Его кровь на моей рясе

Старая скамья жалостливо скрипнула под мужчиной в рясе, что была темна как ночь — даже темнее её полотна из-за греха. Плечи опущены, осанка утратила стойкость, и спина прислонилась к деревянной стене исповедальни, позволяя синему взгляду удариться в ажурные решётки, сквозь которые пытались пробраться лучики утреннего солнца. — Отче, я был грешен… — пустым, почти что мёртвым голосом прошептал Кастиэль. — Сын мой, что тебя тревожит? — раздался баритон Отца Патрика — одного из тех, кто хорошо относился к иноку. — Расскажи, я выслушаю. Кастиэль машинально покачал головой. — Более ничего не тревожит меня. Более не осталось ни страха, ни тревоги, ни стыда. Не осталось тайн. Моя душа теперь мертва… мертва навек, покуда убит был любимый мною человек… — Ты позволил себе любить? — настороженно спросил старец. — Ты не очистил сердце? Кастиэль вновь устало качнул головой. — Я был пленён, но не судите строго, — шептал он в полумрак. — Любовь моя была чиста, как первый снег, но… мёртв уже тот человек… — И как давно же ты любил? — Всю жизнь. Он спас меня, растил подле себя, учил, но… тварью оказался он, что от бога отреклась. Боль затмила чувства. Слеза скатилась по щеке, взгляд устремился вверх. — Ты был пленён графом сих земель? — Именно так, отец, — не стал он отрицать. — Я отдал ему душу, тело, жизнь, вот только… ничего не стал он брать. — Скажи мне, сын мой, как умер кровопийца? — Рукой моей, окрасив рясу кровью… Кас был любим, он знал всё изначально. Он знал о крови, об убийствах, видел трупы. Он видел жертв вампирской пасти, видел бледнолицых, что отдавали кровь. Граф был убийцей, но его убийцей! Граф был спасителем ему, позволив жить младенцу. Граф спас его из лап зимы. Граф был ему опорой, другом и душой родной. Граф был ему… Дин был ему всем! Кастиэля, брошенного зимой, приговорили к смерти у стен приюта. Однако граф позволил жить, повесив на монашек заботу о младенце. Кас рос в приюте при монастыре, читал молитвы, нёс веру в Бога в сердце. Кас был любим Всевышним — именно так твердили монахи, что однажды посоветовали наречь младенца ангельским именем, уверяя, что только с их помощью спасся дитя. Кастиэль любил жизнь. Ему нравилось наблюдать за природой, за животными. Нравилось учиться, впитывать новое — особенно под наставлениями графа, который всегда проявлял инициативу в его воспитании, обучил письму, чтению, наукам. Граф научил его всему мирскому, что знал. И Кастиэль был искренне благодарен за такого учителя. Однако граф никогда не менялся. Он знал, что мужчине чуть больше тридцати, знал его полное имя — граф сам поделился. А когда Кастиэль — верный воробушек, что по пятам следовал за графом, когда тот навещал приют, — подрос, то Дин поделился истиной. Назвал свой настоящий возраст, что превышал четырёх сотен лет, рассказал историю своего рода, жизни и смерти. Кастиэлю было всего семнадцать, когда правда вылилась на него ушатом ледяной воды. Он не знал ни как реагировать, ни что ответить. Просто молчал и метался взглядом по застывшему лицу. Однако не нашёл в себе ни страха, ни ужаса, ни отвращения. Кастиэль был благодарен за правду, принял её и подарил графу проблеск робкой улыбки. Он бы никогда не смог возненавидеть этого мужчину, к которому питал самые настоящие — искренние и чистые — чувства. Он бы не смог ненавидеть милого сердцу человека. Кем бы Дин ни был, Кастиэль оставался на его стороне. Даже став послушником, Кастиэль оставался на стороне любимого. И любовь та была взаимна. Они виделись почти что каждый день, а когда не удавалось — в углах монастыря Кастиэль замечал блеск алых глаз летучей мыши. Он знал, что графу больно от святыни, но никак не выходило прогнать его, чтобы не мучился. Дин не желал покидать его, и Кастиэль разделял это стремление. Церковь стала ему домом с момента, как покинул приют. Конечно, Касу было сделано предложение перебраться в замок графа, но он вежливо отказался, сославшись на мечту служить Господу. Вот только Кастиэль не обладал душевной чистотой, ведь даже став иноком, не смог сдержать нескольких клятв. И всё из-за жажды губ любимого. Кастиэль был порочен. Будучи в рясе, он делил ночи с графом, он таял в ласке сильных рук, стонал в объятиях любимого. Кастиэль отдавался сполна и получал столько же. Продолжал служить Господу, читал молитвы и чтил бóльшую часть правил, но не мог лишить себя любви. Как и не мог покинуть церковь — желал, чтобы душа любимого, обречённого на вечность, наконец освободилась. Кастиэль метался меж двух огней. Но если бы его заставили выбирать, то отринул бы церковь и Бога, лишь бы остаться со своим искусителем. Дни летели вереницей белых птиц, месяцы сменяли друг друга, бежали года. Физический возраст сравнялся. А после чаша весов перевесила годы в сторону Кастиэля. — Дин, любовь моя, почему же не сделаешь меня таким же? — не понимал Кастиэль, нежась в объятиях, кожа к коже. — Я же вижу твою любовь, вижу боль при виде меня… Я меняюсь, милый, я смертен. Так почему же… Неужели стоило выбрать не церковь, а замок твой? Дин оставил поцелуй на виске и огладил ладонью поджарый бок. — Ангел мой, ночь не для тебя, — ласково шептал он, но во взгляде засела тоска. — Её объятия предназначены лишь для таких тварей, как я, но ты — свет. Ты человек церкви. — А если отрину её? — выдохнув, Кастиэль прогнулся в пояснице под лаской сильных пальцев. Тело помнило предыдущий акт любви и ещё более ярко отзывалось на ласку, покуда нервы были оголены. И просило ещё. Дин мягко рассмеялся и спустился ниже, оставляя поцелуй на шее. Затем ещё немножко ниже — перебрался к пульсирующей венке. — Не стоит, маленький мой ангел. Не гневай своего Бога, оставь в себе свет, что был дарован свыше. — Но я хочу с тобой остаться… — едва ли не скулил Кастиэль, но рот заткнули требовательным поцелуем, а пальцы вновь проникли в него, выбивая вздох. И так почти каждый раз, когда Кастиэль просил о бессмертии. Дин давал ему любовь, давал ласку и страсть. Учил грехам двух душ. Он повторял, что любит его, и поэтому не желает для него вечной ночи. Даже выбери Кастиэль его замок, то не проклял бы. Кастиэль же… страдал. И это тоже было взаимно. В уголках синих глаз появились морщинки, Кастиэль стал ещё старше. Пять лет! Разница в целых пять лет. И за эти пять лет Кастиэль пытался отпустить своего графа, чтобы тот не стал свидетелем неприятного старения и смерти. Он более не хотел причинять боль ни себе, смертному, ни возлюбленному, дитю вечности. И однажды Дин попросил его руки. Попросил союза, чтобы скрепить их души. Кастиэль согласился. Правда, ни один из них не явился в белом. Кас всё в той же рясе, Дин — в чёрном приталенном наряде, поверх которого носил плащ. Заброшенная церковь на кладбище по ту сторону земель, умирающее летнее солнце и стрёкот насекомых. Останки ранее живших, брошенные надгробья и статуи ангелов, что скорбно склонились над плитами. Плющи обнимали полуразрушенные колонны, каменные скамьи местами отсутствовали, алтарь тоже пустовал. Им никто не помогал, слуги графа были оставлены далеко позади, людей не найти. У них нет живых свидетелей. Только трупы да дремлющие ангелы. — Милый Кастиэль, клянусь любить тебя, пока звёзды не разобьются и не рухнет мир, — держа его руки в своих, клятвенно шептал Дин. Взгляд наполнен до последней крупинки знакомой искренностью, нежностью, благоговением, пока собственная душа трепетала от слов любимого. — Клянусь, — вторил ему Кастиэль. — Клянусь, что душа моя навек с твоей обручена. Клянусь, что не будут тягостны ей времена, лишь свет любви она в себе несёт… Дин рассмеялся. — Вовек не забуду речей твоих, — губы коснулись лба в целомудренном поцелуе и накрыли другие, жаждущие тепла. Клятва была скреплена. Солнце садилось, время неслось, птахи привели с собой трель. Двое стояли у разрушенных стен, покуда рядом лежали тела да ангелы, обратившиеся в камень. Двое любили столь сильно, что отпустить — значит, настал их конец. Оба понимали. — Молю тебя, Кастиэль, — легонько трясь щекой о щёку, вдруг прошептал Дин. Кастиэль взволновано прислушался. — Убей меня. Вздох затерялся в груди, мужчина рефлекторно рванул назад, но так и не смог покинуть крепкую хватку любимого. — Нет! — едва ли не взревел он, широко распахнутыми глазами глядя на графа. — Кас, ангел мой, мне правда тяжело, — держа его одной рукой, Дин огладил щёку второй. Синь живых глаз дрожала. Зелёные оставались спокойны и нежны. — Я устал жить на этом свете, — качая головой, шептал Дин, — я устал убивать народ, лишь бы идти вперёд. Я устал отнимать жизни тех, кого клялся защищать. Я… — Никогда! — вместо крика вырвался сиплый шёпот. Дин улыбнулся. — Я был властителем этих земель, когда-то вёл войска в атаку, — ещё нежнее продолжил граф, словно бы вспоминал до боли приятные времена. — Кас, я был воином и защитником, а не убийцей. И я не могу ни принять тебя в ряды ночи, ни достойно встретить твой уход с осознанием, что мне не дано последовать за тобой, любовь моя. — Нет, — дыхание дрожало, голова напоминала тяжёлый маятник. — Всё, что угодно, то только не… — Я ничего не возьму, — прервали его. — Но молю отпустить и развеять меня, чтобы однажды встретиться ещё раз, но уже на равных. Пальцы пробежались по щеке. — Не плачь, Кастиэль, слёзы ни к чему. Однако Кастиэль совсем не замечал горячих слёз, что текли от бессилия. Дина не переубедить — это читалось в глазах цвета зелени. Его горячо любимый граф устал считать дни, устал наблюдать за миром. Настолько устал, что… — Для чего мы связали друг друга клятвами? — выдавливал слова сквозь слёзы Кастиэль. — Для чего столько обещаний, если ты собрался покинуть меня? — Это временно, — мягко отрезал граф, но слова ничего не вселили. Ласковая улыбка делала лишь больнее, рвя сердце на кусочки. — Я просил у твоего Господа прощения за грехи, чтобы иметь возможность покинуть этот свет и однажды найти тебя. В другой жизни, Кас. — Не бывает такого! — смаргивая жгучую пелену, Кастиэль схватился за лацканы изящного одеяния. — Есть только эта жизнь, не более! — Всё будет, мой маленький ангел. Но, молю, освободи мою душу от плоти. Кастиэль никогда не плакал столь сильно и горько. Ни в детстве, ни в юности. Однажды он плакал от счастья, когда граф признался в чувствах. Будучи маленьким, мог плакать от обиды и несправедливости. Мог позволить себе эту слабость в другом, но чтобы так… Он знал, что понятие любви сопряжено с возможностью дать любимому выбор, позволить ему уйти. Однако никогда не подозревал, что отпускать — это так сложно. Особенно отпускать того, с кем прожил едва ли не всю жизнь. Того, чей голос был роднее хора церкви и ангельской молвы. Того, чью ласку помнит его тело. Того, чьи губы столь сладки. И того, кто не стал ничего брать, хотя его просили. От стен церквушки отражался мужской плач. Кусая губы и роняя слёзы, граф едва не закрывал глаза, лишь бы не узреть стенаний и не махнуть рукою на выбор свой. Но стойко ждал конца. Клинок, что выточен из древа, казался неподъёмным. Дин сам сложил его в дрожащие ладони, сам направил аккурат к груди. И глядя до последнего в глаза, граф пронзил себя, обнимая человека, что стал дороже всех и вся ему. — Спасибо за любовь, мой милый, — шептал он с ласкою родной. — Спасибо, что был дарован мне Судьбою. И коли смилуется твой Бог, мы встретимся ещё… Шёпот смолк, остались лишь рыдания. Тяжесть тела на руках, что отпустили клинок, и отчаянная хватка, покуда не осел он на пол. Более никто не гладил, более никто не говорил «Люблю». Более не осталось той твари, что был милее всех ему. Кровь текла рекою, неслась из тела вон. Кровь окрасила рясу мглою, и не осталось ничего. Тяжесть мёртвого тела исчезла столь внезапно, что Кастиэль, не ожидав, едва не упал, хватаясь за опустевшее одеяние и отдалённо слыша стук упавших предметов. Смотреть на прах, уносимый ветром прочь, оказалось столь невыносимо, что Кастиэль предпочёл бы умереть на месте. Не осталось даже тела. Лишь боль в груди, одежда да клинок из древа не могли позволить думать, что жив его любимый. Оставил даже фамильный перстень, которым дорожил… — Отец, я более не могу так жить, — качал головой Кастиэль в лоне церкви. — Я не смирюсь с утратой, но и церкви быть верен не могу. — Ты покидаешь нас? — Я не отдам рясу, что впитала его кровь, но… Да, я покину вас. К своему сожалению, Кастиэль прожил слишком долгую и пустую жизнь. Он уехал прочь из родных земель, скитался. Искал и не находил. Был учителем в бедных монастырях, вёл уроки детям и стремился найти ту россыпь веснушек и зелень глаз, что были дороже всех на свете. Но не находил. Годы тянулись, сердце вязло в щемящей тоске. Конец настиг его в церкви, в которой однажды обвенчалась пара сердец. Перстень был спрятан в рясу, а старая ткань — за камнями у надгробья с ангелом. Последний вздох покинул лёгкие на второй восход солнца.

* * *

Гул машин заполнял улицы Манхэттена, пробки создавали отдельную какофонию нетерпеливых гудел. А ведь ещё не вечер и даже не конец рабочего дня, чтобы город встал… Неужели осень и дожди так сильно влияют на водительские способности? Впрочем, Кастиэлю не было никакого дела до спешащих людей — ему бы самому успеть на ужин к брату, который обзавёлся очередной пассией, но на сей раз, похоже, был настроен вполне серьёзно, раз созвал всю семью из четырёх братьев. Не сказать, что Кастиэлю нравилось нестись куда-то, но сам виноват — сам зацепился и нелепо порвал один из дорогих костюмов. Благо, заработок в семейной фирме позволял не оплакивать вещь за пару тысяч баксов, а раздражённо скинуть её и поспешить за другим пиджаком. А потом ещё и черепашье такси, ибо Новак категорически отказывался водить машину. Да и куда её ставить в этом городе, где каждый кусок асфальта чем-то да заполнен? — Господи, да наконец-то! — не сдержал ворчания мужчина, когда в поле зрения показалась вывеска ресторана. — И неужели не мог подобрать места попроще? — бухтел он, заранее складывая зонт и под моросящим дождём проделывая последние шаги до маркизы над входом в ресторан. Швейцар открыл дверь. Две пары вышли прямо перед носом, хохот подвыпивших дам вызывал смиренный вздох, и Кастиэль было нырнул в тепло заведения, благодарно улыбнувшись работнику у входа, но совершенно нелепо врезался в ещё одного гостя. «Сегодня точно не мой день», — подумалось ему. — Прошу меня простить, — виновато улыбаясь, пролепетал он и взметнул глаза к мужскому лицу. Однако скользнув по распахнутому пальто, проносясь по галстуку и грубой щетине и достигнув лица, замер, встречаясь со взглядом напротив. — Извините, — повторился он, отшагивая до края навеса. Однако мужчина ничего не произнёс в ответ, как и не сдвинулся с места. Наверное, если бы не пара, желающая поужинать и потерять добрую половину портмоне, то так бы и остался стоять и глазеть на него. Не больше тридцати, то есть его возраста; ухоженный, лёгкая небритость придаёт шарма, который точно манит дам. Волосы цвета пшеницы хорошо уложены, но что-то подсказывало, это мужчина даже не стремился к идеалу в причёске — должно быть, просто зачесал назад. Повезло же… Полные губы приоткрыты, глаза цвета зелени направлены к нему. И Кастиэль мог поспорить, что уже видел этого типа. Возможно, на обложке журнала — тому бы пошла роль модели. Или на какой-нибудь конференции, куда любил таскать его старший брат, чтобы, как тот излагался, «Дорогой Касси нарабатывал опыт». Либо же они могли пересечься на какой-нибудь выставке, которые любил посещать Кастиэль ввиду любви к искусству. Либо же… — Возможно, покажусь тем еще кретином, но… — начал мужчина весьма приятным голосом и усмехнулся, открыв взору ряд белоснежных зубов и заставив сердце ёкнуть от улыбки, — вам не кажется, что мы уже виделись? Покрепче сжав зонт, Кастиэль кивнул. — Стоит признаться, разделяю мысль вашу, — прошептал он. Отчего-то было неловко разговаривать с незнакомцем, но он никак не мог отвести глаз, словно бы за черепушкой напротив крылся сильнейший магнит. — Такое чувство, что когда-то… очень давно… мы уже встречались. Вам так не кажется? Улыбка стала мягче, и сердце едва ли не отправилось в волнительный полёт, когда мужчина шагнул к нему и протянул руку. — Дин Винчестер, — представился он. Кастиэль неуверенно принял руку. И стоило сжать тёплую ладонь, как по телу пробежались мурашки, будто бы под одежду пробрался ветерок. — Кастиэль Новак, — ещё тише ответил он и от неожиданности едва не одёрнул руку назад, когда мужчина мягко развернул его ладонь тыльной стороной вверх и взглянул на перстень, который Кастиэль ещё в юности нашёл в антикварной лавке. Чужой взгляд заинтересованно и своевольно скользнул по вещице, однако не вызвал ни капли возмущения. — Приятно познакомиться, Кастиэль… — взглянул на него Дин. — Весьма занятная вещица, — похвалил он и внезапно выдал: — Могу пригласить на ужин? Невольно выронив смешок, Кастиэль внимательно оглядел назвавшегося Винчестером. Что-то внутри не позволило отказать. Как минимум, трепет и неожиданное волнение, будто бы он был в шаге от того, чтобы наконец-то расквитаться с финансовой отчётностью. Или будто бы он только и жаждал этих слов от красивого мужчины, с которым предыдущие ухажёры вряд ли сравнятся. — Должно быть, я ждал этого приглашения целую вечность.