Отзвук сна

Этот год изменил каждого, Драко стоял на платформе 9¾, чувствуя себя чужим среди своих. Он наблюдал за толпой, за этими измотанными войной лицами, и видел собственное отражение в каждом из них. Они были подростками, которые слишком рано повзрослели. Никто из них не заслуживал этой ноши, кроме него самого. Со смерти Нарциссы прошло три месяца. Находиться в поместье Малфоев стало невыносимо. Стены, помнившие ее смех, теперь давили молчанием. Дом перестал быть домом, превратившись в склеп из серебра и призраков. Он поклялся, что не вернется в Хогвартс, но никогда не говори никогда. Чертов парадокс жизни. Мысль о том, что ее больше нет, пронзала его с новой силой прямо здесь, на шумной платформе. Она никогда не разделит с ним ни грусть, ни радость. Никогда не коснется его щеки теплой рукой. Никогда не будет просто рядом. Его вывела из оцепенения младшая Уизли, стоявшая рядом с Поттером. Драко не интересовался их запутанными отношениями, но слухи в Хогвартсе расползались быстрее, чем паутина Арагога. «Новости небось дошли уже до самого Салазара Слизерина», мелькнуло в голове. Малфой медленно оглядывал платформу, сравнивая новых, чужих версий своих однокурсников. Их лица, еще хранившие детскую мягкость черт, были искажены недетской серьезностью. Война оставила на каждом свой отпечаток - в потухшем взгляде, в скованности движений, в привычке вздрагивать от громких звуков. Они смотрели на мир взглядом, в котором смешались детская невинность и взрослая, уставшая мудрость. Они знали цену страху и не знали простых радостей. Война украла у них беззаботность, оставив взамен лишь тяжелую печаль на юных плечах. Он продолжал разглядывать толпу, пока его взгляд не зацепился за знакомые, темные кудри. Теодор Нотт. С их последней ссоры они не виделись. На битве за Хогвартс его не было, и Драко был за это тайно благодарен. За это время Тео из юноши превратился в мужчину. Плечи стали шире, осанка увереннее, но глаза... Его когда-то насмешливый, живой взгляд потух, стал колючим и отстраненным. Ноги сами понесли его вперед. — Теодор, — голос Драко прозвучал хрипло, с непривычной неуверенностью. Не так он представлял их встречу после всего, что было. — Драко? Их взгляды встретились, и они замерли напротив друг друга, разделенные метром и целой пропастью обид. Воздух сгустился от всего недосказанного, от всех «почему» и «как ты мог так поступить со мной, Драко». — Не думал, что увижу тебя здесь, — Тео усмехнулся. Улыбка была все той же, узнаваемой, кривой. Но глаза улыбке не подчинились. Они все так же остались холодными. — Я не планировал, но... — Голос Драко дрогнул и его с новой силой, накрыла волна горя и вины за мать. Она не заслужила этого. Она не должна была умирать. На ее месте должен был быть он. — Малфой, я знаю — тихо сказал Теодор и положил руку ему на плечо в ободряющем жесте. Этот простой жест будто стер два прошедших года. В нем не было ни жалости, ни осуждения, лишь тихое понимание. — Ты должен простить меня, — выдохнул Драко, глядя в сторону. — Я и не держал обиды. Он не был в этом уверен. Не был уверен ни в чем, кроме давящей тяжести в груди. Но он обязательно обдумает все это потом. Когда-нибудь потом. Прозвенел предупреждающий звонок, возвестив, что до отправления «Хогвартс-экспресса» осталось три минуты. — На наше место? — спросил Теодор, кивая в сторону вагонов. Драко почувствовал, как впервые за долгие месяцы уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Обижаешь. ***************************** Тяжелая дверь в отделение реанимации захлопнулась за его спиной, как последний удар грома в затихшей буре. В коридоре, пропахшем антисептиком и страхом, стоял отец. Не тот силач которым его помнил сын, а согнувшийся, внезапно постаревший мужчина. Его пальцы бесцельно терлись друг о друга, пытаясь согреть ледяной холод, исходивший изнутри. К нему подошел человек в белом халате, который насквозь пропах лекарством, болью и отчаянием. Лицо врача было маской профессионального спокойствия, но в глазах была видна усталость. — Вы отец? — голос у врача был низкий, осипший. Тот лишь кивнул, не в силах издать ни звука. Его взгляд упирался в врача, умоляя и одновременно боясь услышать ответ. — Ваш сын, — врач сделал небольшую паузу, давая им обоим собраться с силами. — Он жив. Он борется. И это сейчас самое главное. Отец выдохнул, врач поднял руку мягко, но решительно останавливая зарождающееся облегчение. — Пуля вошла здесь, — его палец почти бестелесным движением указал точку чуть ниже собственной ключицы. — Сквозное ранение. Прошла навылет. Ему невероятно повезло. Считанные сантиметры в сторону и мы бы говорили сейчас о раздробленной лопатке, о поврежденном легком и крупной артерии. Этого, слава Богу, удалось избежать. Он говорил четко, по-деловому, но отец ловил каждое слово, выстраивая в голове ужасающую картину. — Но я должен сделать так чтобы вы понимали, — голос врача стал тише, но от этого каждое слово обретало еще больший вес, пуля, это не стерильный скальпель. Это раскаленный, вращающийся кусок металла. Она не режет - она рвет, дробит, испепеляет ткани. Она прошла через мышцы и сухожилия, оставив после себя выжженную территорию. Организм воспринимает это как катастрофу. Отец молчал, сжимая и разжимая кулаки. Его плечо, которое когда-то казалось сыну самой надежной опорой в мире, не могло теперь ничем помочь. — Его состояние стабилизировали, но оно остается крайне тяжелым, — продолжал врач. — И причина не в самой дыре в плече, причина в кровопотере. Тело боролось, пыталось закупорить сосуды, но оно истекло кровью, прежде чем мы успели ему помочь. Сейчас мы всем силами пытаемся справится с последствиями этой потери. Его нервная система пережила колоссальный перегруз. Это как короткое замыкание во всем организме. И главная причина в риске инфекции. Такая рана, широко распахнутые ворота для любой заразы. Он посмотрел на отца прямо, и в его глазах на мгновение мелькнуло нечто человеческое, уставшее от ежедневной борьбы со смертью. — Мы уже прошли первую, самую страшную битву. Мы не дали ему умереть на столе. Но война еще не окончена. Сейчас его тело — это поле боя. И за каждую из этих территорий, за каждый стабильный удар сердца, за каждую чистую повязку, нам придется сражаться. Он молод, силен и он борется. Врач положил руку на плечо отца. Жест был неотъемлемой частью ритуала, но в нем была и капля искренней жалости. — Сейчас ему нужны две вещи: наше мастерство и ваша вера. Ваша сила теперь должна стать его силой. Идите к нему. Поговорите. Он вас может и не слышать, но он обязательно почувствует. И когда отец, шатаясь, пошел за медсестрой к палате, врач остался стоять в коридоре. Он снова был один на один с тишиной, пахнущей болезнью, и с тяжелым знанием, что объявить битву выигранной можно будет очень и очень не скоро. ***************************** Снова вернуться в Хогвартс ощущалось как ожившее забытое воспоминание. Воздух был наполнен знакомым запахом старого камня, воска для полов и чего-то неуловимого, волшебного, но теперь к этому коктейлю примешивался едкий запах пепла и боли. Величественные стены были иссечены свежими шрамами, следами заклятий, выжженные в некоторых местах оконные проемы, залатанные временной магией участки, где когда-то располагалась часть главной лестницы. Хогвартс можно было сравнить с разбитым сердцем, обклеенным пластырем. Здесь всё изменилось. Война безжалостно отпечаталась на этом здании, на здании из их детства, детства их родителей, и детства родителей их родителей. Это был не просто замок, это был их второй дом, тяжело раненный, но всё ещё продолжающий дышать. Драко Малфой стоял в тени прохода, его бледное лицо было напряжённой маской которая пыталась скрыть все что он чувствовал. Со стыдливой горечью он вспоминал, что говорил про Хогвартс на третьем курсе. Он был глупцом, ослеплённый ядом предрассудков. Единственное мнение, которое у него складывалось, было навязано отцом, и сейчас оно казалось ему мерзким и чужим. Малфой был бесконечно рад, что он больше так не считал. Он вырос. За один страшный год он научился здраво мыслить и видеть ужас там, где раньше видел могущество. — Очень непривычно снова оказаться здесь, — сказал Тео Нотт, бесшумно подходя ближе. Его глаза беспокойно скользили по залу. — Не думаю, что нам будут здесь рады. — Мне так точно, — прошептал Драко, отводя взгляд. Он не хотел, чтобы эти слова кто-либо услышал, но ещё больше он не хотел ловить на себе взгляды. Тео был прав. Студенты других факультетов, проходя мимо, пялились на них с явным отвращением и страхом. Они смотрели косо на всех слизеринцев, но Драко вновь отличился от всех ужасной Тёмной меткой, что скрывалась и жгла его предплечье под рукавом мантии. Он чувствовал её вес, как каторжник чувствовал кандалы. Они, как и все прошлые годы обучения, начали его с Большого зала. Призрачный потолок, всегда отражавший небо, сегодня был тускло-серым и безрадостным. Рассевшись по местам, принадлежащим факультетам, студенты замерли в ожидании. Профессор Макгонагалл, выглядевшая старше и строже, поднялась со своего места. Её голос, обычно чёткий, дрогнул. — Здравствуйте, ребята. Мы рады снова видеть вас в Хогвартсе. В связи с последними событиями, мы решили продлить ваше обучение ещё на год. Мне жаль, что это произошло с вами, и что мы не смогли оградить вас от этих ужасных событий. Я рада, что вы живы, и надеюсь, что постепенно вместе мы сможем восстановиться от этих потерь. — Она слегка промокнула глаза салфеткой, и этот жест, был понятнее любых слов. — Хорошего учебного года. Приятного аппетита Но аппетита ни у кого не было. Стол Гриффиндора был полон народу, что нельзя было сказать о Слизерине. За длинным столом в зелёно-серебряных галстуках сидели лишь малость студентов. Большинство слизеринцев решили не возвращаться, и их можно было понять. У Гриффиндора тоже была своя пустота, не хватало Джорджа Уизли. Рон,Джинни и Гарри сидели, прижавшись друг к другу, словно боясь и эту опору потерять. Несмотря на то что на столе волшебным образом возникли всевозможные вкусности, есть не хотелось. Даже Рон, который обычно уплетал всё с волчьим аппетитом, просто сидел, уставясь в свой пустой бокал. Боль от настолько больших потерь вновь накрыла всех с головой в этом, когда-то таком безопасном, месте. Гарри наблюдал за Джинни. Она сидела, обхватив себя за плечи, её взгляд был пустым и устремлённым куда-то вдаль, сквозь стены замка. Он аккуратно коснулся её руки. — А где Гермиона? — тихо спросил он. Джинни не отреагировала. — Эй, Джинни, — Рон осторожно потряс сестру за руку. Его голос был хриплым. — Ты здесь? — А? Да… — она медленно перевела взгляд с Рона на Гарри, будто бы только узнала что они сидят рядом — Что-то случилось? Извини, я не расслышала. — Я спрашивал, где Гермиона, — повторил Гарри, и в его сердце сжалось от беспокойства. — Она у родителей. Должна скоро приехать, — ответила Джинни, снова погружаясь в оцепенение. — Она... она не вернула им память? — подключился к диалогу Рон, на его лице отразилась тревога. — Нет... Думаю, ещё нет, — прошептала Джинни. — Говорит, боится. Что если заклинание даст сбой, или если... если они не простят ей за то, что она их стерла. — Гарри кивнул, смотря на свои руки. Он понимал этот страх - страх причинить боль тем, кого пытаешься защитить. — Она справится — сказал Рон, но в его голосе не было привычной уверенности. Он скорее пытался убедить самого себя. — Она же Гермиона. Больше говорить было не о чем. Боль, усталость и груз воспоминаний висели между ними. Они сидели в молчании, каждый в своих навязчивых мыслях, пока профессор Макгонагалл снова не поднялась со своего места. Её голос, усиленный заклинанием, прозвучал громко и чётко, заставляя вздрогнуть даже самых рассеянных студентов. — Дорогие ученики, прежде чем вы отправитесь в свои спальни, мне нужно сообщить вам о некоторых изменениях в преподавательском составе, — объявила она, окидывая зал строгим, но сочувствующим взглядом. — К сожалению, мы потеряли многих наших наставников и друзей. Профессор Защиты от Тёмных Искусств, Кингсли Бруствер, был вынужден посвятить всё своё время обязанностям Министра Магии. Его место займёт человек, которого многие из вас знают — Аберфорт Дамблдор. По залу пронёсся удивлённый шёпот. Аберфорт? Суровый бармен из Кабаньей головы? — А курс Прорицаний, — Макгонагалл слегка поморщилась, но продолжила твёрдо, — будет вести мадам Трелони. Мы рады, что Сивилла согласилась вернуться в эти трудные времена. Она назвала ещё несколько имён, но Драко уже не слушал. Он смотрел на преподавательский стол. Ни Снейпа, ни Ремуса. Пустые места были безмолвным напоминанием о цене, которую заплатили все. — И последнее на сегодня, — голос Макгонагалл смягчился. — Этот год... этот год особенный. Для всех из нас. И я хочу предложить вам кое что, что я надеюсь, поможет нам заглянуть в будущее с большей надеждой. Сегодня вечером каждый из вас, кто захочет, может написать письмо. Письмо самому себе. Опишите в нём всё, что вы чувствуете сейчас: вашу боль, ваши надежды, ваши страхи и ваши обещания. Мы соберём эти письма, заключим их в защитные капсулы, и ровно через десять лет они будут ждать вас здесь, в Хогвартсе. Пусть это будет капсула времени из самого тёмного часа вашей жизни к свету, который я верю, непременно наступит. Покидая Большой зал, Драко невольно замедлил шаг у огромной мраморной стены, посвященная «В память о павших в Битве за Хогвартс». Его глаза скользнули по высеченным золотым буквам. Он не искал конкретных имён, но они сами бросались в глаза: Нимфадора Тонкс, Ремус Люпин, Фред Уизли... Ни с кем из них он не был близок, но горе от утраты все так же преследовало его. Коленки подкосились. Он чувствовал себя призраком на собственных похоронах, виноватым выжившим, у которого не было права даже скорбить вместе со всеми. Позже, в гостиной Гриффиндора, Гарри, Рон и Джинни сидели с пергаментом и перьями. Рон чертил что-то на листке, потом скомкал его и выбросил. — Не могу, — прошептал он. —Не знаю что писать. — Напиши Фреду, — тихо предложила Джинни. Её глаза блестели от слез. — Расскажи ему, как мы тут без него. Гарри смотрел на чистый лист. Он думал о всех, кого потерял. О Сириусе, Ремусе, Тонкс, Дамблдоре, Фреде... О Снейпе. Он обмакнул перо и начал выводить слова которые первые пришли на ум. «Если ты читаешь это и не помнишь, каково это, чувствовать боль, то ты по настоящему счастлив» Он не подписал, просто сложил пергамент, запечатал его без герба и отнес в общую корзину В подземной гостиной Слизерина, где было так пусто, что эхом отдавался каждый шорох, Драко Малфой сидел один в углу. Он долго смотрел на темную метку на своей руке, затем сжал кулак и взял перо. «Сегодня на меня снова смотрели с ненавистью, - писал он, и его почерк был резким и угловатым. - И я этого заслуживаю. Но если ты, будущий я, читаешь это, и у тебя нет этой метки, если твоя рука чиста, значит я смог что-то изменить. Значит, я не стал своим отцом». Малфой смял письмо и кинул в камин. Не успел он отойти, как огонь с жадностью впился в пергамент. Алые языки облизывали бумагу, превращая слова в пепел, те самые слова, которые он никогда не осмелился бы произнести вслух. Он наблюдал, как пламя пожирает его исповедь, и впервые за долгое время в его груди шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее облегчение. Это не было искуплением. Искупление - удел сильных, а он чувствовал себя до жути слабым. Но это был отказ. Тихий, незаметный никому, кроме него и огня. Отказ быть тем, кем его назначили без его ведома. Отказ становиться своим отцом. Когда от письма осталась лишь горстка пепла, он резко развернулся и вышел из гостиной, тяжелая дверь с глухим стуком закрылась за ним, словно отсекая его от того, что осталось в прошлом. Воздух в коридоре был прохладным и неподвижным. Здесь, когда он наконец остался один его накрыло первой, самой острой волной, желанием закурить. Глупая, отвратительная привычка, подхваченная в минуты отчаяния, въелась под кожу, стала физиологической потребностью. Когда нервы были натянуты струной. Никакие заклинания, никакая сила воли не могли ее изгнать, она была частью того, во что он превратился. Пальцы сами нашли в кармане мантии тонкую пачку и серебряную зажигалку. Механическое движение, щелчок, всполох пламени, короткая затяжка. Горький дым заполнил легкие, и какое-то подобие спокойствия, пусть и отравленного, медленно разлилось по уставшему телу. Он прислонился лбом к холодному стеклу огромного окна, глядя в темный сад. День, прожитый за эти несколько часов, пронесся перед его внутренним взором. Хогвартс Экспресс, встреча с Теодором, Большой зал, речь Макгонагалл и это письмо… Письмо, которое он написал, движимый порывом, о котором потом тут же пожалел. Письмо, в котором были и отчаяние и невысказанное признание. Но отправить его было бы равносильно самоубийству. Сжечь — единственный выход. Он снова затянулся, наблюдая, как дым смешивается с холодным дыханием ночи на стекле. Письмо обратилось в пепел, но слова, которые он так и не послал, продолжали гореть, сжигая его внутри. Они остались с ним, немой укор, вечное напоминание о выборе, которого у него на самом деле не было. Позже, в почти пустой гостиной Слизерина, царила гнетущая тишина. В камине не трещал огонь, а из тёмных углов, казалось, за ним наблюдают тени прошлого. Внезапно портрет Снейпа на стене едва заметно повернул голову. Холодные чёрные глаза на секунду встретились с взглядом Драко. Ни слова не было сказано, но в этом молчаливом взгляде было всё: упрёк, вопрос, и возможно тень понимания. Драко резко отвернулся, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Малфой обязательно обдумает все потом. Когда-нибудь потом.