Переплет алыми нитками

      — Хироцу, погляди, да он самая настоящая дворника! Как думаешь, мне удастся отмыть его и воспитать порядочным псом?       Чуя не знает, что произошло. Вернее, он точно знает, что делал, но совершенно не имеет представление, что последовало далее. Были ли какие-то правила у Книги, которым стоило следовать? Дазай точно знал о них, но спрашивать желания не было. Чуя скорее бы вырвал ему язык, чем позволили произнести что-то о Книге.       Чуя писал… Долго.       Никогда прежде не думал, что сможет написать нечто настолько длинное и волнительное. Строчки шли одна за другой, какие-то находили рифму, обретали мелодичность. Когда ручка замерла на листе — Книга просто закончилась. Все страницы исписаны. Где-то слова разбросаны, а где-то плотными рядами наслаивались друг на друга. Порывистый и размашистый подчерк пытался поспеть за всем образами, что успели мелькнуть перед голубыми глазами. Накахара писал не о том, что видел, скорее о том, что ощущал. Мелочи, которые смог пережить. Как улыбались люди, что они произносили и как смотрели.       Чуя писал и почти сразу забывал о написанном, потому не мог сказать не были ли эти строчки наполнены печалью. Испытывал ли Дазай то же самое, когда писал?       Воспоминания ускользали быстро, Накахара не успевал ухватиться за одно, как на смену приходило новое. И вновь исчезало. Возможно, Чуя упустил момент, когда воспоминания начали пропадать, а когда заметил, то уже потерял слишком много.       Небо. Первое, что Чуя увидел, когда открыл глаза, было небо.       Дазаю снова пятнадцать.       Чуе тоже пятнадцать.       Они оба незнакомы, но уже погрязли в истории, которую никто не начал рассказывать. Темная макушка ищет что-то в мире, что-то, за что можно было бы зацепится и прожить еще один день. Если бы Накахара не прожил с Боссом столько лет, то не заметил бы таящуюся в глазах безысходность.       Осаму в образе мальчишки развеял пелену меланхолии, и Чуя не удержался от контакта. Было что-то привычное в том, чтобы втоптать Дазая в землю, но при этом было и что-то новое в смехе и реакции Дазая.       Новое для Накахары Чуи, что слишком хорошо запомнил Дазая Осаму как Босса Портовой Мафии.       Ушло два года, на то, чтобы собрать обрывки своих воспоминаний. За это время Дазай успел найти его в трущобах и привести в мафию, Чуя потерял дорогих людей и получил пару отрядов в подчинение.       Дазаю семнадцать, он несносен и Чуе кажется, что когда-то он знал этого мальчишку. Вернее, не его, а его искажённую версию. Жестокую версию. Сломленную. Словно однажды Дазай Осаму подгреб под себя весь город, оправдывая чужое «дьявол Порта»; натренировал своих псов на жестокую и беспощадную работу, смог зайти настолько далеко, что переписал историю города, а может и всего мира. Но пока ему семнадцать и в мире нет ничего занятней игровых автоматов.       Пока испуганное или восхищенное «дьявольский ребенок» оседает в воздухе. Дазай Осаму страшен, но он цел. Еще цел.       Поступки и слова шатена выводят из себя, но ограничится можно простым пинком. Бывают моменты, когда Чуя не ненавидит Дазая. Бывают моменты, когда компанию можно потерпеть. Бывают моменты, когда Накахара хочет, чтобы Осаму поел. И бывают моменты, когда он действительно ест.       Пока Дазай не приводит Оду Сакуноске.       Чуя вспоминает резко.       Вспоминает Босса и Дазая из снов. Вспоминает отялзукэ и Ацуши, голубые ленты и шляпу, легкий чай и горький кофе. Вспоминает, как Дазай нуждался в той Книге.       Дазай кружится вокруг Оды, а Чуя снова и снова заступает в коридоры-мысли, пытаясь найти верную дверь. Сакуноске никогда не было в мафии. Сакуноске всегда находился по другую сторону.       Это и есть то изменение? Дазай не смог пережить, что Ода находится по другую строну? «Что-то» все это время зависело от выбора организации?       Чуя делает глубокие вдохи, силясь привести мысли в порядок. Неужели отличия для всех них… это сторона? На этот раз все пойдет… легче? Дазай не ощутит то, что ощутил в прошлом, сможет справится с безумием. Где бы ни был Накаджима, он сможет найти свой дом и свое место?       Дазай занят компанией Сакуноске, изменения в напарнике остаются незамеченными. Чуя берет одиночные командировки, проводит больше времени в разъездах и обходит за три коридора Оду и Анго.       Что бы не поменялось от прихода Сакуноске в мафию, Чуя не хочет вмешиваться. Дазай выглядит счастливым. Все намного лучше, чем было когда-то. Дазаем дорожат, о нем заботятся и не обделяют вниманием, следят за питанием и слушают-слушают-слушают бесконечные «гениальные» планы.       Как бы Накахара не ненавидел Дазая Осаму, что крепко сжимал поводок не только на всем городе, но и на нем, Чуя не может забыть то, что они пережил вместе. То, что прошли до того, как на перебентованную шею опустился красный шарф и то, что последовало после. Не может отпустить и то, что Дазай пережил в одиночку. Дазай не был хорошим человеком. Никогда, даже в тех снах. Он все еще оставался жестоким. Пустота в карих глазах не появилась от безделья и праздного интереса, она жива там от бессилия. В свои четырнадцать Осаму стал свидетелем убийства бывшего Босса, не случайным, а осознанным. Где бы Мори не нашел своего ученика, он выбрал лучшую глину, из которой смог лепить.       Накахара тоже не был хорошим человеком. И никогда им не станет. Но глядя на Дазая, что сломя голову несётся в архив, где пропадает за часовыми беседами, хочется верить, что хорошие люди, есть рядом с этой темной макушкой. Что Ода и Анго неосознанно помогут Осаму справится с внутренними противоречиями, страхами и пустотой. Не исцелят полностью, урон нанесен слишком давно и глубоко, но смогут затронуть ту нить, за которую зацепится и Дазай.       А дальше нить за нитью, Осаму найдет не только причину жить и оставаться здесь, но и найдет в своей жизни что-то ценное и важное.       Накахара погряз в работе, отдавая Дазаю крохи необходимого внимания. Столько сколько требуется для миссии. Пока напарник прял тонкую нить счастья, оберегая и сохраняя ее, Чуя пытался разобраться с тем, что открывает собственным разум. Раньше приходилось бороться с одним веянием, искать отличия между двумя мирами и двумя жизнями. Теперь их стало три.       Иногда Чуя видел в Дазае отражение того человека, у которого отнял Книгу. Иногда в карих глаза мелькали искры, что так часто озаряли глаза Дазая из снов.       Осаму в красном шарфе и черном плаще мог появится в отражении зеркал, мелькнуть между домов или подойти настолько близко, что на шее останется дыхание. Сны чередовались, и Чуя больше не мог сказать точно, что из снов он проживал, а что лишь навеяно разумом.       Образы оплетали сознание, застилали пеленой глаза и приходилось снова и снова искать для себя ту единственную ниточку, что ведет к реальной жизни. Если брать больше заданий — иллюзии могут ослабнуть, замереть или вовсе отступить. Но Чуе нужна четкая и видимая цель, ориентир и действие. Если оступиться и позволить себе остановиться, можно вновь наткнуться на свое отражение в зеркале. Но это то, что Чуя готов делать. Готов выполнять. Да, он вновь представляет Порт, руки снова погружаются в кровь, а чужой голос отдает приказы. Словно бы он вновь стал Правой Рукой.       Но в этом же и отличие. Он точно знает, что Дазай справляется с безумием, что где бы Ацуши не находился, он не попадет сюда, что безопасность Изуми зависит от наставницы и это лишь вопрос времени, когда Накахара сможет ухватиться за возможность и сделает что-нибудь. Скрываться от своих мыслей и разворачивающихся картин не сложно, если жизнь уже дает такой простор и свободу.       Сакуноске мертв. Анго замешан.       Смерть Оды — настоящий удар для Накахары.       Где-то в глубине души скребся вопрос, пускающий чувство вины и оплетавший голову сомнениями. Чуя знал. Чуя знал, что что-то должно произойти, но не знал, что именно. Мог ли он догадаться и остановить это? Чуя не знал, что Оду отправят под пулю. Не знал. Он не знал. Был ли какой-то знак?       Чуя не знал.       Что Накахара должен был сделать?       Убийство Сакуноске тоже подходило под определение «что-то», но это «что-то» скорее настораживало и ужасало. Чуя хоронил дорогих людей. Некоторых дважды. Внутри него уже живёт пустота от смерти близких.       Но такой пустоты не было у Дазая.       Ода Сакуноске стал не просто другом, он занял место «близкого» и «дорогого». Он был настолько важен Дазаю, настолько ценен для него, что Чуя не понимал, как Осаму может дышать находясь вдали. Ода не был предметом одержимости, он был человеком, которому Дазай посвящал то хорошее, что мог.       Но теперь Сакуноске не стало. И Чуя полагал, что смерть станет объектом одержимости Дазая.       Чуя не мог сказать наверняка. Чуя мог ошибаться. Чуя хотел ошибиться.       Дазай нашелся рядом с машиной Накахары. По инструментам можно догадаться, что тот только приступил к работе и был крайне раздосадован стол скорому возвращению хозяина авто. В его глазах таиться то, что привело Чую в ужас. Знакомая пустота и маленькие, почти незаметные капли ярости, грозящие стать океаном безумия.       Поворот головы, положение руки и взгляд — слишком знакомо.       Чуя пытается найти ответ. Ответ на вопрос, который преследует его и во второй жизни. Ответ, который нужен им с Дазаем прямо сейчас.       Дазаю не место здесь.       Это Дазай не должен числиться в Портовой Мафии.       Мысль настолько яркая и сильная, что будь Чуе пятнадцать он бы выкрикнул это. Порт вонзает иглы в шею Осаму, держит его запястья и, если оставить все как есть, Дазай привыкнет к этому и начнет воспринимать, как норму.       Чуя видел, что случится, если позволить Осаму погрязнуть во тьме.       Дазая нужно вывести из организации. Первое и основное: нет Порта — нет напоминания, нет стимула и нет возможностей. Нет смерти за каждым углом. Нет Мори Огая, нет испуганного «дьявол» в коридорах, нет возможности спуститься в подвал и причинить боль себе или другому.       Именно поэтому голова Дазая встречается с асфальтом, а после удобно устраивается в багажнике. За небольшое сотрясение «спасибо» не скажет, но тело похищенного мафиози аналогично мешку картошки. Чуя не собирается тормозить на кочках ради комфортной поездки шатена.       Достаточно того, что пришлось покинуть город.       Сожалений нет. Мори симпатизирует как Глава Порта, предательство ложится тенью, но Чуя уже собрал достаточно таких теней, что бы этот проступок не тянул назад.       Покидать Ящериц тяжелее. Оставлять Кое Озаки и Изуми Кеку мучительной. Чуя приказал себе не привязываться, ведь не мог знать наверняка, какие изменения последуют, но тех лет, когда он пытался вспомнить хватило. Если бы в груди билось сердце, то рубец от побега расчертил бы его насквозь.       Но у Чуи нет сердца. Внутри нет ничего. Уже очень давно.       Накахара оставляет шляпу в сторону. Не для голубых лент и спокойного сна. А для лёгкого передвижения.       Когда Дазай приходит в себя Чуя раскладывает продукты в холодильнике. Они в трёх префектурах от Йокогамы, в небольшой квартире, похожей больше на спичечный коробок. Помещение не видело ремонта со дня постройки, думать о стоянии пола и сантехники не хочется.       Но аренда дешевая, районо кишит не самыми порядочными людьми, подстать им.       Дазай же…       Чуя и не надеялся, что все пройдет легко.       Следующие два года Накахара борется с тем, чтобы не дать себе убить Дазая и не позволить Дазаю убить себя. Отнимать у Осаму нож и не позволять встретится с Сакуноске на том свете — жестоко, но пусть Осаму сделает это, когда поест, иначе Чуя не побрезгует и вольет суп в несопротивляющееся тело.       Если до этого Накахара думал, что Дазай в роли Босса ужасен, то он ошибался. Этот Дазай был худшим из всех. Он умудрился взять все самое тёмное из характера Босса и все самое гадкое из детских капризов. Чуе приходилось дежурить круглыми сутками, следить за мимикой и поведением шатена и держать руку на пульсе.       Чуя не был уверен, что справится. Он так же не знал справится ли Дазай. * * *       Постепенно становилось легче. Дазай ложился спать без порезов на руках и без содранной кожи на шее, стал больше пить воды и даже ел добровольно. Он мог подолгу сидеть в одной позе, но все чаще и чаще вставал, чтобы что-то сделать. И это что-то — не несло никому вреда.       Разговоры Дазая о Сакуноске стали неожиданностью. Дазай делился тем, что запомнил, тем, что было ему дорого и тем, что у него осталось. Своими воспоминаниями.       Чуя снял квартиру получше.       Дазай нашел сборник рассказов и снова увлёкся окружением. Иногда в его глазах стояла вода, а руки искали контакта. Чуе все еще приходилось дежурить по ночам у постели, пытаясь поймать чужой кошмар. Сны могут причинить боль не хуже реальности, потому Чуя всегда вставал следом, укладывал Осаму обратно и часами перебирал короткие пряди. Со временем кошмаров становилось меньше, и шатен научился с ними справляться.       После новой квартиры Чуя принял сложное, но необходимое решение. Вернутся в Йокогаму. Дазай тянулся туда, пусть никогда в этом не признавался, а Накахара чувствовал себя слишком неуютно где-то еще.       Он провёл три жизни в Йокогаме, существование за пределами ощущалось неправильным.       Новая квартира снова была мала, но на этот раз Дазай раскладывал вещи по полкам сам. Чуе не пришлось втаскивать тело напарника, в одиночку решать все с хозяйкой помещения и пытаться починить окно. Дазай обошёл всех соседей и выглядел взволнованным переменой.       Ода сказал ему выбрать свет.       Идея Дазая найти работу не сала одержимостью, скорее желанием. Целью. Вид спокойных, не наполненных безумием и болью карих глаз снял с Накахары чудовищный страх.       Дазай хотел увидеть свет. И он нашел место, что может ему помочь.       Готовка ужина давно стала прямой обязанностью Чуи. Иногда она расслабляла, иногда тяготила, а иногда… А иногда от процесса становилось безразлично. Впрочем, многие вещи давно безразличны. Бытовые заботы помогают удержать внимание на мире, на существующей реальности. Дазай Осаму с красным шарфом на шее не может добраться до него, когда зеркала моют.       Раскаленное масло шипело, когда Дазай не вошёл, а влетел в комнату. Счастливый и радостный, он в красках рассказывал, что смог найти работу в детективном агентстве и завтра его ждут на собеседовании. Нарезает круги по их маленькому пространству, спрашивает Чую стоит ли ему постирать только что купленные вещи по такому поводу и нужно ли убедится, что пистолет заряжен холостыми патронами, прежде чем приносить его на работу.       Пистолет Чуя изъял. И патроны тоже. Во всей этой суматохе Накахара чувствовал себя больше похожим на жену белого воротничка, чем на беглого мафиози. Об этом Дазай не забывает сказать утром, когда чужие руки поправляют рубашку:       — Чуя словно моя женушка, — захихикал он, — может мне купить Чуе цветы после работы?       Съебаться с глаз вполне хватит. Были бы силы Накахара бы кинул чем-нибудь в след, да вот их словно не осталось. Спасение таилось в понятной рутине, если сделать шаг в сторону, то Чуя может просто не подняться с пола.       Но все же приходится выйти из дома. Дорога до Порта знакомая и совершенно чужая одновременно. Мори принимает без вопросов, долго разговаривает, еще дольше молчит, а после кивает головой и растягивает одну из своих улыбок. Огай голоден до алмазов, наличие Чуи на стороне Порта даёт организации преимущество, даже если Повелитель Гравитации больше не числится в рядах.       На встрече Кое не сказала ни одного слова. Чуя знает, что не заслужил чего-то больше, чем взгляд в свою сторону. Он нанёс Ане-сан ужасное оскорбление своим побегом. Наверняка, где-то в душе Озаки шелестит желание убить нерадивого и неблагодарного ученика.       Но Чуя не спрашивает. Жить в одном городе с Портовой Мафией и уповать на скрытность — жалко, рано или поздно кто-то из верхушки может выйти на след. Меньше всего хочется, чтобы Порт вмешивался в то, как Дазай идет к свету. Редкие миссии и участие в рейдах по требованию — минимум, что Порт может потребовать, но максимум, что Чуя может позволить им взять.       Дазай залетает домой раскрасневшийся, падает на кухне на пол и еще три минуты разыгрывает комедию, отказываясь говорить, какое интересное испытание ему устроили на работе. Чуя не спрашивает и не настаивает.       Но Дазай поднимает руки к потолку, изображая поражение и подобно ребенку, впервые увидевшего жирафа, делится удивительным опытом.       Утром он получает свою рубашку без складок, обед на долгий рабочий день и даже небольшой нагоняй за излишнюю активность. Жизнь обретает новый ритм, и Чуя почти готов сказать, что он справляется. Порт вызывает раз в пару недель, иногда передает документы, иногда отдаёт весьма тяжёлые указания. Дазай постепенно вливается в коллектив, пару дней и вот он придумал тысячу и одну шутку про своего нового напарника Куникиду, да все они столь остроумные, что шатена не заткнешь.       Чуя знакомится с коллегами Осаму, когда забирает новоявленного детектива с совместной попойки. Представляется, кивает головой и увозит домой. За несколько месяцев Осаму успел принести свои проблемы, но умудрился внести и свой вклад. Дазай по-прежнему может проснуться ночью от кошмара, упасть в пугающее состояние или погрузится в глубокую задумчивость. Но если бы таких моментов не было, Чуя бы начал беспокоится.       Вместе они идут на кладбище. Накахара ждет за оградой до сумерек, подойти к могиле Сакуноске кажется чем-то неправильным. Губы Осаму трогает печальная, но искренен улыбка и он произносит тихое:       — Спасибо. Чуя.       В магазине Дазаай находит предлог начать капризничать и возмущаться, домой он возвращается в дурашливом состоянии.       Чуя видит Ацуши Накаджиму на улице.       На мальчишке нет лица, исхудавший и уставший он принимает неудачную попытку добыть денег, но меняет решение еще до начала самой попытки. Так и не скажешь, что эти тонкие руки могут сломать кому-нибудь шею. И сломают, если Накаджима упадет во тьму и останется один на один со своим страхам.       Чуя покупает ему рис.       Снова.       То, как этот ребенок уплетает отялзукэ топит что-то внутри, и Чуя разрешает себе небольшую улыбку. Впервые за долгое время. Может быть впервые за всю жизнь. За две жизни.       Дазай, однако, недоволен. Он сверлит Накаджиму взглядом, словно мальчик решил украсть нечто важное и ценное, вот только еще не сделала этого и Дазай благородно даёт ему шанс отступить.       Ацуши идет в детективное агентство. Чуя не предлагает. Чуя ставит перед фактом. Ацуши принимают.       Мальчику выделяют комнату в общежитии, одежду и телефон, несколько раз они ходят поесть отялзукэ, чтобы убедится, что все действительно в порядке.       Очередное задание от мафии приводит его к Кое. Лицо наставницей временами озаряет полу улыбка, она не отводит взгляд и предлагает Чуе вернутся обратно. Вернутся в мафию.       Если согласиться, то Озаки поговорит с Мори. Мафия даст еще один шанс и, не сразу, но через несколько лет упорной работы Накахару ждет место Исполнителя. Все снова станет как раньше. Кое понимает. Она кивает головой и сочувственно сетует на ошибку молодости, на глупости Дазая и его влияние. Но Чуя здесь, снова в мафии. А значит осознает свою ошибку и готов вернуться домой.       Накахара отказывается.       Отказывается, потому что ничего больше не буде как прежде. «Как прежде» для Озаки и «как прежде» для Чуи давно отличаются.       Кое приглашает зайти через неделю на чай. Она не станет настаивать, но ей тоже больно и тяжело терять связь с ним.       Но Чуя отводит взгляд и избегает контакта. Преданность лишь одна сторона монеты, нанеся удар Ане-сан невозможно найти силы и позволить себе нечто большее и нечто тёплое, чем временное сотрудничество.       Чуя не заходит на чай.       Горд сталкивается с группировкой эсперов, конфликт настолько масштабен, что мафия и агентство заключают мирный договор. Вся работа Накахары выходит наружу и Дазай принимает это… молча. Он не шутит, не произносит ничего, одним взгляд дает понять, что вскоре напомнит об этом. События быстро набирают обороты, отряды смешиваются между собой, Чуе приходится применить способность и позволить Арахабаки взять все под контроль.       Просыпается в агентстве. Все уложено, громкие поздравления. Накаджима в восхищении, лепечет что-то о беспокойстве и невероятной силе, что ему довелось увидеть.       Восхищение. Благодарность за спасение жизней не заставляет себя ждать, но едва ли получается обратить внимание. Внутри скребется мерзкое чувство осознания, что именно Чуя делал. Что хотел сделать, но сдержался.       Чуя впервые в жизни не захотел возвращать себе контроль.       Верее, Чуя не боролся за него. Арахабаки взял все на себя, вытесняя несопротивляющегося хозяина за борт, разнес береговую линию и был готов дальше наслаждаться свободой.       А Чуя же…       Будучи пойманным в клетку внутреннего божества, запертым в теле, Накахара смог подумать о многом. Он снова вспомнил о Книге, в которой писал. Не сделал ли он то, за что ненавидел Дазая? Переписал все, что позволила переписать Книга, заменил мотивы и жизни людей. Заполнил жизнь Осаму своим присутствием. Хотел ли Дазай Осаму лучшего для Чуи, когда делал его Правой Рукой?       Почему Чуя продолжает оставаться с Дазаем? Разве он не делает то же, что делал Дазай с красным шарфом?       Каким-то чудом, Чуе удается убедить Кое отпустить Изуми в агентство. О полном переходе в другую организацию речи не идет, но Кека выполняет несколько поручений вместе с Ацуши и больше половины недели проводит в офисе. Девочку принимают радушно и быстро, Рампо говорит, что Чуя вскоре соберет всех детей города под крышей агентства.       Чуя приводит Акутагаву. Для всех в агентстве именно «приводит», тогда как для Накахары больше подходит «возвращает».       Точнее Рюноскэ переступает порог сам, заходит раз в несколько недель, караулит Накаджиму и Кеку после работы. Уходить из мафии прямо отказывается, но готов работать в паре с мальчиком-тигром, когда необходимо. Мори и Фукудзава берут все в свои руки, отнимая у Чуи необходимость быть посредником.       В жизни Накахары остаётся комната с конфоркой, несколько кастрюль и холодильник. Редкие походы в мафию и ещё более редкие походы в агентство. * * *       Пакеты с продуктами не тяжёлые, но достаточно объемные, что делает дорогу до дома нелегкой. Лестница здесь слишком узкая, Чуе приходится напоминать себе использовать способность, чтобы преодолеть неудобство. Всего семнадцать квартир, комната, где они живут с Дазаем одна из самых дальних и последних.       Накахара заметно припозднился из-за встречи с Портом, Дазай должен быть уже дома, но никаких сообщений не было. Осаму вполне мог задержаться в агентстве до полуночи, если Куникида снова позвонит с мольбами забрать шатена домой, Чуя не будет удивлен.       Но Дазай был дома. Он был в ванной. Дверь приглашающе приоткрыта, свет ложится неприятной холодной полоской по полу.       — О, Чуя, не ждал тебя так рано.       Пакеты с продуктами падают на пол, неповоротливые мешки рады избавится от содержимого.       Чуя хватает Осаму за руки больше инстинктивно, по привычке. То, что Дазай сделал это нарочно — вторая мысль. Первая — повреждения не смертельны.       Потому что если бы Дазай хотел покончить с собой, то уже сделал бы это. Он бы не стоял картинно в ванной с лёгкими порезами на руках, разбросав вещи и разложив аптечку. Чуя погружается в воспоминания о тех годах, когда держал Дазай подальше от этого.       И теперь Осаму стоял в ванне, решив снова попробовать. Попробовать. Не сделать. Похоже ли это на то, что делал Чуя, когда общество Дазая становилось невыносимым? Дазай что-то чувствует и тоже ищет выход?       Чуя осмотрел руки, подцепил аптечку и передал ее мужчине. Зеркало в ванной слишком близко, если задержаться здесь, то можно наткнуться на отражение.       Чуя посмотрел на продукты. Поднял пакет, что выглядел еще полным, и направился к столу.       — Ты даже ничего не скажешь?       Дазай показался следом через несколько минут. Беглый взгляд позволил сказать — действовал и правда мягко, шутливо, больше крови и визуального шоу, чем реальной опасности.       Сказать. Чуя должен что-то сказать? Что он должен произнести? Раньше Осаму никогда не просил его об этом. Чуя почти мотает головой, чтобы сбросить мысли-капли из головы, память упорно и монотонно пытается найти ответ, задавал ли Дазай такие вопросы.       Но Чуя не может. Голову и шею приварило к телу, лёгкий взмах требует столько же усилий сколько и использование Арахабаки.       Накахара удивлен этим сравнением, долго осматривает его в свой голове, пытаясь понять, как к такому относится. Раньше Арахабаки ощущался так же? Дазай кинул несколько фраз, но восприятие Чуи настолько сузилось, что он с трудом определял положение детектива в комнате.       — … ничего не сказал о том, что вернулся в Порт. Что убийства отпустить тяжелее, чем готовить?..       Дазай выбрал не самым лучший момент для этого разговора. Мысль неповоротливая, но успевает отчеканить беглый вывод в голове. Руки Чуи продолжают разгребать продукты, заставить их остановится значит позволить себе упасть в свои медленные, тягачи и грузные мысли. Чуя видит столешницу и унылые шкафчики, если перевести взгляд на Дазая будет ли это тот Дазай Осаму, что с утра ушёл в детективное агентство?       — … сколько ты хотел это от меня скрывать?..       Скрывать. Убийства. Дазай говорит слишком быстро, слова доходят до Чуи с опозданием. Отпустить убийства? Что он хочет сказать? Что Чуя продолжал работать на мафию? Это так. Чем Осаму обеспокоен? Тем, что Накахара продолжает выполнять поучение Мори? Но ведь кто-то должен это делать, иначе Огай не даст им ходить по городу. Чуя забрал Кеку из мафии, это многого стоит. Девочка в безопасности, испытывает меньше страданий. Ацуши в безопасности, он можно есть отялзукэ сколько захочет. Акутагава получил больше свободы и воздуха, а Дазай… Дазай работает там, где нет места тьме, где он окружён поддержкой и заботой. Да, там нет Оды, но там и нет Мори.       Чуя не может сказать точно случилось ли это из-за Книги и написанного в ней или же все сложилось само? Воспоминания о строках просто ускользнули. Для этого Дазай и держал Книгу при себе? Записи нужно перечитывать?       — … все еще остаешься шафкой Мори…       Чуя роняет коробку с кофе. Угол предмета цепляется за дверцу шкафа и просто вылетает из рук. Так словно ребенок не смог собрать пазл и просто откинул ненужную деталь. Деталь падает на пол, у Накахары давно нет реакции, чтобы успеть хотя бы отреагировать.       Чуя теряет не коробку. Чуя теряет якорь мира.       Голос Дазая — белый шум, нужно найти что-нибудь, что поможет услышать и понять, что он говорит. Что-то, что напомнит, что он не Правая Рука Босса. Что он не в лаборатории. Что он не в кофейне. Что он здесь, в комнате с потрескавшимися дверцами шкафчиков.       Взгляд голубых глаз мажет по полу, пытаясь найти коробку с кофе. Дазай зовет его по имени, на удивление Накахара слышит это слишком хорошо, отчего тут же поднимает голову. Но находит не Осаму, цепляется за окно.       Окна не зашторены. Свет в комнате и глубокий вечер превращают стекла в зеркала, и Чуя встречается с отражением. Это не Чуя Накахара, что был Правой Рукой Порта. Это не Чуя Накахара, что работал в детективном агентстве.       Чуя не знает Накахару Чую в отражении. Не узнаёт. Человек в отражении не имеет ни одной общей черты с любым Накахарой, хоть и упорно делает вид. Самозванец имеет те же рыжие волосы, то же телосложение и даже домашние чертовы штаны, подозрительно похожи на те, что носил Чуя из снов.       Но это не Чуя Накахара. Чуя не знает этого человека. Это не Чуя Накахара.       — Чуя?..       Кого зовет Дазай, когда приносит это?       Если бы он узнал, что перед ним Правая Рука Босса Портовой Мафии, звучал бы он так же? А если бы узнал, что Чуя писал в Книге, которая меняет реальность? Что он видел Оду живым намного дольше, чем видел Дазай, но собственной рукой измени это? Это Чуя виновен в смерти Сакуноске? Если бы Дазай узнал об этом, то что бы он спросил?       Воздуха в легких нет, он застывает в горле, и Чуя не хочет смотреть на Дазая. Отражение в стекле немного шатается, ищет опору в столешнице и через несколько секунд в комнате, словно становится темнее. Накахара хочет сказать, что нужно проверить свет. И он говорит. Но не знает, звучат ли его слова лишь в голове или в реальности.       Чуя пытается ухватится за эту мысль, позволить ей завладеть вниманием, но тут же теряет ее.       — … Чуя … слышишь … Чуя …       Голос Дазая дрожит, но Накахара уверен — все дело в слухе. Будто бы кто-то балуется с динамиком, прибавляя и убавляя громкость, не давая услышать слова.       Почему в комнате так темно? Чуя не может рассмотреть столешницу, с трудом видит пол. Воздух застревает в горле, скребет гортань. Дазай открыл окно? Почему стало холоднее? Лучше включить вентилятор, если жарко, иначе с улицы налетят насекомые, а средство от мошек и мотыльков закончилось. Осаму снова будет ворочаться.       Шум в ушах становится четче, собственное сердцебиение шумит в черепной коробке с такой силой, что приходится закрыть глаза. Накахара жалеет об этом, во тьме нет спасение, тело словно проваливается в бездну. Настолько резко, что тошнота подкатывает к горлу быстрее, чем Чуя открывает глаза.       Возможно, Дазай разобрался с освещением. Возможно, никаких перебоев не было. Свет режет глаза, но на этот раз Чуя видит лучше. Он в трех шагах от входной двери, за спиной стена. Собственные руки дрожат. Дазай ищет что-то на полке, слишком активно открывает рот, возможно, ведет эмоциональный разговор. Телефон в руке удается заметить не сразу.       Накахара начинает слышать что-то кроме собственного сердцебиения, но все еще не может разобрать слов Дазая. Хотя если они больше не адресованы ему, то стоит ли вникать? Чую снова тошнит, голову кружит.       По телу проходит крупная дрожь, Чуе кажется, словно он находится не в своём теле, но как только ему дают возможность осознать это — резко кидают обратно. Сердце грохочет в ушах, в груди болит; хочет биться сильнее, но кости не дают, или же хочет замедлился, но орган продолжают трясти и бить о ребра.       — … Чуя …       Если постараться, то можно разобрать слова, почувствовать холод чужих пальцев.       — Чуя, — Дазай проводит ладонью по лбу, убирая рыжие пряди, Накахара пытается сосредоточится на этом, — Чуя, что ты ел у Мори? Пожалуйста, Чуя, попытайся вспомнить. Что ты пил?       Дазай снова и снова проводит руками по лицу, убирая мокрые пряди, прилипшие к коже. Чуе казалось, что его бьет озноб, но теперь уверенности не было. Касания Осаму, его четкий, но обеспокоенный голос помогают. Чуя делает вдох, пытаясь вспомнить давали ли Мори ему пить. Выдыхает. Мори предложил, но получил отказ. Снова делает вдох. Но Чуя отказал не из-за подозрений, скорее из-за спешки. И выдыхает. Мори не стал бы подсыпать что-то в бокал. Это было бы глупо. Или же Накахара вновь допустил ошибку в своих суждениях?       Сил на то, чтобы поднять голову нет, объяснить свои мысли тем более. Чуя помогал головой.       — Ничего не ел? — спросил Дазай вновь, — Или не можешь вспомнить?       Тон сменился, стал более резким и требовательным. Осаму, кажется, снова обратился к телефону. Его пальцы по-прежнему лежали на щеке, осторожно поглаживая, иногда подушечки спускались ниже и замирали у пульса, а после вновь поднимались, позволяя Чуе сосредоточится. Мысль, что Дазай волнуется, была такой неподъемной. Непривычной.       Чуя вернул себе возможность дышать, но все еще терял нить реальности, звон затихал, голос шатена становился более отчетливым.       Он остался в мафии. Осаму прав, Чуя все еще остался там. Но он больше не пес Мори, прошла целая жизнь с тех пор, как он присягнул на верность Дазаяю Осаму. Или немного? Сколько прошло времени? Почему он продолжил работать на Порт?       Из-за Дазая.       Из-за чертовых карих глаз Дазая Осаму, когда они были наполнены спокойствием и любовью к жизни. Накахара резко возненавидел их. Возненавидел Дазая Осаму, что работал в детективном агентстве и у которого не получилось рисовать сердечки в чашке с кофе. Возненавидел больше, чем Дазая Осаму из мафии, что пытался добраться до Книги.       Возненавидел Книгу.       Быть может и не было никаких снов. Была лишь чертова Книга, что не смогла стереть все воспоминания. Был Дазай Осаму, хваленый гений, что допустил ошибку. Позволил себе первую оплошность — дописать текст истории после неудачной попытки. Позволил вторую оплошность — не уберег свою одержимость от кражи. Позволил третью оплошность — не смог остановить Накахару.       Чуя поднял взгляд, натыкаясь на карие глаза.       Осаму не волнуется.       Осаму напуган.       Виски прошибает боль, Чуя хочет сжать свою голову, чтобы не дать ей расколоться на части. Чуя видит Дазая.       Дазая Осаму, что пытался вернуть себе Книгу. Дазая Осаму, что отдавал приказы по устранению предателей. Дазая Осаму, что терял контроль и отчаянно пытался вернуть себе преимущество, умоляя Чую сказать, где он.       Телефон падает экраном вниз, удар приходится на угол корпуса, что посылает серию тонких линий по стеклу. По лицу детектива же расплывается кровавый подтек. Появляется сразу, Чуе ли не знать, какое это лицо на самом деле хрупкое?       Чуя валит Дазай на пол, позволяя своему восприятию сузится настолько, чтобы в него поместился лишь один человек. Одно лицо. Лицо, что постепенно обретает больше кроваво-красных и фиолетово-синих красок.       Чуя ненавидит это лицо. Оно должно исчезнуть. Но вместе с ненавистью в сердце пульсирует боль. Чуя все еще желает, чтобы Дазай ел. Эта гамма заставляет руки дрожать, но не дает им остановится. Позволяет вцепиться в перебинтованное горло, но не позволяет сжать так, чтобы шатен умолк. Чуя хочет убить Дазая Осаму, но не желает, чтобы Дазай Осаму умер.       Перед глазами пелена, Накахара пытается избавиться от нее, но не выходит. Она становится толще, неприятней, что-то капает на руки. Чуя слышит свой голос. Вернее, отголосок собственного голоса. Звон стихает, позволяя разобрать тяжелое дыхание Осаму и собственный крик.       Чуя устал. Устал от собственного бессилия.       Накахара с трудом дышит, но тошнота отступает. Чуя слышит свой хрип, оставшийся после крика, чувствует, как бьется сердце Осаму, как дрожат собственные руки. В комнате холодно, окно и правда открыто. На полу все еще разбросаны продукты, Чуя вернулся после встречи с Мори, когда Дазай обвинил его.       Дазай Осаму. На полу с расквашенным лицом лежит Осаму.       Осаму. Осаму просыпается ночью от кошмаров, треплет Ацуши по волосам за маленькие победы и съедает все, что Чуя поставит на стол. Он посещает кладбище, не прячет взгляда, когда Мори приходит в агентство и наверняка нашел встречу с Анго, когда они вернулись в Йокогаму. Несносен, его не заставишь помыть посуду. Моральный компас Дазай выкинул еще в семнадцать, но Ацуши идет за поддержкой и помощью именно к нему. Иногда к Чуе. Дазай возмущается, вскидывает руки и обвинят в предательстве то Накахару, то Накаджиму. Требует к себе внимания, роняет бумаги со стола и растекается на стуле.       Губы Дазая трогает аккуратная улыбка, с таким количеством синяков она кажется ненормальной.       — Пожалуйста, Чуя, постарайся увидеть меня.       Собственные руки по-прежнему лежат на чужой шее, Накахара разжимает онемевшие пальцы медленно. Внутри тянущая боль, она клубится неприятным комом, но впервые за долгое время, Чуя чувствует, как клубок разматывается. Не исчезает. В грудной клетке так тесно и тяжело … так больно и туго. Чуя делает рваный и быстрый вдох. Стирает с глаз воду, но она появляется вновь.       Чуя видит Дазая. Видит Дазая Осаму, который когда-то был Боссом Портовой мафии. Дазая Осаму, который улыбался ему в кофейне, сидя в светлом плаще. Дазая Осаму, с которым он прожил несколько лет. Светлый плащ висит на вешалке, а когда ем исполнилось по шестнадцать многие пророчили, что на шее шатена вскоре появится красный шарф.       Дазай снова улыбается. Улыбка незнакома. Совсем не так он улыбается, когда затевает жестокую шалость, не так ухмыляется легкой победе. Улыбается … как-то по-особенному.       — Здравствуй, Чуя.       Чуя не знает, что Осаму вкладывает в эти слова. Если честно, желания узнавать нет. Ноющая боль все еще лежит на сердце, давит на плечи и не позволяет подняться. Дазай тянет его на себя, и Чуя поддается.       — Ты устал, верно, Чуя?       Одна рука осторожно прижимает, пока второй Дазай вплетается в волосы.       — Ужасно устал, — повторяет Осаму.       Его длинные угловатые пальцы болезненно вонзаются в плечо, острый локоть прижимается к спине, но эта боль позволяет ощутить собственное тело. Пальцы в растрёпанных рыжих волосах, напротив, такие мягкий и аккуратные.       — Тебе пришлось взять все на себя, — Дазай прижал сильнее, — Меня не было слишком долго.       Шёпот такой тихий, что могло показаться, что Осаму и вовсе молчит. Грудная клетка поднимается и опускается в каким-то поломанном ритме, а с каждым новым словом внутри Чуи исчезает приобретенное пространство. Боль и тяжесть печали снова теснится где-то под собственными ребрами, остро упираясь в мягкие ткани.       — А работа … Чуя, сколько работы я на тебя оставил.       По гортани вновь ползет нечто болезненное, отзываясь в теле дрожью.       — Но тебе удалось, — слишком четко произносит Дазай, вырисовывая узоры в чужих волосах, — Не все, но … я не виню тебя, Чуя. И никто не посмеет.       Комок тягучей боли снова дает о себе знать.       — И ты даже не убил меня, — Дазай хрипло смеется, — Подумать только, у тебя было столько возможностей, я давал тебе столько поводов, Чуя. А ты все еще волнуешься, когда видишь меня в крови.       Он смеется, а что-то внутри Чуи достигает пика. Дышать снова становится тяжело, но на этот раз, Чуя осознает, что происходит и что он делает. Все, что томилось глубоко в теле, все воспоминания и мысли, словно не могут больше уживаться.       Руки Осаму прижимают слишком крепко, все что остается Чуе — это кричать.