Со-зависимые

Тишина звенит в ушах, Кровь сладка на губах. Смерть зовёт, но я уже там. Eternal † Horizon -darker Than Black - song Тишина в четырёх стенах давно перестала быть пугающей. Она не была мирной — она была густой, липкой, заливающей уши, как вода. Саске стоял у окна, глядя на улицу, где по мокрому асфальту растягивались жёлтые отблески фонарей. Сумерки медленно накрывали пространство, и окружающий мир постепенно растворялся во мраке. Несмотря на это, на улице по-прежнему бурлила жизнь. Гул машин сливался со звонким смехом детей с игровой площадки. Но до него доносился лишь противный гул, резавший слух. Бледная кисть руки автоматически потянулась к пачке сигарет и зажигалке. Горький дым плавно заполнил лёгкие, медленно разъедая их изнутри. Он курил не ради удовольствия — он давно потерял смысл этого слова. Он курил ради процесса. Лишь в те мгновения, когда едкий дым переплетался между его пальцев, он отключался. Время словно останавливалось, а дыхание замирало вместе со всем окружающим миром. Горсть пепла упала на обшарпанный временем подоконник — ещё одна минута его бессмысленной жизни канула в небытие. Его мир давно выцвел. Учёба, работа — всё стало лишь условностями, создававшими видимость существования. Сам же Саске был мёртв внутри. Краски, звуки, вкусы — всё приобрело один и тот же сероватый оттенок, будто он смотрел на жизнь через толстое, грязное стекло. Иногда он ловил себя на мысли, что с тоской ждёт хоть чего-то — даже боли, даже падения, — лишь бы это пробило онемение, в котором он существовал. Он раздавил окурок в переполненной пепельнице, чувствуя на пальцах лёгкий ожог. Ещё одно крошечное, ничего не значащее ощущение. Закрыв окно, он слегка поёжился от подкрадывающегося под толстовку холодного воздуха. Пройдя к выключателю, Саске погасил единственный источник света, отдавая себя в лапы всепоглощающей тьме.

***

Холодная постель не приносила успокоения. Безмолвие за стенами комнаты стало звенящим, а тревога, которую Учиха пытался глушить всеми возможными способами, росла с каждым его коротким вдохом. Спустя короткое время даже они давались с трудом. Чувство удушья парализовало, а сердце норовило выпрыгнуть из груди вместе с тем пресным завтраком. Он лежал на спине, пытаясь унять подступающие волны дрожи. Было неясно, от холода они или от чего-то иного. Угольные глаза цеплялись за едва видимые во тьме очертания грубого потолка, который успел покрыться трещинами и плесенью. Это была медленная пытка, которая затягивала его с головой. Казалось, ещё немного — и он растворится, слившись в одну мерзкую массу вместе со тьмой. Рука сама потянулась в щель между матрасом и изголовьем. Худые пальцы тут же нащупали холодный, знакомый контур лезвия. Ритуал начался. Острый металл привычно впился в фарфоровую кожу запястья, проведя быструю, ровную, жгучую линию. И… ничего. Лишь мимолётная острая вспышка, тут же растворяющаяся словно сахар. Вторая рука снова очертила линию, а за ней последовали и следующие. Они не были глубокими, но чёткими. С каждым новым движением из разреза небольшими каплями струилась кровь. Кожа начала заметно щипать и гореть. Набрав в лёгкие больше воздуха, тот облегчённо вздохнул, глядя, как кровавые следы медленно стекают по коже. Боль расслабляла. Она притупляла все негативные чувства. Она была его личным наркотиком, на который он легко подсел, без возможности отказаться. Влажные красные полосы были его единственным доказательством того, что он всё ещё жив. Когда острая боль начала постепенно отступать, предоставляя место привычному жжению, его слух, заострённый до предела адреналином, уловил новый звук. Это был не скрип старого лифта и не возня надоедливых соседей за стеной. Это был тихий, но отчётливо слышимый скрежет поворачиваемого ключа в замочной скважине двери. Его двери. JUTRØ · MIESZKANIEC - song Ледяная волна ударила в солнечное сплетение, выбивая из легких весь воздух разом. Тело напряглось в тугую, дрожащую струну. Глаза, расширенные до предела, за долю секунды ощупали привычный мрак комнаты в поисках телефона. Он сорвался с кровати, и пол ушёл из-под ног. Мысли, путанные и липкие, навалились комом: На кухне? На тумбе? Или на кровати? Нужно позвонить... Кому? Родным? Они все давно сдохли. Полиция? В такой район они вряд ли вообще приедут. – Мозг, секунду назад заторможенный и онемевший, теперь лихорадочно метался, натыкаясь на глухие стены собственного бессилия. Та самая тьма, ставшая за годы такой родной, вдруг зазвучала по-новому — не как отсутствие звука, а как его предвестие. Звенящая, натянутая, как нерв. Может, показалось? Или это снова его пьяный сосед перепутал двери? Он почти убедил себя в этом, чувствуя, как дикое напряжение начинает понемногу спадать. Сейчас послышится шум удаляющихся шагов. Еще немного... Щелчок. Четкий, металлический. А за ним скрип открывающейся входной двери. Сердце забилось в бешеном ритме, отдавая пульсацией в виски, а по спине прошелся холодный град. Кровь, которая еще несколько минут назад сочилась из царапин, застыла. Вся реальность сжалась до узкой щели под дверью, через которую просачивался свет из лестничной площадки. Но свет погас вместе с его надеждами. Дверь захлопнулась, её закрыли изнутри. И на пороге стоял он. Уличный свет вырисовывал лишь размытый контур широких плеч, покрытых чёрной тканью. Его поза была расслаблена; он не нападал, по ощущениям словно даже не собирался. Угольные глаза тут же метнулись выше, замечая на незнакомце лисью маску. Она скрывала половину его лица, оставляя на виду лишь нижнюю часть. На лице незнакомца появилась лёгкая, хищная ухмылка. Ледяной ужас сковал тело, а адреналин вперемешку со страхом отдавал бешеными ритмами в виски. Действовать, надо действовать. – мысли эхом отражались в голове, заставляя Учиху прийти в себя. Недолго думая, тот быстрым шагом метнулся из спальной зоны на кухню. Дрожащие руки крепко ухватились за рукоять ножа, давая призрачную надежду и уверенность. Он развернулся, направив холодный металл в сторону фигуры. Незнакомец на пороге не шелохнулся. Лишь медленно, с преувеличенным интересом, наклонил голову, будто рассматривал диковинное насекомое. Мгновение тянулось вечностью. Саске хотел было что-то сказать, пригрозить, но слова застряли тупым комом в горле. Фигура вдруг сдвинулась с места. Тяжёлые ботфорты утробно гудели по линолеуму, движения были медленными, шаг уверенным. Подходя всё ближе, Саске стал видеть его отчётливее: блондинистые волосы были коротко пострижены, слегка непослушно торчали. Сквозь щели маски, едва заметные, пристально глядели на Учиху голубые глаза. Времени на раздумия не было. Учиха тут же рванулся вперёд. Он понятия не имел, как обращаться с ножом, весь его опыт в драках остался в старшей школе, где он отбивался от надоедливых задир. Но эта ситуация даже близко не стояла с тем, что было ранее. Против него был убийца, который знал, что делал. Цель была одна — задеть плоть, воткнуть нож куда угодно, в сердце, в печень, хоть куда-то. Его выпад был отчаянным и небрежным. Фигура даже не шелохнулась, лишь в последний момент парировала удар, поймав худое запястье. Хватка была обжигающе-железной, пальцы впились в сухожилия с такой силой, что Саске взвыл от пронзительной, ослепляющей боли. Не зажившие раны горели огнём, пульсируя тупым эхом в запястьях. Второй рукой блондин молниеносно двинул ему в солнечное сплетение. Не полный удар, а короткий, оглушающий толчок. Воздух с силой вырвался из лёгких Саске. Мир поплыл, ноги подкосились. — Сопротивляться любишь? Так даже интереснее, – низкий голос пробирал до ужаса сознание брюнета. Тяжело дыша, тот поднял взгляд на лисью маску. В карих глазах вспыхнула ярость, смешанная с болью. Он хотел умереть. Мечтал об этом каждый день, он ненавидел этот мир, свою судьбу и людей. Но он не хотел умереть таким способом. От рук какого-то сумасшедшего, жертвой которого по иронии стал сам Саске. Да, жизнь определённо его не любила, а судьба решила лишний раз об этом напомнить. Ярость и адреналин растеклись по телу. Спустя долю мгновения Саске рванул коленом вверх, метясь в пах. Но фигура лишь качнулась, приняв удар на бедро. И тут же, не выпуская чужое запястье, провернул руку Саске за спину, выкручивая сустав до противного хруста. Новая вспышка боли пронзила тело, вырывая из горла сдавленный стон. Пальцы сами разжались, выпуская нож, который с оглушительным лязгом упал и закатился под стол. Инстинкт выживания работал быстрее здравых мыслей. Саске, позабыв о боли, резко откинул голову назад, стараясь ударить затылком в маску. Блондин лишь едко фыркнул и дёрнул Учиху за скрученную руку, заставляя вскрикнуть и потерять равновесие окончательно. В следующее мгновение брюнет уже летел в сторону, отброшенный как тряпичная кукла. Он тяжело рухнул на пол, ударившись затылком о дверцу столешницы. Сознание норовило покинуть тело, но Учиха не хотел такого исхода. Прикусив до крови нижнюю губу, он видел, как чёрные ботфорты направляются в его сторону. Он попытался отползти, инстинктивно выставив перед собой руки в жалком жесте самозащиты. Массивная фигура присела перед ним на корточки. Взгляд из-под маски скользнул по его дрожащим рукам, по растянутым рукавам толстовки, и на секунду задержался. На том, что выглядывало из-под манжеты. На бледной коже, испещрённой ровными, тонкими линиями. А затем лисья маска окинула взглядом пространство. На оголенные стены, где не было фотографий, примитивных постеров, или хоть чего-то, что говорило бы об увлечениях. На подоконник, где стояла заполненная до краев пепельница, пустой холодильник, не обвешенный никакими магнитиками. Холодный взгляд зацепился за тумбу, где лежали коробки с знакомыми ему таблетками. — А-а... — тихий, понимающий звук сорвался с губ незнакомца. В его глазах не было удивления, лишь холодное удовлетворение. — Ну конечно. Всё так банально. Он грубо схватил Саске за волосы, заставляя того приподняться. Его голос потерял насмешливый оттенок, став плоским и уверенным: — Зачем ты тогда так борешься? — он сильнее дернул брюнета за волосы, сжимая их у корня. — ...Ты же давно уже сдался. Смелости не хватило резать поглубже? Одной рукой он всё ещё держал его, а другой достал из кармана складной нож. Лезвие щёлкнуло, холодно блеснув в полумраке. В одно мгновение острое лезвие оказалось в сантиметре от его лица. Металл был так близко, что в его отражении Учиха увидел собственные глаза, полые от ужаса и бессилия. Саске, замерев, смотрел на собственное отражение, дыхание было сбивчивым, а слова убийцы едва доходили до его сознания. — Заткнись, тоже мне, стратег хренов. Сделал он выводы... — брюнет говорил с запинками, сердце бешено колотилось, а слова давались с трудом. А ведь этот чёртов псих был прав, и от этого тяжесть собственного бессилия давила на горло. Он мог, и даже хотел бы сейчас отрицать, но какой в этом смысл? Так или иначе, его убьют, а как придет его кончина, уже не особо имело значения. Видимо, сама вселенная решила ему в этом помочь, не в силах больше смотреть на то, как что-то похожее на человека, пыталось функционировать на этой планете. — Хватит этого глупого трепа, просто убей меня. — последнее, что смог выдавить из себя Саске, улыбаясь, глядя в голубые глаза, которые горели синим огнем, видным даже сквозь мрак. — Убить? — фыркнул блондин, но не отстранился. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, медленно скользил по бледному лицу. Голубые глаза задерживались на отдельных чертах, словно фиксируя их в памяти: острые скулы, небольшие синяки под глазами, тонкие губы, которые ещё немного кровоточили. На волосах, отливавших синевой при лунном свете, и длинных тёмных ресницах. Тишина затянулась. Что-то в его позе изменилось, а прежняя спешка испарилась. — ...Жаль, — наконец произнёс он, и в голосе прозвучала не жалость, а холодная расчётливость охотника, высмотревшего добычу. — Такая внешность... и всё это — на пустое место. Он провёл большим пальцем по его щеке. Жест был бесцеремонным, будто он проверял фактуру дорогой ткани. — Нет. Убивать тебя — пустая трата. Гораздо интереснее... испортить. Его пальцы впились в волосы Саске, фиксируя голову. — Ты будешь помнить. Не себя. А то, что я с тобой сделаю. И для кого-то ты так и останешься картинкой. Но для нас обоих... — он наклонился так близко, что Саске почувствовал его дыхание на своих губах, — ...ты станешь совсем другим. Я вплету свои пальцы в шелк твоих ран, Чтобы боль расцветала багряным узором. Ты станешь моим самым красивым изъяном — Разбитой вазой с ядом восторга и ужаса. The Spine - song Его дыхание стало частым и прерывистым, когда чужие руки принялись раздевать его. Пальцы цеплялись за ткань толстовки, сдирая её с него вместе с последними остатками иллюзий. Саске дёргался, пытаясь вывернуться, но хватка была стальной. Где-то в глубине сознания ещё тлела искра ярости, но тело уже не слушалось, отказывалось подчиняться. Блондин провёл ладонью по рёбрам, чувствуя, как под кожей вздрагивает каждое нервное окончание. — Не надо... — единственное, что смог выдавить Саске, чувствуя, как чужие руки скользят по коже. Тело ныло от недавних ушибов, а спину ломило от твёрдой поверхности под ним. Он пытался оттолкнуть незнакомца, дать хоть каплю сопротивления, но всё было тщетно. Одним движением блондин перекрыл любой шаг к отступлению, снял ремень с джинс и ловко скрепил худые запястья над головой брюнета. — Так даже лучше. Выглядишь ещё прекраснее, — тихо произнёс он, раздвигая его ноги и стаскивая джинсы. Учиха попытался сомкнуть колени, ударить ногой, но противник был сильнее и крупнее. Тяжёлое бедро грубо придавило его ноги к полу, лишая подвижности. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, заставив её покрыться мурашками. — Р-Руки убери... — выдохнул Саске, когда пальцы вновь легли на его тело. — А что такого? — его голос был спокоен. — Ты же хотел чувствовать? Вот я и даю тебе эту возможность. Его руки снова принялись изучать кожу. Сначала они легли на тонкую шею, затем ладонь скользнула к груди, грубо пройдясь по затвердевшим от холода и страха соскам. В этих движениях не было ни нежности, ни желания — лишь холодное, отстранённое любопытство, будто он разглядывал интересный экспонат. — Реагируешь так, словно тебя никогда не трогали, — прошипел Наруто, приближая лицо в маске к его уху. — Неужели никто не показал, для чего создано такое тело? Большие ладони сжали хрупкую талию, впиваясь в кожу. От каждого прикосновения Саске мутило, отвращение вырывалось наружу вместе с горькими стонами и всхлипами. Его душа медленно трескалась, и он понимал, что собрать эти осколки обратно будет уже невозможно. Сердце было готово отказать, когда брюнет почувствовал, как чужая рука потянулась к его боксерам. Он до последнего надеялся, что этой лисьей морде надоест, и она просто вскроет ему глотку, что все манипуляции — лишь чтобы последние минуты его жалкого существования стали адом. Но когда незнакомец снял последнюю ткань, он замер, изучая худое, дрожащее тело. В уголках глаз заструилась предательская влага. Учиха ненавидел эти слезы — ещё одно унижение, ещё одна потеря контроля. — Наконец-то, — тихо произнёс Наруто, срывая с губ Саске сдавленный стон. Его палец, шершавый и влажный, грубо стёр слезу, втирая её в кожу. — Теперь ты идеален. Полное саморазрушение. Снаружи... — он провёл рукой по его обнажённому бедру, — ...и внутри. Внезапная вспышка боли пронзила тело, когда палец грубо проник внутрь. Саске вскрикнул, сжимая кулаки до побеления костяшек. — Ох, извини. Будет больно — слюны, знаешь ли, недостаточно, — с наигранной лаской в голосе проговорил он, не прекращая движений. — Иди к чёрту, ублюдок! — прошипел Саске, пытаясь дёрнуться, но тут же застыл — любое движение лишь усиливало его мучения. Запястья горели от трения кожи о ремень, а местами начала сочиться кровь. Вскоре блондин добавил второй палец, игнорируя судорожные вздохи и хрипы. Он методично работал внутри. Каждое движение было чётким и безжалостным, будто он разминал упругое тесто, а не живое тело. Саске закусил губу, пытаясь загнать обратно стон, но короткий, надорванный выдох всё равно вырвался наружу. — Тише, тише, — Наруто дышал ему в затылок, и в его голосе слышалось притворное сочувствие. — Скоро привыкнешь. В какой-то момент пальцы покинули его тело, и Учиха готов был поверить, что всё кончено. Но когда он почувствовал у входа твёрдый, обжигающий член, дыхание перехватило. Короткий, надорванный выдох вырвался вместе с остатками воздуха из лёгких, когда блондин вошёл — медленно, неумолимо, наслаждаясь сопротивлением каждой мышцы. С каждым толчком сознание затягивало мутной пеленой, а пошлые хлюпающие звуки становились всё глуше, будто доносились из-под толстого слоя воды. Тело Саске больше не слушалось, повинуясь лишь грубому ритму, навязанному извне. Глухие, отрывистые вздохи вырывались из гортани с каждым резким толчком. Блондин не скрывал своего удовольствия. Его дыхание стало тяжелее, движения — жёстче, глубже. Слёзы стекали по бледному лицу, а глаза смотрели в потолок. Взгляд был пустым, безжизненным. Мозг словно отделился от тела. Учиха в какой-то момент перестал что-либо чувствовать, ощущения были словно он в вакууме. Он мог слышать собственные тихие всхлипы, низкие стоны незнакомца вперемешку с приглушёнными хлюпающими толчками. Когда он наконец достиг пика, он последний раз вогнал член до конца и излился внутрь. Последнее, что почувствовал Учиха, прежде чем сознание окончательно отключилось, — это чувство грязной, чужой полноты и беззвучный стон, застрявший у него в горле. Исчезаю в пустоте, в чёрной мгле, Нету формы, нету «я», нету дна. Но в нирване этой, в кромешной тьме, Чья-то улыбка ко мне прильнула. JUTRØ - TRAVVA - song

***

Не было ни верха, ни низа. Не было тела. Только тяжёлая, холодная тьма, обволакивающая то, что когда-то было похоже на «я». Он был пылинкой, затерянной в бездушном пространстве, и эта пылинка медленно растворялась во тьме, теряя форму, возвращаясь в изначальное ничто. Всё, что осталось — осколки воспоминаний о падении. О бесконечном полёте в бездну, где нет ни боли, ни страха, лишь тихий, всепоглощающий гул небытия. Первый проблеск реальности был так же мимолётен и чужд, как вспышка звезды. Холод. Твёрдая поверхность под щекой. Ощущение было настолько нереальным, что его чуть не затянуло обратно во тьму. Потом пришёл запах. Сначала просто фон — пыль, затхлость и сырость. Затем острее, яснее: металлический привкус крови на его собственных губах и чужой, резкий, животный аромат, въевшийся под кожу, до самых костей. Он не открывал глаза. Не двигался. Он лежал, пригвождённый к полу тяжестью собственного тела, которое внезапно обрело границы, вес и невыносимую, всепроникающую боль. Она была повсюду. Тупая, пульсирующая — отдавала в висках, в мышцах, в костях. Каждый вдох давался с трудом, казалось, ещё немного — и его разорвёт на части. Не хотелось дышать, жить, банально существовать. Он попытался сжать пальцы, но по запястьям ударила волна острой боли, напоминая о врезавшемся ремне и содранной коже. Он зажмурился вновь, пытаясь вернуться в ту бездну, которая обволакивала его душу. Но её больше не было. На смену пришёл стыд. Горячий, всепоглощающий, заставляющий кровь приливать к лицу. Стыд за свою наготу, слабость, слёзы, за всё, что происходило этой ночью. За то, что он выжил. Медленно, преодолевая отвращение, он поднялся на локти. Голова кружилась и болела. Стоило Учихе принять сидячее положение, как рвотные позывы подступили к горлу, вынуждая его сорваться с места. Он дополз до уборной, скрючившись над унитазом, едва стоя на коленях. Складывалось ощущение, что ещё немного — и остатки его сущности смоются вместе с желчью. Холодная вода обжигала. Дрожь пронизывала каждый сантиметр тела. Он тёр кожу, намереваясь стереть остатки той ночи, хотелось содрать её, пропитанную чужим запахом. Но как бы Учиха ни пытался, смыть это липкое ощущение не удавалось. Оно въелось глубже — туда, между рёбер. Прислонившись к холодному кафелю, тело медленно сползло вниз. Он сидел, обнимая колени, пока вода капала ему на голову, пытаясь утешить. Отчаяние, которое он так лелеял, оказалось хрупким укрытием. Настоящий ужас был в том, что он ещё живой. Ему предстояло жить с этим. С памятью о каждом прикосновении, о каждом звуке, о каждом унижении. Он выставил перед собой запястья. Старые и новые порезы казались теперь мелочью. Жалкой попыткой. Слабостью. Теперь он знал — настоящая боль та, что оставляет шрамы на душе, если от неё вообще что-то осталось. И он ненавидел себя за то, что в глубине этой новой, чёрной пустоты тлел один-единственный, порочный интерес. Интерес к тому, кто смог причинить боль такой силы.

***

Дни слиплись в одну серую массу. Учиха перестал ходить на пары, контактировать с кем-либо. Остался лишь он и его клетка, где каждый угол напоминал о том вечере. Он ловил себя на том, что подолгу смотрит на дверь, и в этом взгляде не было страха — лишь странное, тоскливое ожидание. Что он вернётся. Его старые ритуалы стали иными. Раньше он резал себя, чтобы не чувствовать. Теперь — чтобы почувствовать хоть что-то, способное перекрыть ту боль. Ту, что была ярче и реальнее. И когда лезвие в очередной раз впивалось в плоть, он в сотый раз прокручивал тот вечер. Не только унижение. А его голос. Его внимание, которое было единственным лучом, пробившим онемение за долгие годы. Учиха начал искать. Сначала неосознанно — взгляд сам цеплялся за светлые волосы в толпе, за похожий голос, за широкие плечи. Потом — осознанно. Он мог часами бродить по району, зная, что это безумие. Он ненавидел себя за эту тягу, его коробило каждый раз, когда к нему возвращался здравый смысл. Но безумие было сильнее. Это была тоска по ощущениям, которые помогли ему снова почувствовать себя живым. Пусть и через саморазрушение. Ноги сами привели его в кофейню, где он всегда засиживался за чашкой кофе. Место было полупустым. Саске любил его за тишину. Сев за стойку, он уже готов был снова выпасть в свои мысли, но чужой голос вернул его в реальность. — Можно присесть? Ладонь брюнета задрожала, и кофе расплескался. Он медленно повернулся, не веря собственным ушам, а потом и глазам. Рядом стоял молодой парень, его ровесник. Светлые волосы были небрежно уложены. Одет в обычные джинсы и светлую толстовку. Карие глаза Саске встретились с голубыми. Холодными. Такими же, как тогда — бездонными и пустыми, будто осколки зимнего неба. В них не было ни угрозы, ни злобы. Лишь спокойное, всевидящее безразличие, от которого по спине побежали мурашки. — Я, кстати, Наруто. Приятно познакомиться, Саске.