Благословенная ночь.

За окном, подернутым легкой дымкой, лежала ночь, хотя с первого взгляда это было неочевидно — всё вокруг по-прежнему тонуло в ослепительной, ненатуральной белизне. Словно кто-то взял и выжег цвет из мира. Микаэль стоял в общем зале, его пронзительный, пустой взгляд был устремлен в эту слепящую пустоту. Когда-то вид за этим окном был иным: пышная зелень украшала задний двор агентства «Астрея». По внутренним, израненным ощущениям, это было будто целую вечность назад, хотя по меркам бессмертия — всего лишь миг. Как стремительно всё переменилось за эти четыре года. Рухнули миры, исчезли ориентиры, и даже небеса, казалось, отвернулись. — Благословенная ночь, Микаэль! Знакомый, ядовитый голос грубо выдернул архангела из гнетущей пелены воспоминаний. Тот плавно развернулся, одарив незваного гостя безразличным, ледяным взглядом и говорящим молчанием. Малек лишь усмехнулся — он и не ожидал иной реакции. С тех пор, как грянул апокалипсис, всё перевернулось с ног на голову. Астрея встала под знамёна Шепфамалума, и детским играм в детективное агентство, где Малек Синнер когда-то с таким наслаждением примерял роль болтливого информатора, пришёл конец. Ему даже нравился этот новый порядок вещей. В те обманчиво спокойные дни Микаэль иногда удостаивал его улыбкой — дежурной, отстранённой, но оттого не менее прекрасной, ведь он тогда ещё не ведал, с кем имеет дело. Теперь же архангел словно померк, стал ещё черствее и безэмоциональнее. Лишь при виде Одри в его глазах можно было разглядеть всепоглощающее, выжигающее душу сожаление. — В чём дело? — его голос прозвучал ровно и холодно, словна отшлифованный лёд. — Решил просто прогуляться и проверить, не затерялась ли тут какая-нибудь неупокоенная душа. — Не заговаривай мне зубы, Аваддон. Ухмылка на лице Малека мгновенно исчезла. Архангел редко называл его истинным именем, но когда это случалось, в произношении сквозь привычную холодность проступало нечто большее — глубокая, многовековая неприязнь, острее, чем к его земной личине. — А ты, как всегда, проницателен. Шепфамалум дал вам новое задание. Но подробнее я расскажу, когда ваша братия соберётся вся. Малек заметил, как у архангела чуть дрогнула бровь. Эта почти неуловимая реакция, которую он подметил давно, всегда возникала при упоминании новых поручений от тёмного бога. — Если на этом всё… Сначала архангел лишь отвёл взгляд в сторону окна, а затем и вовсе отвернулся, всем видом показывая, что разговор исчерпан. Но был ли такой жест благоразумным — поворачиваться спиной к заклятому врагу? Пусть сейчас они и были вынуждены играть на одной стороне, ни о каком доверии речи не шло и никогда не пойдёт. Он просто жаждал поскорее прекратить это ненавистное общение. Подумав, что навязчивое присутствие наконец оставило его, Микаэль позволил крыльям слегка расслабиться. Но ненадолго. Спустя мгновение он ощутил чужое прикосновение у самого основания своих крыльев. Микаэль дёрнулся, пытаясь резко обернуться, но крепкие, цепкие руки сжали его перья с такой силой, что лишили возможности двигаться. — Какого чёрта, Малек?! Отпусти меня. Немедленно! — Знаешь, сколько бы я не смотрел на твои крылья, мне было интересно, насколько они отличаются от… других. Его пальцы скользнули от основания вверх, прощупывая каждую мышцу, каждую кость, перебирая перья с показной нежностью, которая была страшнее открытой грубости. — Несмотря на столь величественный вид, они довольно хрупки. Стоит лишь слегка надавить в нужном месте… и они ломаются. Он нажал, и Микаэль вздрогнул всем телом, его крылья на мгновение обмякли. Малек повторил движение, и эффект не заставил себя ждать — крылья архангела неестественно вытянулись вперёд и бессильно опустились, мелко подрагивая. Сын Баала с нескрываемым интересом оглядел спину ангела, а потом заглянул ему в лицо. Микаэль стоял, прикрыв рот ладонью, пальцы впивались в его собственные скулы и щеки, а другая рука упиралась в холодное стекло панорамного окна, словно ища хоть какой-то опоры в этом рушащемся мире. — Интересно… Кто бы мог подумать, что слабое место великого архангела… Тут. Аваддон вновь начал играть с крыльями, нажимая на сокровенные точки, эта ситуация не только забавляла его, но и пьянила, возбуждала. Ему захотелось услышать срывающийся голос архангела, увидеть искажённое подавленным стоном лицо. Ему хотелось, чтобы Микаэль перестал сдерживаться. Ему хотелось большего.

***

Это было осквернение. Чистейшее, глумливое осквернение. Первое, ошеломляющее ощущение — шок от дерзкого прикосновения, за которым мгновенно вспыхнул всепоглощающий гнев. Ярость, такая белая и ослепительная, что он едва не развернулся и не вонзил пальцы в глотку этой твари, чтобы вырвать его смех вместе с гортанью. Но он не двинулся с места. Потому что следующий, леденящий поток мыслей прошил его насквозь: Риск. Он способен на всё. Сломает. Оторвёт. Рациональность, вбитая в него веками дисциплины, на мгновение перевесила животный ужас. Он замер, превратившись в статую, каждый мускул напряжён до хруста, ожидая боли, надругательства, хруста ломающихся костей. Но боль не пришла. Вместо неё по телу разлилось нечто чудовищно иное. Похолодели кончики пальцев, а по спине, от копчика до затылка, пробежал противный, предательский холодок. Его крылья, эти символы его природы, его силы и чистоты, никогда не знали прикосновения другого. Они были частью него, как руки или глаза, но при этом — священны и неприкосновенны. И теперь они предали его. Прикосновения Малека были нарочито медленными, изучающими, словно он вправду пытался найти слабое место, чтобы сломать. Но в этой медлительности была иная, более глубокая угроза. А потом… пальцы нажали. Не больно. Совсем не больно. Это было похоже на разряд молнии, который пронзил всё его тело, украв дыхание. Мгновенная, ослепительная вспышка, от которой подкосились ноги, а в животе горячечной волной расползлось что-то тяжёлое и тёплое. Стыд. Безумный, всепоглощающий стыд за эту реакцию. Его крылья, эти величественные белые перья, вдруг стали источником постыдной, унизительной слабости. Что это?.. Что это?! — пронеслось в голове, пока его крылья бессильно дрожали, вытягиваясь вперёд, больше не подчиняясь его воле. Они жили своей собственной, постыдной жизнью, реагируя на прикосновения осквернителя. А он мог лишь стоять, прикрыв глаза, вжимаясь в холодное стекло, пытаясь хоть как-то отделить себя от происходящего, сбежать внутрь себя. Он закусил губу до крови, чтобы не издать ни звука, чтобы не дать Малеку этой победы. Но тишина была его последним, хрупким бастионом. И он чувствовал, как с каждым движением тех пальцев, с каждым перебиранием перьев, стены этого бастиона рушатся. Гнев смешивался с отвращением, отвращение — с животным, примитивным страхом, а под ними обоими клубилось нечто тёмное и пугающее, на что он не смел даже намекнуть.

И самое ужасное, что где-то в самой глубине, под всеми этими слоями ярости и стыда, жил крошечный, позорный вопль: …Ещё. Именно этот вопль, эта капля яда собственной слабости, заставляла его ненавидеть себя в этот момент сильнее, чем ненавистного демона у него за спиной. Малек приблизился вплотную, вдыхая у изгиба шеи, где красиво струились по плечу белоснежные волосы холодный, чистый и тем не менее еле уловимый сладковатый аромат Микаэля, и продолжил свои мучительные ласки, от которых крылья не переставали мелко трепетать. Но допустить ещё большую близость он не мог. Внутри него, под слоями ледяного самообладания, что-то надломилось. Не треснуло, а именно надломилось — с тихим, чётким звуком ломающейся кости, означавшим конец. Конец терпению. Конец вынужденному перемирию. Конец унизительной роли жертвы, позволяющей касаться себя, как вещи. Воля, собранная в кулак, была не просто душевным усилием. Она сжалась в нём в тугой, раскалённый шар, разлилась по венам жидким свинцом. И он взмахнул крыльями. Это не был просто взмах. Это был ураган, рождённый по велению мысли. Белоснежные перья, обычно подчинённые лишь плавной, величественной грации, взметнулись с силой, способной переломить мачту корабля. Воздух в комнате взвыл, сорванный с места, закрутившись в слепящем вихре. Это был не порыв ветра, а сгусток чистой, физической ненависти, обрушившийся на Малека с намерением не просто оттолкнуть, а стереть в пыль. Однако Малек, с его звериной интуицией, уже отскочил, будто его отбросила тень самого движения. Его ухмылка не дрогнула, но в глазах на мгновение мелькнуло нечто острое, почти уважение — охотник, видящий, как жертва обнажает клыки. Микаэль развернулся. И его взгляд… Если бы можно было расплавить звезду и выковать из неё клинок, он не был бы острее и холоднее. В этих глазах плескалась чистая, выдержанная, как вековой яд, ненависть. Лицо архангела, обычно бледное, как мрамор, пылало алым стыдом. Румянец заливал не только щёки — он горел пятнами на скулах, и даже кончики его ушей стали цвета свежей крови. Для сына Баала это зрелище было слаще любой победы. Вырвать у ледяного изваяния хоть тень аффекта — это опьяняло, это было головокружительным трофеем, который лишь разжигал ненасытный голод. —Мерзкое отродье. — голос низкий, сдавленный, словно камень, перемалывающий стекло: Малек, приставил руку к груди в насмешливом жесте, и его глаза блеснули алым: —Из твоих уст, мой драгоценный ангел, это звучит как наивысший комплимент. Но в следующий раз… — он сделал паузу, давая словам просочиться, как яду, — я хочу, чтобы ты не сдерживал свой голосок и прошептал эти же слова, пока мои руки будут ласкать твои крылья. И тут ярость Микаэля, та самая, что он десятилетиями держал скованной ледяными оковами воли, взорвалась. Вспышка в его глазах была ослепительна, как сверхновая. Он не думал. Не вычислял. Он действовал, повинуясь древнему, как сама боль, инстинкту. Его рука взметнулась, и между ладоней, с шипящим звуком рвущейся плоти реальности, родился сгусток ослепительной энергии. Не просто света, а сконцентрированной ярости, обличённой в форму. Он рванулся вперёд, не целясь — он не мог промахнуться. ГРОХОТ. Оглушительный, рвущий барабанные перепонки. Взрывная волна вырвалась из эпицентра, подняв тучи пыли и щепок. Стол, стулья — всё, что было в зоне поражения, обратилось в щебень и летящие осколки. Но когда пыль осела, среди разгрома царила лишь оглушительная тишина. Малека и след простыл. Микаэль остался стоять один в разрушенном помещении, его грудь тяжело вздымалась, в ушах стоял звон. Он снова был один. Как и в начале. Но теперь его одиночество было отравлено. Не просто гневом к демону. Не просто стыдом. А разъедающим осознанием, что часть этой всепоглощающей ненависти, этого белого каления, была направлена не вовне. Она была обращена на него самого — на его слабость, на его предательское тело, на ту частицу, что на мгновение отозвалась на прикосновение не дрожью отвращения, а чем-то иным, чему он отказывался дать имя.