Корица и нард

      Потрескивающие свечи наполняли буфетный зал тусклым светом, создавая в нём лёгкий полумрак. Он полюбил его в молодости, во времена, когда ему ещё приходилось тщательно скрывать изуродованное псами Узурпатора лицо. Сейчас же в сумраке он мог позволить себе расслабить мышцы лица, не теряя величественного вида, с которым Император не расставался даже будучи наедине с собой.       «Долго», — подумал он, проведя пальцами по резному столу из дуба. Эмгыр почти всегда приходил раньше назначенного им же срока, чтобы успеть насладиться тишиной зала, прерываемой лишь треском свечей и редким шелестом штор. Со смертью Паветты на вечерних трапезах Императора редко появлялись гостьи, да и те по большей части не смели открыть рот и наслаждались лишь тем, что им позволено сидеть напротив Белого пламени. Он же почти никогда не начинал разговор первым: сладкие речи кузины утомляли его так же, как и разговоры Морврана о кавалерийской тактике или об очередном победителе больших скачек. Что до Цириллы… Его дочь имела роскошь ужинать раньше, а завтракать позже, чем это делал её венценосный отец.       Из коридора послышался отчётливый звук спешащих шагов нескольких пар ног. «А вот и они», — подумал он, и через мгновение тяжёлая филенчатая дверь отворилась: слуги начали вносить блюда. В следующую минуту на стол опустились тарелка с салатом из латука, гороха и орехов, обильно политого оливковым маслом; блюдо с овечьим сыром, запечённый дикий вепрь в вине, рис с миндалём и серебряный кубок, украшенный рубинами в виде Великого солнца. Следом он наполнился Туссентским красным, присланного в качестве подарка кузиной Анариеттой.       Когда все слуги покинули зал, краем глаза он заметил мешкающую фигуру камергера в дверях. Поймав на себе холодный взгляд Императора, тот неуверенно сделал шаг вперёд и тут же низко поклонился.       — Ваше Императорское Величество, я бы не посмел нарушить вашей трапезы, но вы сами приказали сообщить о прибытии госпожи Филиппы Эйльхарт, — дрожа от страха, проскрипел камергер. — Мне передать, чтобы она ожидала?       На мгновение в зале повисло молчание, прерванное двумя удара пальцев об стол.       — Приведи её сюда, — на удивление для себя произнёс Император.       «Своевольна… Впрочем, чародейки редко отмечались пунктуальностью. Как бы то ни было, её следует наказать, но позже», — подумал вар Эмрейс. Отчитывать советницу сейчас ему не хотелось, особенно после присутствия на заседании Сената, которое с каждым годом утомляло его всё больше и больше. «Надо будет передать эту обязанность Цирилле, может, это даже научит её терпению», — мысленно отметил Эмгыр.       Из размышлений его вырвал звук шагов, ступающих по плитке. В отличие от камергера, чья хотьба раздавалась на весь дворец, эти звучали более приглушённо и нежно. Ступала женщина, притом не торопясь. «Эйльхарт», — пронеслась мысль в его голове. Спустя несколько мгновений шаги стихли, и раздался чуть слышный скрип открывающейся двери. В проёме появилась тёмная фигура среднего роста, которая, сделав шаг вперёд, элегантно присела в реверансе.       — Мой император, — мягким голосом произнесла чародейка, что на миг напомнило Эмгыру голос его кормилицы, что пела ему колыбельную.       Сейчас же перед ним предстала молодая женщина в багряном платье, со смольными волосами, аккуратными чертами лица, двумя серьгами с белым жемчугом и ожерельем из чёрных агатов. Единственной вещью, что отличало Эйльхарт от другой знатной дамы при дворе, была багряная повязка с узором, плотно закрывающая глазницы. Они были лишены своего предназначения по приказу бывшего короля Редании, за что тот поплатился своей жизнью. «Кто-то должен был научить его охотиться, а не дёргать льва за хвост». Впрочем, человек, на которого была возложена эта обязанность, стоял перед ним. Он быстро бросил взгляд на место, где раньше находились глаза Филиппы.       — Отужинаете? — спокойно произнёс вар Эмрейс.       — Сочту за честь, мой император, — ответила чародейка, сделав напущено почтительный вид, за которым Эмгыр ясно разглядел дерзость.       Проследовав вглубь комнаты и миновав мраморный камин, на котором красовался бюст императора Фергуса вар Эмрейса, Эйльхарт медленно опустилась в кресло напротив императора Нильфгаарда.       Окликнув слугу, Эмгыр быстро отдал приказ о накрытии на ещё одного человека, после чего откинулся на спинку кресла, позволив себе немного ссутулиться.       — И принесите ещё вина, — сказал император в момент, когда слуга уже собирался совершить поклон.       — Ещё красного, Ваше Императорское Величество? — робея, уточнил он.       — Нет, откройте бочонок Сангреаля позапрошлого года.       — Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, — отвесив поклон, слуга поспешил удалиться.       — Тот самый Сангреаль из Кастель Ровелло? — откинувшись на спинку кресла, промолвила Филиппа. — Говорят, его смеют пить лишь венценосные особы.       — Моя кузина предаёт винограду и традициям намного большее значение, чем они того требуют, — слегка коснувшись золотого альшбанда, произнёс вар Эмрейс.       — Традиции хранят мир и иногда даже государей, — легко улыбнулась чародейка, переводя взгляд прямо в очи Императора. Словно пытаясь играть тем, чем давно не обладала.       — Государя хранит его мудрость, доблесть и его народ, что восхищается им. Традиции лишь слабо поддерживают уважение к семье государя.       — И всё же, самозванцу или просто безродному человеку сложно удержать власть и добиться народной любви.       В этот момент двери отворились, и в зал внесли несколько блюд, кубок и один серебряный кувшин, наполненный жидкостью алого цвета. Когда же кубки оказались наполненными и слуги удалились, Эмгыр сделал небольшой глоток Сангреаля. На секунду он напомнил ему запах трав тёплого Туссента и мягкий голос Анариетты. Жаль только, что при её божественном голосе она была обделена разумом.       — Народ никогда единодушно не полюбит государя, но народ должен бояться его. И тогда даже неприятный им государь будет править долго.       — Радовида боялась вся Редания, и всё же некто убил его, — отпив из кубка, промолвила Эйльхарт.       «Этот некто сейчас сидит передо мной», — пронеслась мысль в голове вар Эмрейса. Филиппа убила двух венценосцев, которым служила. Он никогда не подпустил бы её так близко к себе, если бы не знал, что под маской надменности, тщеславия и дерзости скрывается страх. Эйльхарт любила две вещи: жизнь и власть. Радовид научил её, что обе эти вещи отнюдь не постоянны, а потому жизнь Императора, как никогда важна для неё и Ложи.       — Радовид забыл о том же, о чём забыл и Фольтест. Главное быть не ненавидимым своими народом, — отрезав кусок вепря, произнёс Эмгыр.       — Что есть народ, мой Император? Бездумная толпа, что как овцы идут за своими пастырями, — проведя пальцем по краю кубка, промолвила чародейка.       — Но эти овцы творят престолы, — проглотив большой кусок вепря и сделав жадный глоток вина, он продолжил: — Знаете, что было в день, когда убили императора Фергуса?       — Нет, — выпрямившись, ответила Филиппа.       — Ничего. Ни бунта, не жажды мести. Абсолютно ничего, если не считать тех изменников, что ликовали, разнося новость об узурпации, — понизив тон, произнёс вар Эмрейс, — потому что моего отца не боялись и даже не любили.       Вместо ответа чародейка быстро осушила остатки вина в кубке. Из-за этого повязка, до того сидевшая ровно, сползла на половину дюйма.       — Не мучайтесь, — сказал Император спокойным тоном.       — Простите? — изобразив недоумение, промолвила Эйльхарт.       — Снимите, полагаю, невыносимо носить её так круглый день, — с каплей сострадания произнёс Эмгыр.       — Поверьте, это испортит аппетит Вашему Императорскому Величеству, — улыбнувшись краями губ, промолвила Филиппа.       — Я видел вещи и похуже, чем два выколотых глаза.       «Такие как своё отражение до снятия проклятья», — про себя проговорил вар Эмрейс.       — Таков наш долг: видеть и порой совершать нелицеприятные вещи, — развязывая узел на затылке, промолвила Филиппа.       Как только ткань упала на колени чародейки, перед взором Эмгыра открылось лицо женщины с его тонкими чертами и маленькими ямочками на щеках. Не будь она чародейкой, её ангельское лицо нарекли бы даром Великого Солнца. Его не портило даже уродство, столь милостливо подаренное Ридовидом Последним.       — Наш? — наконец оторвавшись от лица советницы, произнёс он, пытаясь придать голосу повседневный тон и упорядочить мысли.       «Надо быть слишком смелой или слишком глупой, чтобы ставить себя с сильными мира сего», — подумал он. Впрочем, Эйльхарт и чародейки Ложи были слугами необычными, но напрасно уверенными в своей исключительной важности.       — Мы убили короля, мой император, — наполнив кубок, тихим тоном сказала чародейка.       — Совесть государей принадлежит государству, — холодным тоном произнёс вар Эмрейс.       — Что есть государство? Миф, который мы приняли за правду, — сделав глоток, промолвила женщина. — Как сказки о тронах и дворцах, что сотворили сами боги королям, — она положила руку на один из камней ожерелья.       — Государство — это цепь, что держит народ в узде. Это сила, что усмиряет дворянство. Но государство живо только при сильном государе, — заметив жест собеседницы, произнёс Император, после чего сделал небольшой глоток вина, — и верных слугах.       На лице Филиппы промелькнула улыбка.       — За вас, Государь, и за ваших верных слуг, — приподняла кубок Эйльхарт.       — Ae drink aen the empire! — взяв в руки чашу, произнёс вар Эмрейс, после чего залпом опустошил её.       Закончив пить, он аккуратно встал из-за стола.       — Прошу простить столь скорый уход, — учтивым тоном проговорил Император.       — Я благодарна за оказанную честь, мой император, — поднявшись из кресла, промолвила Филиппа.       После произнесённых слов повязка взлетела и аккуратным образом обвилась вокруг глазниц чародейки, вновь скрыв красоту её лика. — Мой Император, — чародейка сделала реверанс и медленно удалилась из зала.       Через мгновение раздался звук закрывающийся двери, и венценосный государь вновь остался наедине со своими мыслями. Он сделал короткий вдох, и его ноздри наполнились запахом корицы и нарда, принесённым в эту залу чародейкой.       — Филиппа, — почти шёпотом промолвил Эмгыр в пустой комнате.       «Нельзя доверять ей, но пока она нужна Нильфгаарду, нужна ему…», — пронеслась мысль в голове Императора.