«Правила притяжения»

Жизнь в Дурмстранге после возвращения оказалась даже хуже, чем Элиза могла представить. Если Хогвартс был местом, где ее давили молчанием и угрозами, то Дурмстранг встретил ее открытой враждебностью. Она стала изгоем. «Предательница», «хогвартская подстилка», «недостойная мантии» — эти шепоты преследовали ее по ледяным коридорам. Каркаров, добившись своего, теперь попросту игнорировал ее, и это было страшнее любых наказаний. Она была совершенно одна. Единственным светом в этом царстве холода были редкие письма от Фрейи, сухие и сжатые, но полные скрытой заботы, и еще более редкие — от Гермионы, которая, казалось, отказывалась принимать ее молчание как окончательный ответ. И вот, накануне Рождества, пришло неожиданное приглашение. Совершенно незнакомая сова доставила письмо с гербом древнего рода. Ее приглашали в поместье Блэков на Рождество. Сердце Элизы учащенно забилось. Она знала, что там будет Гарри. И, возможно… Приехав в мрачный дом на площади Гриммо, она обнаружила там суматоху, совсем не похожую на чопорный ужас Дурмстранга. Дом был полон жизни, пусть и тревожной. Она узнала от Гермионы, что произошло: Артур Уизли был атакован змеей Волан-де-Морта, но его чудом спасли. Эта новость всколыхнула в ней что-то забытое — чувство опасности, которое было острее и реальнее, чем все ее школьные драмы. Рождество отмечали с горьковатым привкусом облегчения, что Артур жив. За столом царила шумная, теплая атмосфера, созданная в основном близнецами и Джинни, которые отчаянно пытались разрядить обстановку. Элиза сидела молча, чувствуя себя чужой на этом празднике жизни, но ей было удивительно комфортно в этой чужой семье. И тогда она увидела его. Джордж. Он вошел в столовую позже всех, его лицо было серьезным, тень от пережитого страха за отца все еще лежала на нем. Их взгляды встретились через всю комнату. В его глазах не было прежней боли или гнева. Была усталость и… вопрос. Вечером, когда основное веселье утихло и все разбрелись по комнатам, Элиза вышла на лестничную площадку, нуждаясь в глотке воздуха. Она стояла у окна, глядя на заснеженную улицу, когда услышала шаги. — Я думал, ты не приедешь, — тихо сказал Джордж, останавливаясь в паре шагов от нее. Она обернулась. Он выглядел старше. Испытания последних месяцев не прошли даром ни для одного из них. — Я… меня пригласили, — ответила она, не в силах найти лучшие слова. Наступила пауза, но на этот раз она не была наполнена тяжелым молчанием. Она была наполнена невысказанным. — Я слышал, про Дурмстранг, — наконец произнес он, глядя на нее. — Фрейя написала Фреду. Она беспокоится. Элиза кивнула, сжимая руки в кулаки. Старые привычки умирают с трудом. — Каркаров, — с трудом выдавила она, заставляя себя говорить. — Он… поставил ультиматум. Или я порву все связи с Хогвартсом, или он отчислит меня и… я не знала, что там будет. Я испугалась. Она впервые за долгие месяцы говорила об этом вслух, и слова жгли горло, как раскаленные угли. Джордж слушал, не перебивая. Когда она закончила, он тяжело вздохнул. — Ты могла сказать мне, — прошептал он. — Мы бы что-нибудь придумали. Мы с Фредом… мы бы не дали тебя в обиду. — Я знала! — голос ее сорвался, и в нем прозвучала отчаянная искренность. — Я знала, что ты попробуешь. И я знала, что из-за этого у тебя будут проблемы. Я не могла… Я не хотела, чтобы из-за меня тебя втянули во все это. — Так лучше? — его голос снова стал резким, но теперь в нем слышалась не злость, а горечь. — Это лучше, чем то, что было? Ты чуть не уничтожила себя. И нас. — Нет, — она покачала головой, и предательские слезы наконец вырвались наружу, застилая глаза. — Нет, это было ужасно. Я была дура. Я думала, что защищаю тебя, а просто все испортила. Джордж смотрел на нее, на эту хрупкую, плачущую девушку, и стена, которую он пытался построить, чтобы защититься от боли, дала трещину. Он видел не ту холодную, отстраненную Элизу, а ту, что была с ним у озера — запуганную, ранимую и такую же одинокую, как и он сам после их разрыва. Он сделал шаг вперед. —Тьма возвращается, Элиза. После того, что случилось с отцом… — он запнулся. — Старые распри, угрозы директоров… это все теперь кажется таким детским лепетом. Есть вещи поважнее. Он осторожно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся ее пальцев. — Я все еще зол на тебя. Но… я не хочу, чтобы мы прощались вот так. Не сейчас. Не тогда, когда все вокруг рушится. Элиза смотрела на его руку, потом подняла на него заплаканные глаза. Впервые за долгие месяцы в ее груди, вместо ледяной пустоты, шевельнулось что-то теплое и хрупкое. Надежда. — Я тоже, — прошептала она, сжимая его пальцы. — Я не хочу. Они не помирились в один миг. Слишком много боли и недоверия лежало между ними. Но в этот рождественский вечер, в мрачном доме, полном теней прошлого и страхов перед будущим, они заключили хрупкое перемирие. И для начала этого было достаточно. *** Возвращение в Дурмстранг после рождественского перемирия далось Элизе чуть легче. Ледяная стена вокруг нее треснула, пропуская внутрь тонкие лучики света. Этими лучиками были письма. Конверты с знакомым почерком Джорджа и скупые, но точные строки от Фрейи стали ее тайным спасением. Она читала их украдкой, в пустых классах или у себя в спальне, пока другие ученики были на ужине. Джордж писал о буднях Хогвартса, о новых проделках с Фредом, о том, как Гермиона замучила всех призывами к основанию «Аббатства Г.П.В.». Он не писал о любви, не давал пустых обещаний. Он просто был рядом, на расстоянии пергамента, и это значило больше, чем любые высокопарные слова. Фрейя же писала о другом. Ее письма были похожи на лаконичные отчеты: «Каркаров продолжает игнорировать твое существование, что является наилучшей из возможных стратегий. Уровень идиотизма среди однокурсников остается стабильно высоким. Новое зелье от тошноты оказалось эффективным, высылаю рецепт». Но даже эта поддержка не могла заткнуть ту дыру, что выжигала ее изнутри. Дом. Родители. Каждые каникулы превращались в ад. Поместье Ритманов, некогда бывшее для нее убежищем, теперь стало полем битвы. Ее родители, всегда строгие и отстраненные, теперь открыто показали свои истинные цвета. Цвета, окрашенные темным знаком Черепа с Змеей. Они были Пожирателями Смерти. — Ты должна понять, Элиза, на чьей стороне сила! — шипел ее отец, его лицо, обычно бесстрастное, искажалось фанатичной верой. — Темный Лорд вернулся, и только глупцы будут стоять у него на пути! — Мы обеспечили тебе место в новой элите, — вторила ему мать, ее холодные пальцы впивались в плечо дочери. — От тебя требуется лишь послушание. Прекрати эти дурацкие связи с кровными предателями и полукровками! Она отказывалась. Каждый раз. Сначала спокойно, потом все более яростно. Их столкновения становились все громче, все беспощаднее. Она обвиняла их в безумии, они — в предательстве семьи и крови. — Я никогда не встану на вашу сторону! — выкрикнула она как-то раз, вся трясясь от гнева и обиды. — Вы выбрали путь убийц и тиранов! — Тогда ты нам не дочь! — прогремел в ответ отец, и эти слова повисли в воздухе тяжелее любого проклятия. После этой ссоры она заперлась в своей комнате и написала два самых долгих и отчаянных письма в своей жизни. Джорджу и Фрейе. Она выплеснула на пергамент всю свою боль, страх и одиночество. Она писала о том, как ее разрывает на части, как ненавидит тот дом, в котором выросла, и как боится, что ее собственная кровь делает ее изначально порочной. Ответы пришли быстро. Фрейя написала коротко: «Идиотизм не является наследственным заболеванием. Он — результат выбора. Твой выбор очевиден и корректен. Если потребуется физическое устранение препятствий, у меня есть несколько идей». Элиза впервые за долгое время рассмеялась сквозь слезы. Письмо от Джорджа было другим. Оно было длинным, серьезным, без единой шутки. «Ты — не они, — писал он. — Твои поступки определяют, кто ты, а не их грехи. И все, что ты сделала — это сражалась, даже когда это было тяжело. Держись, Элиза. Просто держись. Мы все здесь». «Мы». Это слово стало ее опорой. Но в самой горькой чаше, которую поднесла ей судьба, она вспоминала день, когда Фрейя... "оказалась еще одна потеря. Фрейя, ее скала, ее единственная опора в Дурмстранге, в конце учебного года подошла к ней и сказала с своим обычным невозмутимым видом: — Мой отец принял решение. В следующем году я буду проходить обучение дома. Сложившаяся политическая обстановка делает пребывание здесь… нецелесообразным. Элиза поняла. Фрейя уезжала. Не потому, что хотела, а потому, что ее семья, в отличие от семьи Элизы, пыталась ее защитить, убрав подальше от надвигающейся бури. Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре. —Ты… уходишь, — тихо сказала Элиза, и это прозвучало как приговор. — Да, — ответила Фрейя. Ее ледяные глаза смягчились. — Но не от тебя. Никогда от тебя. Она протянула Элизе маленький амулет — серебряную снежинку, от которой веяло холодом и силой. —Чтобы не забывала, что лед может быть не только щитом, но и оружием. Пиши. И не делай ничего глупого. Без моего надзора ты явно скатишься в хаос." Это было их прощание. Без объятий, без слез. Но когда Фрейя развернулась и ушла, Элиза почувствовала, как из-под ее ног уходит последний клочок твердой земли в этом ледяном аду. Она осталась совсем одна. С письмами от любимого, с амулетом от лучшей подруги, с разбитой семьей и с надвигающейся Тьмой, которая грозила поглотить все, что ей было дорого. Для Элизы это был самый ужасный день в Дурмстранге...