«Право Собственности»

Пять дней. Сто восемьдесят часов унижения. Пять дней его заставляли делать то, от чего его душа, не знавшая подобных желаний, сжималась в комок ледяного отвращения. Пять дней чужие руки скользили по его коже, оставляя не ощущения, а лишь шлейф гадливой мурашек. Пять дней томные взгляды «партнеров» упирались в него, и он чувствовал себя не объектом страсти, а куском мяса на витрине. И пять дней Валентино «поправлял» его игру. Синяк под глазом сменился ссадиной на скуле, та — захватом на запястье. Физическая боль стала привычным, почти монотонным фоном к боли моральной. Она была проще, понятнее. Ее можно было локализовать. Наконец, его «рабочий день» закончился. Охранники, как зомби, отвели его обратно в ту самую, ненавистную и одновременно единственную безопасную комнату. Дверь захлопнулась. Тишина. Благословенная, оглушительная тишина после рева голосов и шипения статики. И одиночество. Он был так несчастен, что одиночество казалось ему величайшим подарком. Словно подкошенный, он рухнул на кровать, не в силах сделать ни шага дальше. Лежать. Просто лежать и не двигаться. Не думать. Не чувствовать. Он упивался тем, что Вокс сегодня его еще не навещал — тот был занят своими медиа-имперскими делами. Эти несколько часов принадлежали только ему. Или тому, что от него осталось. Но мысленная машина, остановленная шоком и усталостью, снова заработала. Из темноты за закрытыми веками на него поползли образы последних дней. Грим, прилипший к коже. Голые, чужие плечи. Циничные команды Валентино. Свой собственный голос, пытающийся изобразить стон и звучащий как предсмертный хрип. Свой собственный образ в зеркале гримерки — бледный, с замазанными синяками, в этом алом, бархатном... Халате. Ткань внезапно загорелась на нем. Она стала символом всего этого кошмара, его униформой позора. Она впитывала в себя запах чужих духов, дешевого табака и его собственного страха. Тихое, едва слышное рычание вырвалось из его горла. Злость. Та самая, которую он так долго подавлял, которую пытался похоронить под слоем апатии, вдруг прорвалась наружу, горячая и ядовитая. Ему это надоело. Он резко сел на кровати, его пальцы с длинными когтями впились в бархат на груди. Он не просто снял халат. Он рванул его с такой силой, что тонкая ткань с треском разорвалась. Он сдирал ее с себя, как шкуру, срывая пуговицы, не обращая внимания на то, что острые когти оставляют царапины на его собственной коже. Ему было все равно. Лишь бы снять это с себя. Через мгновение он сидел на краю кровати, с трудом переводя дыхание, окруженный клочьями порванного алого бархата. Воздух холодком коснулся его обнаженных плеч и спины. Но это было очищение. Акт отчаяния, но и акт воли. Он не стал искать другую одежду. Он схватил с кровати одеяло — тяжелое, безликое, но свое — и накинул его на плечи, как плащ, укутавшись с головой. Грубая ткань коснулась кожи, и это было в тысячу раз приятнее, чем прикосновение того бархата. Пусть. Пусть Вокс придет. Пусть злится. Пусть бьет его, пытает, унижает. Но он больше не наденет эту тряпку. Он больше не пойдет на ту съемочную площадку. Они могут тащить его силой, они могут сломать ему кости, но они не заставят его играть по их правилам. Это был его рубеж. Его жалкая, последняя черта. Он повалился на бок и натянул одеяло прямо на голову, создав вокруг себя маленький, душный кокон из тьмы и тишины. Он лежал неподвижно, прижав колени к груди, и слушал стук собственного сердца. Оно еще билось. И пока оно билось, он мог сказать «нет». Пусть даже только этому халату.