«Право Собственности»

Воспоминание о боли было первым, что возвращалось к нему каждое утро. Вернее, не к утру — в этой комнате не было окон, и понятие «утро» утратило всякий смысл. Оно возвращалось в моменты пробуждения, в те хрупкие секунды между сном и явью, когда разум еще не успевал выстроить привычные баррикады. Вспышка ослепительного, святого света. Ревущая агония, разрывающая плоть и душу одновременно. Острое, унизительное ощущение собственной уязвимости, которого он не испытывал десятилетия. И затем — пустота. Глухая пустота, где раньше резонировала сила. Тишина, в которой больше не звучал его собственный, вечный саундтрек — та статика, что была музыкой его души, его дыханием, его сердцем. Аластор лежал на слишком мягкой, удушающе комфортной кровати и смотрел в перламутровый потолок. Его пальцы, длинные и острые, непроизвольно сжали шелк простыни. Он ждал. Все, что ему оставалось, — это ждать. Комната была роскошной клеткой. Глубокие пурпурные тона, бархатные драпировки, дорогая мебель в стиле ар-деко. Здесь было все, кроме свободы. И зеркал. Зеркал здесь не было. Он догадывался, почему. Вокс, со своим патологическим самолюбованием, не вынес бы вида того, как его старый враг пытается развидеть в себе гордость. А может, он просто жалел его. Эта мысль была хуже любого физического насилия. Дверь открылась беззвучно. Аластор не повернул головы. Он узнавал его по вибрации в воздухе, по тому, как менялось само электрическое поле в комнате, становясь тяжелым, давящим. — Доброе утро, звезда моя, — голос Вокса был засахаренный, как испорченный мед, и гудел низким, навязчивым звуком. Экран его головы мерцал мягким, почти ласковым синим светом. — Хорошо выспался? Аластор молчал. Молчание было его последним, жалким оружием. Последним бастионом того, кто когда-то заставлял трепетать весь грешный город. Вокс приблизился. Его шаги были легкими, почти невесомыми, но каждый отдавался в тишине комнаты глухим ударом. Он сел на край кровати, пружины прогнулись под его весом. Аластор почувствовал, как его собственное тело напряглось, становясь каменным, готовясь к удару, который, он знал, мог быть как физическим, так и… другим. — Что, никаких колкостей для меня сегодня? — Вокс протянул руку, и его металлические пальцы коснулись пряди красных волос Аластора, выбившейся из его идеальной укладки. Прикосновение было холодным, как сама смерть. Аластор не отстранился. Он не мог. Договор, скрепленный его собственной проигранной душой, связывал его прочнее любых цепей. — Никаких острот о моем «устаревшем» виде? О том, как ты рвешь на части моих прихвостней? Как жаль. Я так любил наши беседы. Его пальцы скользнули вниз, по виску Аластора, к линии челюсти, застывшей в маске безразличия. — Ты выглядишь уставшим, — продолжил Вокс, его голос стал тише, интимнее, отчего по коже Аластора пробежали мурашки. — Наверное, снились кошмары. Снова тот ангел? Снова этот момент, когда ты понял, что проиграл? Когда твоя могущественная магия оказалась столь же хрупкой, как стекло? Он наклонился ближе, его голова-экран заполнила все поле зрения Аластора. — Но знаешь, что я думаю? — прошептал он. — Я думаю, тебе снился не он. Тебе снился я. Тот момент, когда ты очнулся и понял, что твоя душа… моя. Все твои долгие, кропотливо выстроенные планы, вся твоя власть… все это теперь принадлежит мне. И я могу сделать с этим все, что захочу. Его рука резко сжала подбородок Аластора, заставляя того смотреть прямо на мерцающий экран. В глазах Аластора, в их красной глубине, на секунду мелькнула ярость. Старая, дикая, бессильная ярость. Вокс рассмеялся — короткий, довольный звук, полный помех. — Ага! Вот он! Вот мой старый Аластор! Прячешься там, глубоко внутри. Не волнуйся, дорогой. Я не стану вырывать тебя оттуда… пока что. Мне нравится этот процесс. Как ты сам сказал когда-то… «Настоящее развлечение — это охота». Он отпустил его подбородок и встал, поправив смокинг. — Сегодня у меня встречи. Медиа-империя не ждет. Но я вернусь. Вечером. Мы… проведем время вместе. — Его взгляд скользнул по фигуре Аластора, лежащей на кровати, с видом собственника, осматривающего свой самый ценный трофей. — Приведи себя в порядок. Он повернулся и вышел. Дверь закрылась беззвучно, оставив после себя лишь легкий запах озона и ощущение грядущей бури. Аластор лежал неподвижно еще несколько минут. Затем он медленно поднялся и сел на краю кровати. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки так, что острые когти впились в ладони, оставляя на коже маленькие полумесяцы. Он поднял одну руку, разжал пальцы и уставился на нее. Рука, которая когда-то разрывала тени и подчиняла себе демонов, теперь была лишь бледной, бесполезной конечностью. Он попытался. Всего на секунду. Сконцентрировался, пытаясь вызвать хоть искру былой мощи, тень своей тени, щелчок статики в тишине. Ничего. Только всепоглощающая, унизительная тишина. Он был пуст. Скрипка без смычка. Радиоприемник, из которого вырвали все провода. И в этой тишине он слышал лишь одно: тихий, навязчивый гул голоса Вокса, уже ставший саундтреком его нового, бесконечного падения