«Право Собственности»

Тяжелое осознание легло на Аластора свинцовой пеленой: его новая тактика — игра в податливость — была единственным щитом от более жестокого обращения. Чтобы выжить, ему приходилось опускаться до той самой гадости, которую он презирал. Отвечать на поцелуи, терпеть засосы и укусы, симулировать те самые стоны, которых от него так жаждали. Каждое такое действие отзывалось в нем волной леденящего самоотвращения. Когда Вокс наконец оставил его в покое и заснул, Аластор лежал без сна, вглядываясь в темноту. Его разум был полон самобичевания. «В кого я превратился? — стучало в висках. — Я притворяюсь, будто нахожу удовольствие в этом... этом поругании. Я — придурок. Жалкий, отвратительный придурок, который готов на все, лишь бы избежать боли». А потом его мысли, как ужасные гончие, добрались до самого святого. «А что бы подумала мама? Увидев это... Увидев, как ее сын...» Мысль оборвалась, не в силах сформулировать весь ужас. На слове «мама» в его горле встал ком, а глаза предательски наполнились влагой. Он с силой сжал веки, не позволяя слезам пролиться. Плакать было непозволительной роскошью. Это стало бы окончательной капитуляцией. Утро нового дня он встретил с каменным лицом. Он заставил себя отгородиться от ночных мыслей, как заколачивают дверь в зараженную комнату. Взяв в руки первую попавшуюся книгу из немногочисленной полки Вокса — какой-то трактат о манипуляции массами — он уткнулся в нее, не видя букв. Чтение было ширмой, попыткой успокоить бушующий внутри хаос. И тогда, среди этого хаоса, как луч света в темнице, всплыли другие образы. Чарли с ее наивной, но несгибаемой верой. Вэгги с ее верной яростью. Грубоватый Хаск. Неугомонный Нифти. Отель. Его отель. Место, которое он считал проектом, игрушкой, но которое теперь стало символом другой жизни, жизни, где у него было имя, а не клеймо. Идея родилась внезапно, с ясностью безумия. Письмо. Рискованно, безумно, но это был шанс. Шанс протянуть ниточку из своей темницы в тот мир, который, как он теперь понимал, стал для него чем-то большим. Улучив момент, когда Вокс погрузился в срочные дела, связанные со своей империей, Аластор нашел клочок бумаги и обломок карандаша. Его почерк, обычно каллиграфический, был торопливым и неровным. «Чарли, Надеюсь, это письмо найдет тебя. Пишу в спешке. Как поживает отель? Ниффти все так же ломает и чинит стены? Хаск не разорил тебя на выпивке для постояльцев? Передай всем привет. Надеюсь, у вас все хорошо. А.» Он не написал ни слова о себе. Ни о Воксе, ни о платье, ни о ночах, от которых сходил с ума. Мысль о том, чтобы тревожить ее своим положением, вызвала у него новую волну стыда. Пусть думает, что у него все в порядке. Пусть ее мир остается светлым, хотя бы в ее воображении. Он сумел незаметно подкупить одного из младших демонов-слуг, сунув ему в руку оторванную пуговицу от своего старого, давно уничтоженного камзола — единственную вещь, что у него осталась от прошлой жизни. Письмо было отправлено. Акт отчаянной надежды свершился. Вечером его ждал неожиданный подарок судьбы. Вокс, заваленный работой, лишь мельком заглянул в комнату. —Не жди меня сегодня, дорогая, — бросил он, и в его голосе звучала усталость, а не злорадство. — Управление империей требует жертв. Дверь закрылась, и Аластор остался один. Впервые за долгое время он лег в постель и понял, что его не ждет кошмар наяву. Никто не будет прикасаться к нему, не будет требовать отвратительного спектакля. Он лежал в тишине, и сквозь толщу стыда и самоотвращения пробилось странное, слабое чувство. Он не сломался. Не окончательно. Он все еще мог думать, планировать, тосковать. Он нашел в себе силы послать весточку. Он только что пережил ночь без насилия. И в этой тишине, в этом мимолетном затишье, он почувствовал нечто, отдаленно напоминающее радость. Маленькую, горькую, но — радость. Он все еще был в аду. Но он все еще был собой. И пока это было так, в его личном темном царстве оставался крошечный, но непогасший источник света.