john

- Детка, я дома! – Крикнул Джек с веселым смешком и захлопнул входную дверь. Прислушавшись к тишине, он пожал плечом и, минуя спальню, пошел прямо в ванную. Доктор либо спал, либо учился, и не было нужды его отвлекать. Пока что. Вода в сливе сперва побежала светло-серая, мутная. Джеку правда его временная работа нравилась, пусть, проводя дни в автомастерской, он возвращался домой перемазанным. Капитан всегда был не прочь поработать руками, особенно если дело не касалось оружия: приятно было в кои-то веки не разрушать, а чинить. И приятно было познакомиться с парой весьма симпатичных коллег. Джек любил людей, а красивых людей, хлопотавших над дорогими машинами – и подавно. Капитан подставил спину под воду, застонал с наслаждением: так приятно расслаблялись натруженные за работою мышцы. Ничего, право, не могло превзойти горячей, паром исходящей ванны после долгого дня. Если сын 51 века по чему не скучал, так это по ультразвуковым излучателям, заменявшим в будущем душ. В коридор он вышел, как был, обтершись кое-как, – мокрый бисер в волосах, на груди, – и не накинув на себя ничего. Только карманные часы болтались на шее: Джек с них глаз не спускал и везде носил на себе. Дверь их с Доктором спальни подалась с легким скрипом, но сам Доктор Капитана не встретил, даже глаз не открыл, чтобы насладиться занимательным зрелищем. Он опять уснул за своими учебниками. Не разделся, не отложил очков, так и сидели у него на носу, покосившись. Книжки, брошюры, журналы, заметки валялись тут и там по кровати, – одна прямо у Доктора на груди, в его нежных объятиях. Джек покачал головой с тихой улыбкой. Никогда не заставал Доктора спящим в бытность его Повелителем Времени. Но эта человеческая форма, засыпавшая в любых позах и обстоятельствах, вид имела очаровательный. Записать его на юридический факультет была хорошая мысль, ничего себе такая мысль. По крайней мере, гениальному разуму Доктора нашлось, чем заняться в период затишья, пока они пережидали опасность, надежно скрытые в уединенной уютной квартире, под чужими личинами. Но готовиться к экзамену на адвокатскую лицензию по десять часов сряду было, видимо, слишком, даже для Таймлорда в отставке. Джек собрал бумаги, сложил их на прикроватную тумбочку. Стянул с Доктора очки легким, невесомым движением и водрузил их на пеструю стопку, – пробежала, откатилась увеличившаяся в стеклах строка. Доктор, засопев с видимым удовольствием, свернулся в клубок, уютно подложив руку под щеку. Сердце в Джеке сжалось от нежности: он казался сейчас таким молодым. По-человечески уязвимым. Рука дернулась, потрогивая часы почти неосознанно. Так успокоителен был их металлический вес, причудливый узор гравировки, – язык инопланетных слепых, – что жест этот, мгновенный и озабоченный, вошел у Капитана в привычку, хотя прошло всего пару недель. О том чтобы вызволить Доктора из пиджака, не разбудив, речи, конечно, не шло. Так что Джек просто улегся подле него, совершенно раздетый, нос зарыв в мягких, пропахших чем-то человеческим волосах. *** Пробуждение вышло на редкость приятное: с горячим мокрым ртом вокруг члена. Джек застонал хриплым, вязким ото сна голосом, прогнулся в спине и погладил растрепанный затылок Доктора рассеянно, ласково. Стоило Капитану продрать глаза, тот уж, улыбаясь простосердечно, воскликнул: - Привет-привет! Ты чего не разбудил? - О, даже и не знаю, – протянул Джек сонно и лукаво, – Я так просыпаться и сам люблю. Да ты продолжай, не стесняйся, – прибавил он шутя, нетерпеливо ерзая бедрами. Доктор засмеялся, – милый, вешний, беззаботный смех, – и вновь занялся эрекцией Джека. Вверх и вниз, вверх и вниз, легкий поворот языка на головке. Трепет опущенных темных ресниц. Незамысловатые, неторопливые ласки, от которых Джек, впрочем, затвердел и потек в узком рту Доктора за каких-нибудь только пару минут. Но Доктор, в своем ли был уме или не совсем, никогда не давал Джеку расслабиться. Он легонько хлопнул его по бедру: - Ну, давай, поворачивайся! Джек поворчал немного, но сделал, конечно, что было велено, да так сразу и разинул от изумления рот: Доктор, не медля, развел ему ноги, длинно, с упоением, вылизал, от шва на мошонке до туго сжатого ануса. Прошелся языком по кожистым складкам, плотно и горячо, а потом, вдавив кожу по бокам большими пальцами, скользнул внутрь. - Черт, чтоб меня, – пробормотал Джек, задыхаясь, – Я не говорил? Твоя оральная фиксация… – ах! – обожаю. - А, было дело, – бросил Доктор легко и самодовольно, – Может, раз или два. Джек, не выдержав, рассмеялся, без голоса, без дыхания: что за прелесть был этот болтливый паренек с острым языком и доверчивым, преданным сердцем. - Ты главное не отвлекайся, – вымолвил он, и Доктор наконец продолжил начатое. Он сунул в жадно подающуюся дырку длинный тонкий палец, облизал вокруг. Джек поперхнулся стоном: как же с ним было хорошо. И жаль казалось возвратиться к той, прежней жизни, в которой Капитан уж больше не сможет держать Доктора в постели по полдня. Cладкое, томительное давление все росло и росло, и двух пальцев и языка уже было достаточно, – вполне достаточно для того, чтобы так потихоньку подобраться к оргазму, если Доктор ему позволит. Но сам он, Доктор, все еще оставался одетым, и касания его шерстяного свитера раздражали обнаженные чувства Джека. - Доктор? Сними это все и трахни меня поскорей, будь так добр. - Меня зовут Джон, – буркнул Доктор, далеко не впервые и с тем же упрямством, с каким, бывало, настаивал на «Доктор, просто Доктор». - Никому не помешает милое прозвище, – невозмутимо отозвался Джек. И вот так он мог позволить себе не париться о том, чтобы проболтаться. За плечами Капитана Харкнесса был богатый опыт жизни в чужих эпохах, сотни лет, с дюжину самых разных культур. Если и существовало одно какое-то правило, прикрывавшее его зад во все времена, то это было оно: покажись чуточку странным при первой же встрече, и когда случится начудить ненароком, то никто уж и не подумает за тобой примечать. Доктор принял озадаченный вид, как будто хотел развязать нешуточный спор, а не то пуститься рассуждать по какому-нибудь совсем постороннему поводу, как любил делать всегда, даже во время секса. Так что Капитан, спеша отвлечь его, потянул этот несуразный свитер Доктору через голову. Как ни странно, человеческая ипостась Доктора, строгого, аккуратного, всегда щеголявшего при галстуке Доктора, любила одеваться во всё просторное и удобное. Мешковатые штаны, свитера и твидовые пиджаки, каких Джек бы и на собственных похоронах не надел, – а он понимал в этом кое-что, поживши в ту эпоху, когда твид в самом деле был в моде. Страшно нравилось так взять и сорвать с Доктора все эти одёжки, до вздоха тайного облегчения; они только напоминали Джеку о новоприобретенной человечности Доктора, и больше ничего. Неприятно было все-таки думать, что этот слегка повернутый на учебе старшекурсник юрфака был не совсем его Доктор, пусть они так душеспасительно походили друг на друга почти во всем действительно важном. Без одежды же Джон смотрелся прекрасно, тонкий, ладный, очень стройный везде, с чем-то изящным и суховато-мужественным в каждом изгибе. Он так куда больше казался собой, реальным собой, спокойно-уверенным господином своему телу, своим желаниям. Джек растянулся перед ним, вжав влажный, переполненный жаждою член в одеяло, и развел ноги, ухмыльнулся Доктору через плечо. Доктор возвратил Джеку маниакальный, хорошенько подогретый страстью оскал, и легко проник внутрь, легко нашел, упав на локти и поерзав бедрами, правильный угол. Он сразу взял с ним мягкий, бодрый, до печенок проникающий темп, не мешкая, не набирая разгон, как самый прилежный любовник. Может, это была память тела, святая память, которую никакой таймлордовской технологией не стереть, или природный талант, а только Джон в постели был так же хорош, как и Доктор. Джек, зарычав, выгнулся мускулистой спиной и приподнял крепкий зад, побуждая Доктора утвердиться на шатких коленях. Так он, стоя на четвереньках, ухватив рукой спинку кровати, мог справляться с большею частью работы и сам, пока Доктор, уперевшись кулаками в матрас, наслаждался и млел, и кусал Джеку загривок. Это была славная поза, испытанная, нежно любимая им и Доктором, но для Джона она приходилась в новинку. Капитан стал ему ласковым, умным, многоопытным проводником в мир таких дух захватывающих сюрпризов, хотя весь век его, сколько он знался с Доктором, было наоборот. - О, это блестяще, блестяще, – лепетал Джон с изумлением в голосе, с тихой, зачарованной радостью. Никогда не надоело бы наблюдать, как он искренно любил и знал жизнь за все хорошее, что было в ней. Ярко освещенный чертог его заповедной души был щедро прохвачен густой темнотой в потаенных уголках и нишах. Он был хладнокровно решителен, он был ужасен, если случалось кому в недобрый час пересечь свою дорогу с его. Но не нашли бы на все десять литров его ледяной крови и капли цинизма, вялого, надменного равнодушия. От этих-то самых контрастов и крайностей, удивительно поженившихся в нем, у Джека все в паху сводило, в глазах темнело, голова наполнялась блаженнейшей пустотой. - Часами мог бы делать это с тобой, – проворковал Доктор счастливо, – Знал ты, например, что некоторые виды насекомых спариваются порядка… Опять-таки, случалось и то, что Доктор становился настоящей занозой в заднице. Джек хорошенько покрутил бедрами, приняв его во всю длину, очень плотно, пока увлеченно тараторивший голос не слился в один бездумный протяжный стон. Капитан широко улыбнулся себе под нос: так оно, конечно же, было лучше, гораздо лучше. И нельзя было ему долго терпеть, нельзя было устоять против набегавших волн удовольствия, стоило только Доктору приняться за дело как следует. Пара крепких толчков, длинные виртуозные пальцы, обхватившие его член – большего Джеку было не нужно: он застонал и кончил в жестко сжатый, мощно прыгавший по нем кулак, и повалился на мокрую от пота, смазки, слюны и спермы постель. Доктор, повлекшись за Джеком, впился в него на нырке глубоко, до липкого шлепка бедер о бедра. Он не торопился с ним, не гнался за скорой разрядкой. Точно штопор в рыхлую пробку, вонзался он опять и опять во все то мягкое, теплое, дрожащее от истомы, что был сейчас несокрушимый Капитан Харкнесс. Он теперь брал его проникновенно, любовно и медленно. Так гладят в поцелуе обожаемое лицо, так втягивают поочередно в рот каждый палец, облитый медовою сладостью, и нежат на кончике языка, и начисто обсасывают, втянув щеки. Неторопливая, интимная ласка. Поток гормонов, играя, струился промежду их тел, плавно и утоляюще горячо, не напрягая в Джеке ни одного мускула. Он так мог бы, пожалуй, позабыться совсем, и, томясь на слабом огне, отвердеть в конце концов снова. Но выносливость Джона истекала стремительно: он, страдая, ломаясь, умирая от желания кончить, заходился низкими, в нос, отрывисто-беспомощными стонами. В этот-то самый миг он был совершеннейший Джон, до последней капли, до последнего звука. Ведь Доктор, пламенно страстный, непроницаемо замкнутый, выносил оргазм молчаливо и сдержанно. Джек повернул голову набок и, косясь, посмотрел на него, на разнеженное страстью лицо, – смазались, порозовели, влажным блеском подернулись острые таймлордовские черты. Он хотел запомнить его таким. Удержать в душе мимолетные, волновавшие его могучее сердце минуты, когда Доктор являлся ему уязвимым, слабым, доверчивым. Не было в них ни больного надрыва, ни отчаянных попыток всё скрыть, потому что, сколько Джон мог посудить, никто в целом свете не желал ему зла. Поражало, как пощёчина, умиляло, как новорожденное чудо, – а ничего тут все ж-таки нельзя было сделать. Джон кончил с полным ртом сдавленных стонов, с крупной лихорадочной дрожью, погребенный в Джеке по самые яйца. Он великодушно отстранился, только чтобы дать Капитану выкатиться из той мокрой впадины, в которую сам же его и вдолбил, но тотчас прильнул к Джеку вновь, очень тесно. На плечо легла теплая, в остывающем зное, приятно тяжелая голова, на грудь скользнула загребущая лапа – Джек сейчас отдернул часы, прежде чем Джон успел и подумать коснуться их. Тот уютно рассмеялся Джеку в шею. - Без паники. Я уж знаю, как ты насчет этой штуки. Пальцем не притронусь, видишь? – он так прямо и перебрал бледными пальцами у Капитана под носом, а потом дал руке безвольно обмякнуть, едва касаясь его соска. - Прости, – сказал Джек, – Это не потому чтобы я тебе не доверял, ничего такого. Обещаю, пару дней, и играй с ними, сколько захочешь. - Блестяще, – пробормотал Джон, еле шевеля губами. Он устроился на плече Джека удобнее и, вздрогнув нежными ресницами, засопел. Капитан гладил волосы Джона той рукой, которую он не успел собою подмять, и старался думать о хорошем. Как Доктор станет смеяться, смеяться заливистым смехом над упрямыми попытками Джона завладеть часами и раскрыть их секрет. Как они вместе посмеются над всем. Надо было только не думать о том, что пройдет пара дней, и этот милый человеческий бойфренд, этот вот Джон, что уснул теперь доверчиво у него на плече, перестанет существовать навсегда.