за продуктами, колесо обозрение, кексы с вишней и карие глаза — ничего не существует.       Вместо чая с кексами — отчет и крепкий кофе, вместо походов в храм — участие в рейдах и в громких миссиях, вместо работы в агентстве — работа над телом, что не должно дышать через час, но должно выдать нужную Порту информацию.       Чуя напоминал себе снова и снова. Но каждый раз находи то, что отражалось в той жизни, в тех маленьких кусочках света.       Кека Изуми в тех снах задумчиво мешала какао, пока Ацуши что-то искал в сумке. Мальчишка выглядел спокойным, когда говорил о том, как встретил Акутагаву на прошлой неделе. Кека говорила, что было бы не плохо сходить всем вместе в парк.       Сны продолжались, здания там обретали черты, а люди новые стороны. За все время, Чуя ни на шаг не приблизился к тому, чтобы вычислить эспера. Очевидно, тот имел успех с этими снами, все еще не раскрыл себя и не прокололся.       Чуя все труднее понимал себя и свое отношение к этим снам. В один день он проклинал неизвестного и был готов переломать тому Дазаю руки, а в другие дни отчаянно желал, чтобы сон повторился вновь.       В какой-то момент ярость к неизвестному эсперу обратилась в ярость к другому Чуе. К тому, кто встречал его в отражении стекла. Иррациональное чувство скребло ребра и застревало в горле. Накахара и сам понимал, что ненавидеть свое отражение во сне глупо. Но каждый раз, когда он проживал другую жизнь, в нем прорастало мерзкое и липкое чувство зависти.       Накахара душил в себе это чувство, не позволяя пробираться в жизнь и оставлять след.       Но иной раз в зеркале он желал увидеть себя другим. Себя, работающим в чертовом детективном агентстве; себя, покупающего кофе в дрянной кофейне во время обеденного перерыва; себя, живущего жизнь по другую сторону. Он видел, как использовать свои сил иначе, не так, как от него требовала Мафия.       Постепенно мысли Чуи ушли от эспера и снов. В его голове крутился навязчивый вопрос: что могло произойти, что все они оказались в таком положении? Во сне Чуя видел не только Дазая, но и Ацуши и Кеку, мелькали и многие другие, но Портовая Мафия действовала по Йокогаме в той же манере.       Так что же отличалось?       Что произошло? Или что не произошло? Что должно было случится, что бы жизнь изменилась таким образом или что было не сделано?       Эти мысли стали занимать все свободные минуты, грозясь перетянуть на себя внимание даже на совещании.       За столом знакомые лица Исполнительного Комитета, все они мастера своего дела, преданные Порту. Порту и действующему Боссу. Чуя перевел взгляд на Дазая.       Дазай Осаму. Почему он сидел здесь? Что отличает его от Дазая Осаму из снов? Отсутствие безумия? Должность Босса? Нет, в том Дазае легко можно найти клубящуюся тьму в уголках глаз, различия должны скрываться в чем-то другом.       Дазай скосил взгляд на Накахару, что вынудило Чую нахмурится, а после даже отвернутся. Смотреть на этого человека и раньше не было легко, но после снов — стало в разы хуже. И Дазай это чувствует. Причина, по которой Чуя не отправлен на допрос таилась в том, что Дазай был прекрасно осведомлен о желании своей Правой руки пустить несколько пуль в его голову.       Очевидно, он списывал раздражимость Чуи на это.       Накахара действительно желает этого. Представлять, как этот человек задыхается от удушья, корчиться в муках и умирает — можно бесконечно. Но с недавних пор, Чуя заметил за собой и другие мысли.       Было бы неплохо, если бы Дазай … поел.       Нет, Чуя все еще ненавидел Босса, но грань между двумя версиями одного человека искажалась.       Дазай был самым ненавистным человеком для Накахары. И он же был самым близким. Не таким «близким», как принято понимать, но Чуя знает его больше, чем кого-либо еще. Осаму видел его в моменты слабости, знал все его сильные стороны и не стеснялся использовать это, привел его в мафию и заполнил собой всю жизнь Накахары Чуи. В пятнадцать он был пугающим, но довольно раздражающим мальчишкой. Но чем старше он становился, тем длиннее были его руки и влияние. Иногда, Чуе казалось, что Дазай знал с самого начала, к чему идет и чего желает достичь, вырезая себе дорогу.       А это уже делало Дазая — близким. Близком к жизни Чуи.       Совещание завершилось, через час у Чуи встреча с тремя командами на другом конце города. Пакет документов летит на сидение машины, Накахара снова берет шофера.       Брови Чуи непроизвольно нахмурились.       Дазай Осаму сам решил и сделал себя «близким», получив контроль над всей его жизнью. Чуя принял это, найдясь получить то, за что сможет держать. Поначалу, его убедили присоединиться за счет безопасности «Овец» и их последующей свободе, затем Порт дал Накахаре крохи внимания и единицы дорогих людей, которые получили его преданность и укрепили желание остаться. Одним из таких людей был Дазай Осаму.       Был.       Чуя попросил остановить машину.       Дазай Осаму по-прежнему оставался человеком, чьи приказы Чуя выполнял и по приказу которого активирует Порчу. Он все еще держит тонкую нить Чуеной преданности. Чуя все еще стоит на его стороне, уводит от пули и выполняет свою работу, пусть и с раздражением, но последовательно и честно.       Чуя попросил отвести его в одно место, которое иногда мелькало во снах. Кладбище находилось в одном из районов, которые им пришлось бы проехать. И пусть водитель наверняка доложит Дазаю об изменении маршрута, Босс не станет спрашивать, оставляя подозрения при себе. А если и озвучит их, то Накахара найдет, что ему ответить. Хотя бы то, что он не одна из его псин и отчитываться за прогулки на непривычной территории не должен.       Дазай был мальчишкой. Чуя тоже был мальчишкой, разумеется, все когда-то были детьми. Но вот в чем странность — Чуя точно может сказать, когда Босс был мальчишкой, а когда нет.       Когда он появился в тех трущобах — он был мальчишкой, когда Чуя впервые применил Порчу — он был мальчишкой. Когда он произносил «Чу-чу» в издевательском тоне — Дазай был мальчишкой. Но после … после он был тем, кого Чуя знает и по сей день.       Словно бы … в нем за короткий срок сжали все года и идеи, устаканились принципы и приоритеты.       Что же произошло? Чуя сам был мальчишкой, контролировать, что делает Дазай не входило в его список дел и даже не мелькало в желаниях. Достаточно было видеть эту рожу на заданиях, на большее соглашаться не хотелось.       В этом была причина? Чуя что-то упустил?       Накахара обошел кладбище вдоль и поперек, силясь отыскать «что-то». Он и сам не мог сказать точно, что хотел или не хотел увидеть, но Дазай из его снов несколько раз упоминал это место. Было наивно полагать, что ответ найдется с беглого чтения надписей на могилах и бесцельного шатания между деревьями.       Раздражение быстро настигло Накахару. Лишние минуты просто ушли впустую, а вид относительно знакомо-незнакомого места вывел все из хрупкого равновесия.       Было бы здорово спросить Дазая из снов, но контроль над словами Чуя не получил. Накахара ни разу не услышал собственного голоса.       После трех собраний Чуя смог прояснить свой разум и вернутся к кладбищу. Пока мысленно, искать подсказки казалось пустой затеей, Накахара не знал, что вообще это должно быть. Если это было не место, а человек, что часто туда приходит и с кем Дазай из снов просто желал встретится, то Чуя снова рискует потратить много времени в пустую.       Но что-то было не так. Что-то не то. Казалось, что Чуя дотянулся до чего-то больше, чем просто навеянные кем-то сны.       Что-то было не так … но не с ним, не с Ацуши и даже не с Дазаем из снов.       Что-то было со всем миром.       Это «что-то» пустило свои корни давно и основательно, переплетая все в свое полотно. Чуя не мог найти тому доказательств, кроме свои ощущений и интуиции. И он так же не мог никому сказать об этом.       Все внутри буквально кричало, что единственный, кто ему поверит — Дазай Осаму.       Поверит. Но Дазай не доверяет ему настолько, чтобы рассказать, а Чуя не доверят ему и не заставит себя задать хотя бы пространственный вопрос о черничном кекс. К тому же … Накахара знает. Не чувствует, а именно знает.       Дазай Осаму замешан в этом.       После очередной встречи Босс попросил его задержаться. Он указал на несколько бумаг, дал пару указаний и бросил в воздух несколько слов, задерживая Чую в кабинете.       Ему ничего не стоило отдать простой приказ оставаться в кабинете, Накахара не стал бы задавать вопросов и просто бы закурил в кресле, как делал каждый раз, когда оставался с Дазаем наедине. Но приказа не было. Не было намека, указания или даже жеста.       Чуя держал бумаги, пока Дазай непринужденно держал его под наблюдением. Вряд ли этот спектакль разыгрывался для кого-то еще, пусть смерть Босса и была желанной, не стоит отрицать — прошли они вместе слишком многое, чтобы пренебрегать невербальным общением.       А значит Дазай что-то подозревает.       Касались ли его подозрения того, о чем Чуя боялся говорить или же он желал поймать свою Правую Руку за чем-то другим?       — Ты сменил парфюм?       Вопрос вывел Накахару из коридора раздумий, в котором он блуждает последние несколько месяцев. Вывел резко, неприятно. Темные глаза смотрели на бумаги на столе, но Чуя слишком хорошо знает человека перед собой. Он ждет.       — Мне нравился тот, что ты использовал ранее.       Взгляд Босса скользит по бумагам, легко можно поверить, что вопрос — праздный интерес.       — Он все тот же.       Чуя бросает грубо, словно не понимает, к чему Босс вообще затронул эту тему. Отчасти, так и есть. Парфюм Накахары его собственное дело, уже не говоря о том, что никакого парфюма он не использует уже очень давно. Не часто отправляется на секретные миссии, но все равно не следует оставлять за собой хоть какие следы. Запах — ненужная ассоциация, улика и опознавательный признак.       — Оу, — тянет Дазай, вызывая внутри Накахары большее раздражение, — вот как.       Угловатые пальцы стучат по столу, нехитрая манипуляция, чтобы вызвать неудобство в тишине кабинета. Даже жаль, что на Чуи это не сработает, все что вызывает такое поведение — это желание закатить глаза.       — Мне казалось, что ты решил что-то изменить в своем имидже, — Дазай произносит это с легким смешком, как старый товарищ, нашедший в беседе что-то уморительное, — Может ты избавишься от своей шляпы?       Чуя с удовольствием снял бы шляпу, если бы мог впихнуть ее в рот Дазая. Целиком. Глубоко. В самую глотку. Металлические элементы расцарапают гортань, капли крови станут потоком и через несколько секунд будет тяжело сказать — задохнулся ли Дазай или захлебнулся в крови.       — Чу-чу так идут шляпки. Правда, шляпки скрывают милую макушку, потому мне больше нравятся ленточки. Но если мечтать смело и дерзко, то я бы любовался твоими волосами без всяких украшений.       Чуя сжимает в руках бумаги, сдерживая себя. Картинка перед глазами двоится, ему кажется, что кто-то настойчиво хихикает за спиной и тянется к волосам. Чуя не знает хочет ли он обернутся и найти взглядом Дазая из снов или же желает задушить того, кто сидит перед ним.       Было бы лучше остаться вообще без них.       — Может это не мне нужно начать вплетать цветные ленточки, да облачаться в светлый плащ?       Чуя не знает, кому именно это говорит. Хотел бы сжать эти темные кудри, пробить перебинтованным лбом стол и прошипеть это. Хотел бы развернутся, столкнуться лицом с карими глазами и приказать не заниматься ерундой. Развернуть бы обоих, спустить по лестнице.       Длинные пальцы Дазая замирают, он поднимает взгляд на Накахару.       — Это все? — плюет Чуя, выжидая малейший признак, что они закончили.       Подтверждения не требуется, Накахара разворачивается на каблуках и покидает кабинет в тишине. Осаму смотрит, глаз не сводит. Если бы взглядом можно было запереть дверь, Чуя бы не покинул кабинет.       Эта реакция заводит что-то внутри Накахары. Бумаги падают на стол, пока дверь собственного кабинета запирается. Через двадцать минут встреча с Ацуши, Чуя должен знать, что говорится в тех документах, но он просто не может сесть и заставить себя взглянуть на них.       Что-то не так. Что-то не то. Это сводит с ума, Чуя словно видит два мира, которые обретают больше общих черт и общих людей. И Дазай знает об этом. Он тоже видит нечто подобное? Или другое? Дазай такой же случайный участник или же зачинщик?       Чуя впивается рукой в собственные волосы, шляпа соскальзывает на пол. Как давно это происходит? Как давно Чуя начал замечать это? Внутри скребется странное ощущение, собственное тело, кажется, не по размеру. Тесно. Как в нем тесно. Быть может это происки Арахабаки?       С документами пришлось знакомится уже на встрече с Накаджимой. Мальчишка молчал, выжидая пока Чуя закончит, а после насторожился, когда старший поднял руку и сжал переносицу.       — Кофе, — прошипел Накахара и поднялся с места.       Мысли снова стали паутиной. Жестом велев мальчишке подняться, Чуя направился в ближайшее место, где мог бы выпить хоть что-нибудь. Накаджима послушно следовал тенью, часть лица спрятал в вороте, тихо сел за стол и уставился в одну точу.       — Выбери что хочешь.       Чуя знает, что говорит это в воздух, Ацуши вряд ли возьмет в руки меню, а даже если и возьмет, то не станет читать. Эта картина действует на нервы, Накахара проглатывает слова и называет официанту первое, что приходит на ум. Есть ли такие пункты в меню или нет — неважно, кафе привыкло принимать людей Порта.       Накахара успевает выпить свой кофе и закончить чтение, подняв взгляд на Ацуши, готовится перейти к важной части их встречи. Но замирает. Мальчишка вполне радушно ест отядзукэ. Этот вид вызывает смешанные чувства, ранее, когда Чуе приходилось кормить Накаджиму, тот ел осторожно, словно вынужденно. Вряд ли он сам счастлив, что организму нужна еда. А тут тарелка пуста.       Пристальное внимание не остается незамеченным, Ацуши тут же теряет запал и замыкается. Он начинает есть медленней. Чуя зовет официанта и просит повторить. Утыкается обратно в бумаги, давая Накаджиме возможность поесть в своем темпе. Вторая порция исчезает так же быстро.       Чуя думал о том, чтобы заказать еще, но вряд ли желудок мальчика воспримет это хорошо.       — Снова забыл об обеде?       Мальчик молчал. Чуя попал, но не совсем в цель.       — Просто, — начинает тихо, но уверенно, — я видел такое.       Чуя приподнял бровь.       — Видел и хотел попробовать, — легкий кивок подтвердил предположение. Используя разговорчивость Накаджимы, Чуя продолжил, — Здесь неплохо готовят рис, но вывески об этом нет.       — Я не видел такое на вывеске.       Накахара разложил бумаги.       — Не помню точно, где и когда я видел, — продолжал Накаджима, — может мне просто приснилось.       Чуя подавил в себе первую реакцию и продолжил раскладывать бумаги. Накаджима постепенно терял свою болтливость, становясь более внимательным и серьезным.       — Чу-чу, Ацущи-кун снова подсел на отялзукэ, нам следует рассказать ему, что в мире существует что-то кроме риса, верно?       Получив свои инструкции, Накаджима уходит, оставляя Чую в компании роя мыслей и ощущений. К горлу подкатывает ком, дышать становится сложнее, словно чьи-то руки контролируют подачу кислорода. Заданная часть шеи горит, а в висках стучит кровь, замедляя реакцию.       Происходит что-то странное. Происходит очень давно, но признаки настолько глубоко зарыты, что опознать их становится тяжело. Чуе кажется, что его тело не принадлежит ему. Одежда, которую он носит; машина, в которую он садится; перчатки, что он надевает … да даже кофе, что он пьет. В момент все это ощущается нереальным, нарочным, как описанная сказка для трехлетки.       Но и мир во снах, кажется, далеким. Чуя не знает, какой из миров реален. Не знает, где он ощущает себя реальней. Или хотя бы лучше.       Дазай следит за ним на собраниях, берет с собой на встречи и все чаще и чаще оказывается рядом. А это значит, что Чуя что-то узнал. Вернее, не узнал, но подобрался достаточно близко, что бы Дазай начал беспокойся. Пока не действовать, а лишь наблюдать и ужесточать контроль. Чуя не пересек черту. Черту, которую видит Босс, но которую не видит сам Накахара, стоя от нее в двух шагах.       Он возвращается на кладбище. Придумывает какой-то правдоподобный предлог и идет туда с Накаджимой, в надежде, что парень сможет наткнутся на что-нибудь.       Но они ничего не находят.       Скрывалась ли разгадала в том, что было на том кладбище или же она таилась в том, чего там не было?       Резонно ли притащить сюда Дазая?       В редкие моменты Чуя видит в Накаджиме того мальчика из снов. Он не улыбается так же солнечно, но иной раз поворачивает голову и поднимает взгляд в удивлении и воодушевлении. Секунды хватает, и Чуя снова и снова заказывает ему этот рис.       Говорить Ацуши он не собирался. Как и кому-либо еще.       Чуя отказывается от шофера. Ему нужно занести в кабинет Дазая материал с последней миссии и оставить чемодан с данными, взять папку со стола и получить отдых на следующие двенадцать часов. Двенадцать часов, которые он проспит. Чуя не знает, радоваться ли такой возможности или нет.       В кабинете никого не будет. Непривычно для Босса, буквально живущего в здании мафии. Непривычно для их последних похождений, Дазай берет его с собой на большинство встреч.       Чуя рад, что не увидит это лицо по возращению. Отставит чемодан, возьмет папку и поедет в квартиру.       Кажется, что если взглянуть в зеркало, то Чуя увидит знакомое отражение. Знакомое — то, что встречает его во сне. Потому Накахара смотрит только на дорогу, пытаясь вспомнить не отдал ли Босс еще каких распоряжений, о которых стоило побеспокоится.       Только чемодан. Только папки.       Внезапно мысль Чуи свернула с привычного пути. Это не было похоже на озарение или на откровение. Просто Накахара мысленно бродил по кабинету, пока не позволили себе лишнее воспоминание.       Дазай Осаму был безумен. Но безумство его можно отследить, если хорошенько узнать. К сожалению или к счастью, такое проклятье окрестило Накахару и не затронуло больше никого. Но их близкое отношения — едва ли самое страшное, что может получить человек от Дазая. И нет, самое страшное — это не ненависть и не приглашение в подвальные помещения. Приятного мало, но вряд ли кто-то в принципе обрадуется такому предложению хоть от кого, кто связан с мафией.       Речь идет о желании. Об одержимости.       Чуя сомневается, что об этом знает хоть кто-нибудь кроме него. Несчастному пришло бы прожить с Дазаем столько, сколько прожили они. Осаму никогда не секретничал об этом, знание Чуи не подарок и не знак доверия. Гордится и кичиться не стоило. По правде, больше вреда чем пользы, но сейчас … сейчас Чуя позволил себе подумать об этом.       Одержимости у Дазая было две.       Первую одержимость звали Ода Сакуноске. Чуя сомневается, что Ода знает о том, что он стал чьей-то одержимостью, иначе покинул бы Йокогаму или заявился бы в мафию. Человек более правовой стороны города, присматривает за детьми, что потеряли дом и подкармливает уличных котов. Это все, что положено знать об этом человеке. Это уже большее, чем может узнать кто-либо.       Его нельзя касаться, к нему нельзя приближаться, даже оказавшись на одной улице следовало переходить дорогу. Оду Сакуноске нельзя втягивать в конфликты мафии, он неприкосновенен и не подлежит пересудам. Одно упоминание может опустить человека с места исполнителя до стула с ремнями. Это правило старо, Дазай натренировал весь Порт, а после и все остальные организации на это.       Какое дело Боссу до этого человека? Не похоже, что Сакуноске-сан знает о существовании Дазая, но Дазай осведомлен о каждом его шаге. Не то что бы Дазаю нужен был мотив, чтобы творить хуйню, но дрессировка организации, сорванные контракты и убийство бесчисленного количества человек — масштабно для просто «захотелось».       Вторая одержимость, за которую Чуя зацепился, была более странной. Дазай не знает, что Чуя стал свидетелем, иначе давно бы принял меры. Информация о Боссе тяжелое бремя, а воспоминание об это стоило похоронить глубоко в памяти.       Что Чуя и делал. Закопать основательно не получилось.       Книга.       Дазай хранил книгу. Чуя точно знает, что книга не принадлежит Сакуноске-сану, чтобы так ее хранить. Чуя точно знает, что часть этой книги пуста, что делает ее больше похожей на записную книжку. Чуя точно знает, что Дазай убьет любого, кто узнает об этой книги и единственная причина почему Накахара все еще жив — одна ошибка Дазая.       Между Одай Сакуноске и книгой была связь, но Чуя не мог ее отследить. Не хватало одного фрагмента, строчки информации. Одержимость Босса была как-то связана с тем, что происходит. Чуя знал это. Дазай знал, что Чуя знает, но он не предполагает, что Чуя знает и о книге.       Чуя держал книгу в руках.       Через тридцать минут, как мысль впервые посетила его голову, он уже пересек кабинет, вошел в комнату Дазая и вскрыл тайник. Одна ошибка Босса с одним человеком. Осаму стоило один раз проявить неосторожность.       Книга была легкой, переплет массивен, но тяжести не ощущалось. Книгу легко можно спутать с любой другой книгой, даже принять ее за блокнот. Она грела руки сквозь перчатки, но не выглядела как что-то, что может дать ответы на все вопросы.       Но Чуя знал, что нашел ответы.       Осталось лишь подготовить вопросы.       Чуя не помнит, когда в последний раз ездил с такой скоростью. Ночные огни города мелькают, пока на горизонте не показывается знакомое здание. Это помещение выделили, когда он вступил в мафию, но Чуя так и не смог назвать квартиру «домом».       Книга ложится на стол и Чуе приходится походить немного по комнате что бы понять, что он сделал.       Он украл книгу Босса. Он коснулся одержимости Дазая. Он пересек черту и узнал то, что никто не должен был узнать.       Открыть книгу кажется чем-то неуважительным и неестественным, но чем больше он тянет, тем дальше знакомая и привычная жизнь ускользает от него. Когда пропажу обнаружат, его просто убьют.       Накахара кладет ладонь на обложку и с некоторым ужасом поднимает переплетную крышку. Первая страница встречает знакомым подчерком Дазая Осаму. Чуя отводит взгляд. Раньше у него не было проблем с тем, чтобы читать документы Дазая, но сейчас чтение записей ощущается чем-то неправильным. Чуя перелистывает исписанные страницы, не вчитываясь, только отмечает, что запись была не цельной. Осаму добавлял что-то на последних страницах, цвет чернил и наклон заметно отличался.       Чуя открыл пустой разворот, ощущая себя совершенно беспомощным. Половина книги исписана знакомым подчерком, но сил прочесть все это просто не находится. Он зашел слишком далеко, чтобы повернуть обратно. Но и идти дальше — означает сжечь все, что Чуя знал.       Когда телефон начинает звонить, Накахара принимает звонок с некой меланхолией. На другом конце Дазай Осаму, а значит у Чуи есть двадцать пять минут на то, чтобы решить, что ему делать с книгой пока его не убили. Этого времени более чем достаточно, со способностью он сможет покинуть страну, унесся с собой и книгу. Но что делать с ней дальше?       — Как давно ты знал об этом?       Дазай, кажется, полагает, что времени у него нет. Тон злой, строгий, сквозь звуку сочится нетерпение и страх. Это заставляет Чую взбодрится. Он берет ручку.       — О чем? — Чуя слегка приподнимает страницы, вслушиваясь в их шелест, — О твоей любви писать истории в тетрадях? Давно. Но все никак не мог понять, чем это тебя увлекло.       Чуя все еще не может вернутся к тем страницам, что были исписаны.       — Не понимаешь чем?       Чуя слышит легкий смешок, кажется, его вопрос успокоил Дазая и тот не нашел в словах подтверждения своих опасений. Легко представить, как напряжение немного спадает с плеч, а небольшая улыбка по злому трогает губы. Чуя смог прочесть, что там написано, но не смог понять для чего — а это дает Осаму спокойствие.       — Что ж, Чуя, почему бы нам тогда не встретится и не обсудить это?       Очевидно, ужас для Дазая скрывается не в написанных строках, а в наличии строк в конкретной книге. Его не беспокоит, что Чуя прочел его рассказик, его беспокоит, что Чуя поймет зачем он был написан.       Спрашивать напрямую бесполезно. Соглашаться на встречу и дождаться ответов попросту безрассудно. Потому что Дазай не просит вернуть то, что принадлежит ему. Он не возвращает краденное. Он убивает вора. Его приглашение к сотрудничеству — приглашение на похороны Накахары Чуи.       — Думаешь, — Чуя ставит кончик ручки на бумагу, — у меня бы получилось?       Дазай молчит.       Накахара попал в точку.       Дазай смеется и говорит, что Чуя похож на трехлетку, который повторяет за взрослым. Но Чуя слишком хорошо знает человека, которому был предан. Долгие годы он был не просто мечом и оружием Дазая, его Правой рукой, он был единственным, кто был рядом. И он тоже смог найти и запомнить слабые и сильные стороны Осаму.       В таком случае, Дазай будет тем взрослым, за которым Чуя повторит.       Эта шалость прошлась щекоткой, Накахара ощутил странное желание посмеяться, когда ручка принялась выписывать словечки на светлой бумаге. Если Осаму убьет его, то Чуя хотя бы оставить что-то в этой книге.       И Чуя написал. Написал несусветную глупость о том, как на голове Дазая Осаму сидит курица и громко кудахчет. Чушь, чтобы позлить Осаму. Не такими поступками гордятся и уж точно не такими поступками запоминаются.       Но Чуя не помнил, когда в последний раз позволил себе такое веселье. Безобидное. Глупое. Детское. Дазай из его снов надорвался бы от смеха, если бы был здесь.       А потом Чуя услышал ругань Босса и … кудахтанье курицы.       Эти звуки отрезвили Накахара, ручка замерла над листом, а все тело парализовало болезненное предположение. Дазай и сам замолчал, выжидая, что собеседник выдаст свои мысли.       Черные чернила на белой бумаге. Чуя читает строку снова и снова, покуда из динамика больше не доносится возня от несчастной птицы. Показалось? Ручка тяжело лежит в ладони, Накахара смотрит на нее со страхом и подозрением.       И снова опускает на бумагу.       Машина Дазая заглохла.       Чуя слышит это через динамик телефона. Чуя написал, что машина Дазая остановилась и та больше не двигается с места. Гул голосов уходит далеко назад, самое громкое, что звучит в комнате — собственное сердцебиение.       Машина не заводилась, а все, кто в ней ехал, забыли, куда направлялись. Не подскажет диспетчер, не отследят телефон, люди Дазая не найдут записей, да и сам Дазай…       — Чуя, не глупи, — снова звучит его голос, — Послушай… я знаю, как это могло выглядеть для тебя и понимаю, что ты обеспокоен. Я мог погорячится с тобой, Чуя. Скажи мне, где ты? Мы обсудим с тобой все, что захочешь и я отвечу на все твои вопросы, Чуя. Где ты сейчас? Скажи мне…       — Ты не знаешь, где…       Слова звучат раньше, чем Накахара осознает, что говорит. Но это не важно, гораздо важнее, что…       — Ты, блять, не знаешь, где я, верно?       Чуя оставался на месте. Он все в той же квартире, адрес которой знает не то, что Дазай, но и многие Исполнители. Но стоило написать обратное, как целая группа людей просто позабыла об этом.       — Ты знал, но сейчас не может вспомнить, — Чуя сделал несколько шагов от Книги и схватился за ручку с такой силой, словно если позволит ей выпасть, то та начнет писать ужасные вещи, — Так это работает, Дазай? Так она работает?       Все что ложится строчками в эту Книгу становится явью. Ужасной ли или прекрасной, но явью.       — Чуя…       — Ты использовал ее, — шепчет Накахара, — Ты написал что-то в ней. В этой чертовой Книге!       Дазай исписал половину.       Половину чертовой Книги, где каждое слово становится реальностью. Дазай, блять, Осаму держал эту Книгу у себя и вносил строчки вновь и вновь, переписывая чертовый мир под свой больной разум.       Каким был мир до того, как Дазай приложил свое авторство? Что он поменял? Что он поменял вновь, внося правки на новые страницы? Или это были не правки, а продолжение? Если эта Книга может стереть память, то как далеко простилается ее влияние? Создание континентов? Человеческой жизни? Откуда эта Книга вообще взялась у Дазая?       Пришлось опереться на угол стола. Перед глазами плясали пятна, Чую начало тошнить. Крепко зажмурившись, Накахара выдохнул, пытаясь привести все в порядок.       В порядок.       А существовал ли когда-нибудь «порядок»? А если и существовал, то это «порядок Накахары Чуи» или «порядок Дазая Осаму»?       В телефоне все еще звучали голоса. Голос Дазая различался наиболее четко, но слов разобрать невозможно. Аппарат нашелся на полу, и Чуя неясным взглядом очертил края предмета.       Что если сжечь Книгу? Просто придать ее огню, уничтожить с помощью гравитации, стереть в пыль.       Чуя поднял ладонь к глазам.       Делали ли что-то эти руки по своему желанию?       Можно открыть Книгу с начала и прочесть все, что писал Дазай. Но Чуя не чувствует себя уверенно. Столкнуться с правдой, узнать, что он сам мог следовать написанному или быть созданным текстом слишком больно.       Когда Дазай Осаму был мальчишкой он так упорно утверждал, что Чуя человек.       Накахара опустился на пол. Ушло несколько минут, но он дотянулся до телефона. Дазай продолжал звать его, говорил, что сможет все объяснить, что сможет показать и рассказать все, что Чуя захочет.       Чуя прикрыл глаза.       Доволен ли Дазай тем, что он написал там? Наверное, оно того стоило. Вряд ли такой человек, как Дазай упустил бы шанс и загубил бы жизнь себе и другим, верно? Он точно смог продумать все, так?       Накахара подносит телефон достаточно близко чтобы быть услышанным.       — Прощай, Дазай.       И отключается.       Теперь он отрезан от всего, что знал. Дазай не может найти его пока не придумает лазейку, а Чуя не сможет забыть, что может сделать эта Книга. Что она уже сделала. Пускай сказать точно не сможет.       В квартире резко становится тихо, замедляется даже сердцебиение и Чуе вдруг становится все равно. Все равно на Дазая из снов, все равно на себя из снов, все равно на кексы с вишней. Все равно на бутылки в квартире, все равно на страх Дазая потерять Книгу, все равно на себя, лишившегося опоры.       На столе лежат ответы на все вопросы. На столе лежит причина стольких бед. Бессонных ночей.       Если бы можно было прикрыть глаза и встретиться с пустотой, Чуя бы сделал это. Но сон не спасет, не даст успокоение и отдыха. Во сне его ждет другая жизнь … его ли?       Дазай Осаму играл в бога своими историями. Но он не выглядел, как счастливый человек. Он был апатичен, нервозен, ему не помешало бы отправится в стационар. Вряд ли все шло по плану, иначе бы он не держал эту Книгу под рукой и не дописывал бы что-то в нее.       Чуя вдруг осознал, что злость его тупая и ноющая. Он злился на Дазая, но не мог сказать за что именно. Словно он отнял что-то, но Накахара не может дать определения. Тоска по тому, чего никогда не было и что незнакомо. Смотришь через окно, как люди едят и улыбаются. Смеются, разрезают большой пирог, пока снег покрывает деревянную раму. Смотришь, но зайти не можешь.       Проходит время, прежде чем Чуя поднимается и вновь смотрит на книгу. Прошли ли часы или хватило сорока минут сказать трудно, шторы у окон закрыты. Ничего в квартире не выдает времени.       Чуя бегло пролистывает исписанные страницы, не глядя. Слушает шелест и пробегается по краям бумаги. Теперь в его руках Книга. Вернее, ее половина.       Чем дольше смотрит на пустые страницы, тем ярче загорается злоба. Чуя видел другую жизнь. не участвовал, не жил, но видел. Видел ее для Ацуши Накаджимы. Видел ее для Дазая Осаму. Видел ее для себя.       Чуя взял ручку.       Дазай был эгоистом, а Чуя был его Правой рукой. Дазай назвал его трехлеткой, что подражает взрослым, а Чуя впервые написал что-то глупое.       Чуя не знал, что он должен написать и должен ли писать что-то вообще. Не знал, что хочет. Но страницы под его ладонями были теплыми, а воспоминания о том несуществующем времени, стаяли перед глазами.       Накахара поставил кончик ручки на лист.