Интровертный ангел учащийся на заочке 👼🪽✨

Глубокий вздох. Максим сидит на холодном полу, в полной темноте, прислонившись к двери. Минут десять прошло с того момента как он решил спрятаться от Лапина, но дрожь в его пальцах не спешила проходить. Сердце бешенно стучало, слезы шли сами по себе скатываясь по осунутым щеках блондина. Он больше не мог. Он уже не вывозил. Как на зло соседи тоже решили покричать. На удивление - сейчас он не разбирал их слов. Интересно, это потому что его мозг переключился на более серьёзную опасность? Глубокий вдох — и снова ничего. Воздух будто не доходил до лёгких. Максим тихо выдохнул, уткнувшись лбом в колени. Холод от пола пробирал до костей, но в нём хотя бы было что-то реальное. Настоящее. Не как всё остальное. На самом деле он не знал, сколько уже сидит так — может, десять минут, может, час. Время растянулось, стало вязким, как смола. Каждая секунда давила. Он закрыл глаза, надеясь, что если просто посидеть ещё чуть-чуть — всё исчезнет. Что дверь не дрогнет, что шагов за ней не будет. Но слух подло подкинул ему эхо — будто кто-то провёл ногтями по древесине. Максим вздрогнул, вцепился в рукав толстовки, так сильно, что ногти впились в кожу через ткань. — Показалось… просто показалось, — выдохнул он почти беззвучно, стараясь убедить хотя бы самого себя. Он вспомнил с каким взглядом Лапин смотрел на него, когда Максим решил дать отпор. Да... Он определённо играл с ним. Где-то сверху скрипнула доска. Максим поднял голову. Тишина снова затянулась — глухая, плотная, будто кто-то обернул весь дом ватой. — Я не выйду… — прошептал он. — Ни за что. Он медленно выпрямился, чувствуя, как затекли ноги. Дрожь всё ещё не уходила, но в теле появилось новое чувство — усталое, тупое притупление, граничащее с безразличием. Может, именно это и есть конец паники — когда страх выгорает до тла, оставляя только пепел. Он провёл ладонью по стене, ощупывая знакомые неровности. Дом никогда и не казался ему надёжным убежищем, а теперь так тем более. Блеск. Взгляд Максима уловил какой-то предмет, сияющим под отрезком света из щелей на двери. Парень пригляделся, подошёл и взял его в руку. – Осколок... Констатировал факт Максим и его мысли невольно перенеслись в школьные годы. _______ Весёлый смех детей, шаткие школьные парты, мелки и чей-то ехидный смешок за спиной. Маленький Максим стоял посреди класса, мокрый от плеч до пят, с тряпкой, свисающей с макушки, как говорила его одноклассница "Короной мусорного короля". В нос ударял запах хлорки и пыли. Учительница делала вид, что ничего не происходит, лишь скользила взглядом мимо — будто его просто не существовало. Он помнил, как тогда впервые ощутил эту тянущую пустоту под рёбрами — когда не больно, не обидно, а просто холодно. Как сейчас. Максим сжал осколок в ладони, острые края впились в кожу, заставив вернуться в настоящее. — Всё по кругу, — выдохнул он, шепотом, будто признавался кому-то в секрете. Он разжал пальцы: на ладони осталась тонкая аллая полоска, кровь медленно проступала, собираясь в каплю. Она блеснула в тусклом свете так же, как и осколок — одинаково холодно, одинаково мёртво. В его прошлом не было никакого света... Почти. В груди нервно затрепетало. ________ После очередных издевок Максим не выдержал. Встал посреди урока, да и ушёл в туалет, даже не спрашивая у своей учительницы. Его всё достало, и ему было всё равно. Парню было так плевать на возгласы кричащие в его спину: "Да как ты можешь, глупый беспризорник! ", "О, безмамный уродец встал", " Ну и одежда, он её на помойке нашёл? " – ко всему этому он уже привык и не хотел за это держаться. Когда Максим зашёл в уборную он ни о чем не думал. Абсолютно. Ему просто было... Немного сонно. Немного лень. Как-то абсолютно никак. Голову стянуло тяжестью и он просто хотел лечь спать. Мальчик 12-ти лет не знал, что ему делать. Он вообще никогда не знает, что ему делать. Он подошёл к раковине, включил воду — тонкая струя зашипела, будто возмущённая самой мыслью о касании. Максим посмотрел вверх — и в треснувшем зеркале напротив отразилось лицо, которое он едва узнавал. Лохматые, светлые, отросшие волосы беспорядочно спадали на лоб, будто давно не знали расчёски. Под глазами пролегли тёмные тени — не просто от недосыпа, а от чего-то похуже. Губы потрескались, кожа казалась слишком бледной, почти прозрачной. Щёки впали, на скулах выделялись острые тени. Он провёл пальцем по зеркалу, стирая мутное пятно. Отражение двинулось вслед, и Максим невольно отметил — насколько тощим стало его тело. Ткань школьной рубашки, тогда ещё слишком большая, теперь висела мешком, подчёркивая худобу и сутулость. Карие глаза — когда-то живые, тёплые, — теперь выглядели потухшими, словно выжженными изнутри. В них отражалась не злость, не обида — просто усталость, густая, вязкая, без дна. Он выдохнул, с трудом удерживая взгляд. В какой-то момент показалось, будто зеркало стало чуть темнее, а лицо — чужим. Как будто из глубины на него смотрел кто-то другой. Кто-то, кто уже тогда понял, что спастись не получится. И тогда маленький мальчик тоже заметил блеск. Да, осколок.