«Право Собственности»

Дни слились в однообразную, унылую полосу. Каждое утро начиналось с грубого пробуждения, каждый вечер заканчивался в постели Вокса. Между ними — унизительная одежда, безвкусная еда и постоянные, навязчивые прикосновения. Аластор понял простую и ужасную истину: его новая реальность циклична. Любая попытка сопротивления — отказ от еды, отведение взгляда, напряжение мышц при прикосновении — вела к одному: к эскалации насилия. Вокс не просто хотел подчинения. Ему нужна была реакция. Любая. Слеза, стон, взгляд ненависти — все это было пищей для его одержимости. Особенно это проявлялось ночью. Грубые, почти удушающие поцелуи, во время которых Вокс, казалось, пытался выпить из него всю жизнь, весь воздух. И постоянное, настойчивое желание выбить из него стон. Эта цель казалась Аластору верхом безумия. Он не понимал самой сути этого желания. Для него физическая близость была отвратительным и бессмысленным актом, биологической функцией, лишенной всякого смысла. Получать от этого удовольствие? Это было так же абсурдно, как получать удовольствие от удара током. Именно тогда его аналитический ум, работавший даже в агонии, сделал ключевой вывод: нельзя позволить этому страданию стать частью себя. Если он начнет искать в боли утешение, если он сломается и начнет подсознательно ждать этих моментов, чтобы хоть что-то чувствовать — он станет тем, чего презирал больше всего. Он станет мазохистом. Его «я» будет окончательно уничтожено, и останется лишь жалкое, зависимое существо. Эта мысль оказалась отрезвляющей. Она вывела его из состояния жертвы и поставила в положение стратега. Он не мог изменить правила игры, но мог изменить свою тактику. Он начал обдумывать, как жить. Не как вырваться — это было пока невозможно. А как существовать, не теряя последних крупиц себя. следующий раз, когда Вокс прижал его к стене, пытаясь вырвать хоть звук, Аластор не сопротивлялся. Его взгляд был устремлен в точку на стене позади Вокса. Внутри же его ум с бешеной скоростью раскладывал на множители большие числа и мысленно аранжировал симфонию. Он не чувствовал ничего. Ни боли, ни отвращения. Только холодную, чистую работу мысли. Вокс, не добившись ничего, отступил с раздраженным фырканьем. В его глазах мелькнуло недоумение. Он бил в стену, а в ответ получал лишь безмолвное, непробиваемое зеркало, в котором отражалось его собственное, внезапно жалкое упорство. Аластор медленно выпрямился, поправил воротник. Он не чувствовал победы. Он чувствовал лишь ледяное удовлетворение от правильно выбранной стратегии. Он все еще был в аду. Но теперь у него был план, как не сгореть в его пламени. Он научился не чувствовать огонь.