«Правила притяжения»

Третье испытание приближалось, как неизбежная буря. На лужайке перед Хогвартсом вырос гигантский лабиринт из живой, колючей изгороди, нависающий мрачной и безмолвной угрозой. Для большинства учеников это было захватывающее зрелище, но для Элизы Ритман лабиринт был лишь еще одним отражением ее собственного состояния — запутанного, темного и не имеющего выхода. Она стала призраком в стенах замка. Ее худое, почти прозрачное тело механически перемещалось между занятиями, тренировками и спальней. Пустота в ее глазах стала ее постоянной маской. Даже Фрейя, чье терпение казалось безграничным, не могла достучаться до нее. Их общение свелось к редким, кивающим взглядам. С Джорджем она не разговаривала. Он больше не пытался ее остановить. Он проходил мимо, и его некогда озорные глаза теперь были холодными и отстраненными. Его слова «Мне больно» висели между ними невидимой, но прочной стеной. Иногда ей казалось, что она чувствует его взгляд на себе — тяжелый, полный недосказанности и обиды, — но она никогда не оборачивалась. Быть замеченной с ним теперь значило потерять все. Вечер третьего испытания выдался душным. Воздух был наполнен напряженным ожиданием. Трибуны, возвышавшиеся вокруг лабиринта, гудели от возбужденных голосов. Элиза стояла среди других учеников Дурмстранга, в нескольких шагах от Каркарова. Она чувствовала его довольный, пронзительный взгляд на себе. Она выполняла его условие. Она была «хорошей девочкой». Когда чемпионы — Седрик, Флёр, Крам и Гарри — вышли на поле, толпа взорвалась аплодисментами. Элиза увидела, как Гарри нервно оглядывается, его взгляд на мгновение задержался на ней. Раньше в его глазах она видела бы поддержку, а теперь — лишь жалость и вопрос, на который у нее не было ответа. Она опустила глаза. Дамблдор объявил о начале, и четверо участников скрылись в зеленых глубинах лабиринта. Наступила тревожная тишина, прерываемая лишь время от времени криками из-за живой изгороди или вспышками заклинаний. Элиза не следила за ходом испытания. Она смотрела в одну точку, как и всегда в последнее время. Ее мысли были далеко. Она думала о том, как падала с метлы сегодня на тренировке, и о том, как Каркаров смотрел на это с ледяным удовлетворением. Она думала о тепле руки Джорджа в ту ночь у озера и о том, как сама все разрушила. Внезапно тишину прорезал женский крик — это был крик Флёр. Позже появился и сам Виктор Крам, оглушенный и растерянный. В лабиринте оставались двое — Седрик и Гарри. И тогда случилось то, чего никто не ожидал. Сначала над лабиринтом взметнулись в небо клубы кроваво-красных искр — сигнал бедствия. А через несколько мгновений, показавшихся вечностью, у входа в лабиринт, словно из ниоткуда, появились две фигуры. Они лежали на земле, сцепившись в мертвой хватке. Это были Гарри Поттер и Седрик Диггори. Рядом с ними лежал сияющий Кубок Огня. На трибунах воцарилась мертвая тишина, а затем ее сменил взрыв ужаса и недоумения. — СЕДРИК! СЕДРИК! — закричал Амос Диггори, срываясь с места. Но Седрик не двигался. Его глаза были широко открыты и пусты, уставились в ночное небо, не видя его. А потом раздался крик. Пронзительный, разрывающий душу крик, от которого кровь стыла в жилах. Кричал Гарри. Он вцепился в тело Седрика, тряся его, не в силах поверить в случившееся. — ВОЛАН-ДЕ-МОРТ! — закричал Гарри, и его голос, полный чистого ужаса, пронесся над оцепеневшей толпой. — ВОЛАН-ДЕ-МОРТ ВЕРНУЛСЯ! СЕДРИК… ЭТО ПРИКАЗ… УБИЙЦА… УБИЙЦА! Хаос. Паника. Крики. Профессора бросились к месту трагедии. Дамблдор подхватил Гарри, который бился в истерике. Толпа в ужасе хлынула с трибун. Элиза стояла неподвижно, как изваяние. Ее стеклянный взгляд был прикован к тому месту, где лежало тело Седрика. Смерть. Вот он, настоящий, не приукрашенный ужас. Не драконы, не русалки, а холодная, безжалостная смерть. И в этот миг ее собственная боль, ее страх, ее тихая агония — все это показалось таким ничтожным, таким мелким и эгоистичным на фоне этой всепоглощающей трагедии. Ее собственная стена изо льда дала глубокую, оглушительную трещину. Но было уже поздно. Лабиринт завершился, принеся с собой не триумф, а конец всей иллюзии безопасности. И для Элизы это означало лишь одно: ее молчание и ее жертва были принесены впустую. В мире, где воскрес Волан-де-Морт, угрозы Каркарова уже не имели прежнего веса. Она потеряла все — и Джорджа, и себя — ради призрачной безопасности, которой больше не существовало. Последний день Турнира должен был быть днем прощания и награждения. Вместо этого он стал днем всеобщего траура. Большой зал был погружен в гнетущую, звенящую тишину. Даже расписной потолок отражал серую, безучастную хмарь. Воздух был тяжелым, пропитанным горем и невысказанным ужасом. Элиза сидела за столом Дурмстранга, застывшая, как и все. Но в отличие от других, в чьих глазах читались шок, печаль и страх, ее взгляд был по-прежнему пустым и обращенным внутрь себя. Она смотрела на высокий стол преподавателей, не видя его. Профессор Дамблдор поднялся. Его обычно яркие глаза были потухшими, а голос, обычно полный силы, теперь звучал тихо, но с той пронзительной четкостью, которая заставляла замирать каждое сердце. — Сегодняшний день, — начал он, и слова его повисли в тишине, — должен был быть праздником. Но вместо этого мы собрались здесь, чтобы оплакать потерю. Потерю юной, полной жизни души. Седрик Диггори был… Дамблдор говорил о честности, о справедливости, о свете, который погас слишком рано. Он предупреждал об опасности, о том, что наступают темные времена, и призывал к единству. Но Элиза не слышала ни слова. Ее сознание было заблокировано толстой, звуконепроницаемой стеной, которую она сама и возвела за эти недели. Сквозь эту стену доносился лишь глухой, монотонный гул, словно кто-то говорил с ней из-под толщи воды. Она видела, как шевелятся губы Дамблдора, видела, как по щеке профессора Флитвика скатывается слеза, видела, как Макгонагалл сжимает платок в белых пальцах. Но смысл не доходил до нее. Ее внутренний мир, и так доведенный до истощения, после шока от смерти Седрика окончательно отключился, чтобы не сломаться окончательно. Все ее силы уходили на то, чтобы просто дышать, просто сидеть и не упасть. Она не слышала предупреждения о Волан-де-Морте. Не слышала просьбы помнить Седрика. Не слышала просьбы оставаться верными друг другу в надвигающейся тьме. Единственное, что она чувствовала, — это тяжелый, как свинец, взгляд Каркарова, устремленный на нее с их конца стола. И этот взгляд говорил красноречивее любых слов: «Смотри, к чему приводит непослушание и связь с этим миром. Смотри и помни». Но даже эта угроза теперь казалась призрачной и незначительной. На фоне настоящей, осязаемой смерти, пришедшей в их мир, угрозы отправки домой и наказания теряли всякий вес. Она променяла живое, теплое чувство, которое заставляло ее сердце биться чаще, на призрачную безопасность, которой больше не существовало. Когда Дамблдор закончил речь и в зале вновь воцарилась тишина, Элиза медленно подняла глаза. Ее взгляд скользнул по гриффиндорскому столу и на секунду зацепился за знакомую рыжую голову. Джордж сидел, опустив голову, его плечи были напряжены. И в этот миг она не просто увидела его — она ощутила ту пропасть, что легла между ними. Пропасть, которую она сама и вырыла своим молчанием. Она не слышала слов скорби, но тишина, воцарившаяся после них, кричала внутри нее оглушительней любого заклинания. Она все потеряла. И Турнир, унесший жизнь одного ученика, бесшумно похоронил и ее хрупкое, едва зародившееся счастье.