Апелляция к вечности

Я болтаюсь во времени и пространстве Смертельно уставшим, истерзанным голодранцем.

Квартира встретила их запахом фруктового чая, смешанного с резким, почти металлическим душком, словно от перегоревшей проводки — или, скорее, от застоявшейся временнóй энергии. Здесь время словно закисло, оставив после себя странный запах. На стене между выцветшими рейками обоев зияла отметина — коррозия, широкая, извилистая царапина, напоминающая трещину в стекле, только вместо осколков в ней мерцали мельчайшие искры и плясали призрачные фрагменты света. В одной части кухни старые часы на полке, казалось, жили своей жизнью: их стрелки тихо, но настойчиво тикали в обратную сторону, а чайник на плите был горячим с одной стороны и обжигающе ледяным с другой, периодически взрываясь коротким, надрывным свистом. В комнате предметы вели себя непредсказуемо: старый деревянный стул с грохотом падал, затем сам возвращался на место, а тень от лампы на столе появлялась на долю секунды раньше, чем загоралась лампочка. Акааши, нахмурившись, стоял посреди комнаты с черным кейсом в руке: его взгляд, казалось, не одобрял ни скачки частоты, ни дрожание временного шва. Он будто чувствовал, как невидимые нити реальности здесь истончились, почти порвались. Кенма, сгорбившись, сидел на широком подоконнике, свесив ноги в потрепанных кедах и быстро бегал пальцами по сенсорной панели своего планшета. — Хронопотеря подтверждена, — произнес Акааши ровным голосом, бегло взглянув на прибор на запястье, показывающий неустойчивые данные. — Инициируем привязку. Нельзя допустить, чтобы этот разлом начал расползаться. Козуме, подняв взгляд на Акааши, ткнул пальцем в экран, резко спрыгнув с подоконника и глухо приземлившись на старый паркет. Он медленно подошел к стене, внимательно рассматривая мерцающую царапину, и коротко кивнул Кейджи. — В этот раз широкая, — сообщил он, прикоснувшись ладонью к шершавой поверхности стены и запустив вглубь разлома тонкий, почти невидимый излучатель. — Судя по графику, пиксели как-то странно пляшут. Смотри, это баг программы или… блять, это… временнóй скачок? Акааши усмехнулся краешком губ. — Это время, Кенма, и ему не нравится, когда с ним играют, — он открыл кейс и достал оттуда якорь: тонкую трубку из полированной стали с кристаллическим сердечником, оплетенным сетью микротросов. — Держи анкер, — сказал он, достав еще одно устройство и протягивая его Кенме. Кенма принял анкер, приложив его холодный корпус к потрескавшейся штукатурке. Сердечник устройства тут же ожил, издав низкий, влажный звук, похожий на вздох, и по периметру шва, невидимая глазу, но отчетливо различимая для приборов, пролегла сложная энергетическая сетка. Акааши подключил к анкеру рефазер: гладкий цилиндр с матовым кварцевым разрядником внутри, который использовался для смещения частот реальности на микрошаги, не разрушая ее, а переводя в состояние управляемой, минимальной активности. Сеть начала методично зажимать коррозию, не давая ей расползтись дальше по стене, словно накладывая на рану жгут. — Супер, — сказал Кенма, положив ладонь на теплый корпус анкера, глядя в планшет и контролируя параметры. — Сеть держит, частота в пределах нормы. Начинаю подавление резонанса. На дисплее планшета замигал калейдоскоп зеленых, желтых и красных полос, отображающих сложную картину колебаний. Когда рефазер заработал в полную силу, через помещение прошла мягкая, едва ощутимая вибрация, будто старый дом, затаивший дыхание, слегка выдохнул. — Активирую аналитику, — сообщил Кенма и запустил программу. На экране попеременно мигали графики частот: основной, гармонический, и еще отображалась странная пара пульсирующих линий. — А это чо такое? — нахмурившись, поинтересовался Кенма, поворачивая планшет к Акааши. Акааши поднял вверх предупреждающий палец, жестом останавливая напарника. — Подожди, Кенма. Это эмоциональный осциллятор. Если зашьем его сразу — потом выравнивать частотный фон будет намного сложнее. Осцилляторы были редким, но очень коварным явлением: подпитывались сильными переживаниями людей, оставивших свой эмоциональный след в этом месте, и могли испортить весь цикл зачистки. Кенма, не споря, сделал два быстрых клика на сенсорном экране, углубляясь в анализ. На дисплее тут же отразилась визуальная последовательность: расфокусированное изображение, на котором женщина спешно закрывала старую деревянную дверь, а затем, спустя всего четыре секунды, снова открывала ее, но уже другой рукой, словно в зеркальном отражении. Это была не просто статичная картинка, а живой клочок чьей-то жизни, болезненно державшийся за сильную эмоцию: из динамиков доносился приглушенный, тихий плач. — Вот тут, — обратил внимание Кенма, внимательно всматриваясь в колеблющиеся графики, когда его прибор засек отчетливую, аномальную гармонику, и ткнув пальцем в верхний уголок царапины. — Осциллятор мешает стабильной установке якоря, активно подпитывает шов. Акааши вынул из чехла фазовый нож. Его лезвие не разрезало материю в привычном смысле: оно скорее отделяло нестабильную, тонкую пленку реальности от въевшегося, пульсирующего осциллятора, словно вырезая гниль из здоровой ткани. Лезвие фазового ножа скользнуло по краю коррозии, не оставляя ни царапины в штукатурке — только тонкую дорожку холодного света, от которой из разлома выползла вязкая, шелковистая субстанция. Она шевелилась, как лента, издавая звук, похожий на хриплый шепот и переливчатое дрожание струны. Внутри ленты мелькали фрагменты — обрывки воспоминаний: рука, закрывающая дверь, и на долю секунды лицо женщины, уставшее и испуганное, — потом все это растаяло в синеватое свечение. Кенма мгновенно подстроил частоту рефазера, подавая противофазу — тонкий, но мощный вектор, который разбивал подпитывающие осциллятор эмоции. На экране его планшета линии стали резко сходиться, гармоники гасли, а осциллятор замер. Сжатая, мерцающая лента вырвалась из шва, как будто ее вытащили пинцетом, и Акааши одним резким движением свел фазовый нож, отделив рубец от стены. Лента свернулась в крошечную спираль света, и в следующую секунду Акааши поместил ее в желтую капсулу. На миг в квартире повисла пауза — ни звука, ни запаха. Затем старый дом, словно глубоко вдохнув, вновь издал знакомый скрип, и часы на полке, наконец, синхронно вернулись к нормальному ходу: стрелки сместились на несколько минут вперед, как будто восполняя пропущенный момент. Чайник на плите перестал вести двойную жизнь — он просто тихо свистнул, пар растворился в воздухе; тени на столе наконец согласовали свои позиции с лампой; стул в последний раз с грохотом свалился на пол и остался неподвижно лежать. Кенма молча выгрузил данные анализа: зеленые полосы, ровные как параллельные прямые. Он аккуратно снял якорь, оставив в стене штамп: маленький, запечатанный чип, который будет передавать статус участка в сетевую карту аномалий. Затем он протянул руку к своей сумке и достал полиэтиленовый пакет, в который Акааши забросил капсулу. Он запечатал пакет и положил его в кейс. — Статус: стабилен, — сухо уведомил он. — Осциллятор изъят. Рекомпенсация поставлена на фон — плановое наблюдение сорок восемь часов. Акааши кивнул, убирая фазовый нож в чехол, и провел ладонью по поверхности стены, где только что была коррозия. Пятно светло-матового шва осталось едва заметным, словно прошили тонкой нитью. Его взгляд пробежал по комнате: все вернулось на свои места — и дом, казалось, снова принял свою роль обыденного пристанища. Они проверили приборы в последний раз: рефазер показывал минимальную остаточную индукцию, аналитика — чисто. Кенма выключил планшет и сунул в кармашек кейса. — Хорошо сработано, — сказал Акааши спокойно. — Отправим отчет и передадим участок надзору. Кенма бегло взглянул на него — кивок, почти незаметная улыбка — и тихо добавил: — Пакет с осциллятором отправлю в архив. Пусть изучают. Они собрали оборудование и зачистили следы вмешательства, как хирурги после черновой операции. Воздух в квартире изменился: вместо резковато-металлического и приторно-фруктового запаха чувствовалась медицинская стерильность, от которой начинала кружиться голова и слегка подташнивало. Перед уходом Акааши проверил дверь. Он оставил на косяке небольшую временную метку — невидимую для обывателя, но сигнализирующую системе: «Зона закрыта. Наблюдение активно». Кенма застегнул сумку и, не глядя, сказал: — Можно идти. Они вышли на залитую тусклым светом лестничную клетку. В коридоре время текло ровно и спокойно: чей-то шаг — обычный, чей-то голос — изредка слышимый, ничто не дрожало и не оживало. За их спинами дверь квартиры закрылась с приглушенным щелчком, и мир за этой дверью, по крайней мере на ближайшие сутки, снова стал предсказуем. Кенма чувствовал, как эхо только что стабилизированного осциллятора все еще вибрирует где-то в груди, словно легкий озноб после холодного душа. Он шел первым, пальцы автоматически потянулись к пряди светлых волос, спутанных от влажного воздуха в подъезде, и начали нервно перебирать ее, как будто это помогало собрать мысли в кучу. Воздух здесь был тяжелым, спертым — смесь плесени, старой краски и чего-то неуловимо чужого, как отголосок той трагедии, что они только что заперли за дверью. Черт, а если оно не ушло совсем? Если просто затаилось? Спускаясь по узкой, потрепанной временем лестнице старого здания, Кенма все еще шагал молча, его кеды тихо скрипели по выщербленным ступеням, оставляя пыльные следы. Кейджи шел следом, его шаги были ровными, размеренными, как метроном, — типичная акаашивская аккуратность, которая всегда бесила и успокаивала одновременно. Кенма не оборачивался, но чувствовал взгляд напарника на своей спине, пронизывающий, как рентген. — А что, если осциллятор не один? — внезапно спросил Козуме, не поворачивая головы. Его голос эхом отразился от облупившихся стен, заставив Акааши на миг замереть. Просто вырвалось, как всегда. Но логично же — эта квартира воняла горем, как забытый суп в холодильнике. Оживший, проросший, просовывающий отрощенные щупальца из-под крышки. — Что ты имеешь в виду? — уточнил Акааши, и Кенма услышал, как его голос слегка напрягся, словно он подбирал слова на ходу. Кенма пожал плечами, не сбавляя шага. Он спрыгнул с предпоследней ступеньки на площадку и бросил быстрый взгляд вверх — лампочка мигнула, осветив паутину в углу. — Ну, типа, эта тетка, плачущая за дверью… Может, там не одна трагедия случилась. Вдруг там целая куча этих эмоциональных подпиток? Как паутина. Акааши задумался, его взгляд скользнул по тусклой лампочке, мигающей на потолке. Он всегда так — жует мысль, как жвачку, прежде чем ответить. Смакует до тех пор, пока она не потеряет вкус и не превратиться в кусок резины. — Такое возможно, — признал Акааши, его голос эхом разнесся по лестничной площадке. — Если в этом месте было много сильных эмоциональных потрясений, то может образоваться целый конгломерат. Они переплетаются, усиливают друг друга, образуя что-то вроде эмоционального лабиринта. Тогда это становится намного сложнее. Приходится работать аккуратнее, вычищать слой за слоем, чтобы не спровоцировать временной резонанс. Один неверный импульс — и вся структура времени в радиусе квартала может дать трещину. Кенма хмыкнул, его губы искривились в скептической усмешке, и он почувствовал, как внутри что-то екнуло. Лабиринт. Вряд ли в этом лабиринте ждет что-то хорошее, если дойти до конца. Если из него вообще можно выбраться. Он снова спрыгнул с последней ступеньки на лестничную площадку, приземлившись мягко, как кошка, и повернулся, опираясь плечом о стену. — Пиздец, — буркнул он, проводя рукой по волосам, чтобы откинуть их с глаз. — Типа, как лук чистить? С каждым слоем все больше сопли на кулак наматываешь, потому что воспоминание более глубокое, более… личное. — Примерно так, — согласился Акааши, останавливаясь рядом. Лестничная площадка была тесной, заставленной ржавыми велосипедами и пыльными коробками, и воздух здесь казался еще тяжелее, как будто сам подъезд давил на плечи. Кенма вдохнул поглубже, морща нос от ржавчины, ударившей по обонянию, и уставился на Акааши, чувствуя, как его собственные мысли окружают его. — И важно помнить, что каждый осциллятор уникален. Он несет в себе отпечаток конкретного события, конкретных эмоций — крик боли, шепот любви, вкус соли на губах от слез. Уничтожение осциллятора значит стирание частички прошлого. Козуме замер на площадке, повернулся и посмотрел на Акааши с каким-то странным выражением — смесью любопытства и сомнения, как у ребенка, который только что осознал, что мир не так прост. Его глаза, обычно полуприкрытые, теперь были широко раскрыты, отражая тусклый свет от окна, и Кенма поймал себя на том, что смотрит слишком пристально. А если они не правы? Если это эхо — часть кого-то живого? — А ты не думаешь, что это как-то… неправильно? — спросил он тихо и сжал кулак в кармане куртки, чтобы унять внезапный озноб. — Типа, стираем эмоции… Может, надо это все оставлять как есть? Пусть люди помнят. Акааши покачал головой, его темные волосы слегка колыхнулись, и он оперся рукой о холодную стену. — Мы не стираем их для тех, кто их испытал, — возразил он мягко. — Мы просто убираем нестабильность, чтобы время продолжало течь правильно. Иначе эти эмоции начинают воздействовать на реальность, искажать ее, разрушать — люди сходят с ума, события петляют, как в кошмаре. В конце концов, это может привести к гораздо худшим последствиям: разрывам в ткани времени, где настоящее смешивается с призраками прошлого. — Все равно как-то... не знаю... — проворчал Кенма, отворачиваясь и пиная пустую бутылку, которая покатилась по ступенькам с жалобным звоном, эхом отражавшимся от стен. Они наконец вышли на улицу. Осенний вечер обнял их прохладным ветром, несущим запах мокрых листьев и далекого дождя, и Кенма молча глубоко вдохнул, его грудь поднялась, легкие наполнились свежим воздухом — наконец-то! Он закрыл глаза на миг, словно пытаясь стряхнуть с себя тяжесть пережитого, и почувствовал, как ветер треплет волосы, унося прочь навязчивые мысли. Акааши смотрел на него, Кенма уловил этот взгляд боковым зрением, тяжелый и понимающий. — Слушай, Кейджи, — внезапно сказал Козуме, открывая глаза и глядя куда-то в сторону, на мигающий неон ближайшего кафе, где буквы «РАМЕН» приглашающе мерцали. Он сунул руки в карманы, чтобы не теребить волосы, и шагнул ближе к краю тротуара. — А вот если, допустим… Если осциллятор как-то… повлиял на тебя? Ну, типа, когда вычищаешь эту хтонь, что-то от нее перепадает тебе? Чужие эмоции липнут, как грязь? Акааши нахмурился, его брови сошлись в знакомой складке. — Теоретически, да, — ответил Акааши, осторожно подбирая слова. — Иногда случается, что оперативники сами становятся жертвами эмоциональных остатков. В таких случаях необходимо пройти специальную процедуру деконтаминации — сеанс в изоляционной камере с нейтрализаторами. Кенма повернул голову, глядя вдаль, где городские огни начинали мерцать, как далекие звезды, и ветер подхватил обрывок чьего-то смеха из проезжающей машины. — Типа, промывание мозгов? — уточнил он с легкой иронией, но внутри кольнуло — а вдруг его тоже это ждет? — Скорее, стабилизация психического состояния, — поправил его Акааши. — Чтобы не дать чужим эмоциям изменить твою личность. Очистить разум от эха, которое может поселиться внутри, как паразит. Кенма замолчал, его пальцы снова потянулись к волосам, нервно накручивая прядь. Паразит… А если он уже внутри? Уже сожрал половину кенмовского и теперь вживается в тело, откладывая яйца и распространяясь по телу. А у него, интересно, тоже есть щупальца? — Понятно, — тихо сказал он. — А можно вообще… не помнить себя? Из-за этого? Стать… никем? Акааши почувствовал, как по спине пробегает холодок — Кенма увидел, как он вздрогнул едва заметно, — словно кто-то только что приоткрыл дверь и впустил сквозняк. Кейджи понял, к чему клонит напарник. — Это маловероятно, — ответил он, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя горло сжалось — в голосе послышалась легкая хрипотца. — Но… теоретически возможно. Если воздействие было достаточно сильным, оно может стереть фрагменты памяти, оставить дыры. А еще… Акааши замолчал и вздохнул, опустив взгляд на свои руки, будто они казались ему чужими в тусклом свете уличного фонаря. Кенма ухмыльнулся, криво и невесело, как будто знал ответ заранее, и пнул камешек на асфальте. — Иногда, очень редко, осциллятор может быть разумным, — продолжил Акааши тише. — То есть, не просто энергетическим отпечатком, а… своего рода сущностью, застрявшей между временами и помнящей себя. — И что тогда? Начинаем с ним беседовать? Предлагаем чай с печенюшками и выслушиваем историю из жизни? — Кенма фыркнул, но в его тоне не было прежней легкости. Разумным? Как привидение что ли? Акааши покачал головой, ветер шевельнул его воротник плаща, и Кенма заметил, как он сжал челюсти. — Тогда все становится намного сложнее. Тогда нужно принимать решения, от которых может зависеть не только судьба этой сущности. И в таких случаях, — его голос стал тише, он откашлялся, — иногда приходится идти на жертвы. — А ты чем-то жертвовал? — вдруг спросил Кенма, глядя прямо в глаза Кейджи. Его собственный взгляд был острым, пронизывающим, как лазер, но тут же он поймал себя на мысли, что вопрос останется риторическим — Акааши молча опустил голову, тени на его лице углубились, и Кенма почувствовал укол жалости. Не дави, идиот. Он и так на пределе. — И все же, — тут же протянул он, отводя глаза, — объясни мне кое-что про эти ТАКи. Как они вообще работают? Что это за кроличьи норы? Акааши вздохнул и указал на машину, припаркованную у обочины, достал брелок и нажал кнопку — фары слабо мигнули в ответ. Они двинулись в ее сторону, и ветер усилился, хлеща по лицу. — ТАКи — это туннели аномальных колец, природные или искусственно стабилизированные проходы между разными временными точками, — начал Акааши, его голос набрал уверенность, как будто эта тема отвлекла от личного. — Они могут быть естественными, возникшими из-за каких-то аномальных колебаний пространства-времени. Или искусственными — созданными с помощью СТЭКов. — СТЭКи? Это, типа, как пульт к телеку? Ну, в нашем случае к ТАКу, — уточнил Кенма, ускоряя шаг, чтобы не отставать, и его глаза загорелись интересом, как у кота, заметившего лазерную точку. Акааши скривился, но улыбнулся уголком рта. — Аналогия грубая, но в целом верно. СТЭК — это синтезатор трансцендентных энергетических каналов. Он генерирует мощный энергетический импульс, который создает точную привязку к координатам времени и открывает проход через ТАК. Как ключ в замок, только замок — это разрыв в реальности. — И что, любой СТЭК может открыть любой ТАК? — Кенма явно заинтересовался, его обычная вялость сменилась живостью, шаги стали энергичнее, он даже слегка подпрыгнул, обходя лужу на асфальте. — Нет, конечно. СТЭКи бывают разных классов: легальные — используются для контролируемых перемещений во времени, с жесткими протоколами и логированием; армейские — более мощные, но менее точные, предназначены для тактических операций; а есть еще черные рынки… там вообще черт знает что — кустарные устройства, собранные из обломков, которые могут разорвать тебя на атомы. — Черные рынки? — в глазах Кенмы мелькнул какой-то странный огонек, и он остановился у машины, опираясь на капот. — Типа, кто-то барыжит машинами времени? Билетиками в двадцатый век, чтобы лично пожать руку Тайсё? — Не совсем. Скорее, возможностью нелегальных вылазок. Изменить прошлое, увидеть будущее… знаешь, сколько дураков ищет такие возможности? — Акааши достал ключи, и открыл водительскую дверь, разблокировав остальные двери. — Достаточно, чтобы на этом делали бабки, — констатировал Кенма, кивая и садясь на пассажирское сиденье. — А ты сам пользовался СТЭКом? Акааши кивнул, его взгляд на миг затуманился воспоминанием, пока он заводил двигатель — мотор заурчал тихо, как довольный кот. — Конечно. Без этого никак. — И как это ощущается? — Кенма смотрел на него с любопытством. — Трудно объяснить словами. Момент разрыва и провала — как падение в бездонную пустоту, где нет ни верха, ни низа, только гул в ушах и холод, проникающий в кости. А потом… просто оказываешься в другом времени. Все вокруг знакомо, но одновременно чуждо — цвета ярче, воздух тяжелее, лица на улицах как из сна. Будто смотришь старый фильм в новом разрешении, где каждая деталь режет глаза своей остротой. Кенма откинулся на сиденье, глядя в окно. Он молчал, переваривая услышанное. Его пальцы нервно барабанили по двери. — Слушай, а как ты вообще попал в этот… Департамент временны́х аномалий? Акааши словно окаменел. Рука, потянувшаяся к ремню безопасности, замерла в воздухе. Вопрос, казалось, застал его врасплох. — Я… не знаю, — признался он, и в голосе проскользнула едва заметная дрожь. — Я не помню. Просто… всегда был здесь. Кенма с нечитаемым выражением лица наблюдал за Акааши. «Интересно, он врет или просто не хочет говорить?» — промелькнула мысль, от которой он сразу отмахнулся. — Охуеть, — тихо пробормотал Кенма. — Я думал, я один такой дефектный. Акааши нахмурился. — Что ты имеешь в виду? Кенма пожал плечами, пытаясь скрыть волнение за привычной безразличностью. Усмешка была кривой и вымученной. — Да хер знает. Просто… я тоже не помню, как попал в ДВА. Будто меня просто выдернули откуда-то и поставили перед фактом: ты теперь здесь работаешь. Тишина повисла в воздухе, давящая и неловкая. Лишь далекий гул машин нарушал ее. Акааши смотрел на Кенму, стараясь разглядеть сквозь маску равнодушия хоть что-то. — Значит, мы оба какие-то сломанные, — наконец сказал Кенма.

***

В тусклом свете монитора, отбрасывающем синие блики на стены тесного кабинета, Кенма сгорбился над геймпадом. Его пальцы проворно плясали по кнопкам, отработанными движениями посылая команды виртуальному герою. Пиксели на экране вспыхивали и гасли, а очередной босс — огромный, уродливый монстр с шипастыми щупальцами (у сегодняшнего дня на них, видимо, какой-то фетиш) — только что разлетелся на цифровые фрагменты. Кенма знал: это не победа. Мерзкая тварь не умерла, а просто трусливо отступила, улизнув в тень и оставив после себя горький привкус поражения. Он не был тем заядлым геймером, что мог просиживать ночи напролет в рейдах; нет, это был просто способ отключить мозг от всей той дряни, что навалилась на работе. От бесконечных аномалий, от бессмысленной бюрократии, от тяжелого, липкого ощущения, словно мир вот-вот треснет по швам. — Да чтоб тебя, — пробормотал Кенма сквозь зубы, не то раздраженно, не то с облегчением, что бой наконец кончился. Он откинулся на спинку старого, скрипучего стула, потирая виски. В пальцах чувствовалась легкая пульсация. В этот миг дверь в кабинет распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли плечом. Кенма вздрогнул, но даже не повернулся — слишком устал для этого. Акааши влетел внутрь, и Козуме краем глаза уловил, как обычно спокойный, собранный Кейджи сейчас напоминал бомбу с часовым механизмом. Еще секунда, и взрыв разнесет по стенам все его внутренности. Лицо Акааши было бледным, глаза сверкали лихорадочным блеском, а дыхание вырывалось рваными толчками, словно он пробежал марафон. Кейджи всегда был тем, кто все держит под контролем, своего рода бетонный фундамент, на который можно опереться. Но сейчас… сейчас, похоже, фундамент дал трещину. — Кенма, у нас проблема! Огромная проблема! — выпалил Акааши, хватаясь за край стола, чтобы устоять на ногах. Кенма закатил глаза, снова подняв светящийся экран приставки. Еще одна? Конечно, еще одна, словно им мало было тех, что уже есть. В их жизни «проблемы» плодились быстрее кроликов. — Блять, опять? — вяло протянул он. — Что на этот раз? Очередная аномалия, и теперь динозавры шастают по Токио и жрут таксистов? Или ты просто забыл полить свои гребаные фиалки? Кейджи на миг замер, бросив быстрый взгляд на подоконник за спиной Кенмы, где уютно расположился его тщательно ухоженный домашний садик — ряд аккуратных горшочков с фиалками, сенполиями и прочей зеленью, которую он холил и лелеял, как родных детей, таких же нежных и чувствительных, как их приемный папочка. Нет, с ними все было в порядке, во всяком случае, на вид. — СТЭК украли, — отчеканил Акааши каждое слово, словно выносил смертный приговор. — Из хранилища. Козуме на секунду позавидовал блядским фиалкам. Он наконец оторвался от консоли, повернувшись всем телом к Акааши. Украсть СТЭК? Это как выкрасть ядерную бомбу из охраняемого Цербером бункера: невозможно сделать это незаметно. В голове пронеслась мысль, что кроликов, наверное, стоило бы уже рассадить. — Какого хрена? — выдохнул он, чувствуя, как в груди все похолодело. — Кто? Как они вообще пробрались? — Нужно идти, — Кейджи уже разворачивался к выходу. — Зафиксирована активность в ТАК-48. Возможно, именно через него они проникли в хранилище. Шевелись! Кенма обреченно вздохнул, чувствуя, как остатки спокойствия испаряются, словно дым. Придется снова нырять в этот хаос — в мир, где время нелинейно, а реальность хрупка, как стекло. Он бросил на стол геймпад, схватил потертую куртку с вешалки и поплелся следом, оставляя позади мерцающий экран с недобитым боссом. Надежды на спокойный вечер окончательно растаяли, погребенные под грузом неотложных дел. Хранилище встретило их зловещей тишиной, от которой волосы на затылке Кенмы встали дыбом. Он всегда чувствовал себя некомфортно в этих бетонных стенах, пропитанных пылью и озоном. Акааши, не теряя времени, нырнул вглубь, его пальцы уже порхали по панели управления — скрупулезно, методично. Он бормотал что-то себе под нос, проверяя логи доступа, и Кенма видел, как напряжение сжимает плечи друга, делая его движения резкими, почти яростными. Кейджи всегда был таким: логика превыше всего, эмоции — под замком. Но Козуме знал — сейчас под этой маской кипит страх за то, что могло вырваться на свободу. Сам Кенма держался в стороне, скользя взглядом по помещению, стараясь собрать картину, как пазл. Следы взлома были очевидны: системы защиты обошли с хирургической точностью, отпечатки пальцев стерты, хоть и не идеально — на корпусе генератора виднелись смутные разводы, намек на перчатки, слишком дорогие для дилетантов. Профессионалы, без сомнения. Но зачем всего один СТЭК? Обычные барыги хватали бы все, что под руку попадется, чтобы окупить риски — на черном рынке все можно было толкнуть за бешеные деньги. Здесь же… что-то не сходилось. Его взгляд упал в угол, туда, где тени становились гуще. Там, словно нарочно забытый, на пыльном полу валялся обрывок — маленький, пожелтевший от времени клочок фотографии, будто вырванный из старого семейного альбома. Кенма замер, сердце заколотилось чаще, словно предчувствуя беду. Это не могло быть случайностью. Он нагнулся, осторожно поднял его, поднеся клочок к свету тусклой лампы. Прищурился, и мир на миг сузился до этого хрупкого фрагмента: на нем были они — Акааши и он сам, лет десять назад. Юные, беззаботные, с глупыми улыбками. Мурашки побежали по коже Кенмы. Ледяное дыхание ужаса обдало его спину. Это не случайность. Кто-то знал. Кто-то копался в их прошлом. Кто-то знал о них больше, чем они сами. — Кейджи, — позвал он тихо, но голос вышел хриплым, словно он долго молчал. — Посмотри-ка на это. Акааши оторвался от панели, его лицо, и без того бледное, почти слилось со стеной светлого, почти больничного цвета, когда он подошел и уставился на обрывок. Глаза расширились, и на миг маска хладнокровия слетела с него — во взгляде мелькнул чистый, неподдельный ужас, смешанный с растерянностью. Акааши протянул руку, но не коснулся фотографии, словно она могла обжечь. — Откуда это здесь? — прошептал Акааши, голос сломался на последнем слове, и Кенма увидел, как его пальцы дрогнули. — Это… это невозможно. Кенма только пожал плечами. Кто? Зачем? И главное — что будет дальше, когда этот СТЭК активируют? Какую реальность они попытаются изменить? Напряжение сжимало грудь стальными тисками, дыхание участилось, и Кенма понял: это не просто кража. И его посетило очень херовое предчувствие.