Отзвук сна

Хогвартс-экспресс, свистя и выпуская клубы пара, давно разъехался по путям. Платформа в Хогсмиде опустела, и в наступающих сумерках замок на скале казался не просто школой, а гигантским стражем, хранящим молчание о пережитых ужасах. Воздух был холодным и влажным, пахнущим остывающим углем и осенней листвой. Именно в этот час тишины на пороге появилась она. Гермиона Грейнджер стояла одна, с одним небольшим чемоданом у ног. На ней не было мантии, лишь простое коричневое пальто и шарф, в который она куталась, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. В Большом зале, должно быть, уже кипела жизнь, но здесь, в прихожей, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов. Сделать первый шаг внутрь оказалось самой трудной задачей. Ноги будто вросли в каменные плиты, помнившие её бегство, её слёзы, её страх. Она помнила, как неслась по этому коридору с Поттером и Уизли. Она глубоко вздохнула, заставляя себя двинуться вперёд. Замок встретил её знакомым запахом старого камня, воска и магии, но теперь к нему примешивался едкий, неуловимый запах гари, въевшейся в самые стены. Взгляд её скользнул по стенам свежие, ещё не отполированные временем шрамы от заклятий, пятна на камнях, где магия пыталась восстановить разрушенное. Хогвартс дышал, но дышал с трудом, как тяжелораненый зверь. Она не пошла в Большой зал. Мысль о том, чтобы войти туда, под пристальные взгляды сотен людей, заставила её сжаться внутри. Вместо этого она свернула в знакомый коридор, ведущий к библиотеке. Это было её убежище, её святилище. Но и здесь война оставила свой след. Несколько стеллажей стояли пустыми, следы ожогов на полу говорили о том, что здесь бушевал огонь. Воздух пах старым пергаментом и пылью, но не уютной, а траурной. — Грейнджер? Голос заставил её вздрогнуть и резко обернуться. Из тени между стеллажами вышел Драко Малфой. Он был без мантии, в чёрном свитере, и его бледное лицо в свете факелов казалось высеченным из мрамора. В его руке он сжимал книгу в потёртом переплёте. Они замерли, глядя друг на друга, героиня войны и бывший мучитель ее и ее друзей, бывший пожиратель, оба застигнутые врасплох в этом храме тишины. Он смотрел на неё не с ненавистью и не с насмешкой. Его взгляд был усталым, почти пустым. Он увидел не «Грязнокровку» и не «Самую умную ведьму своего поколения». Он увидел то же опустошение, что носил в себе. — Я не думал, что ты вернёшься, — наконец произнёс он, и его голос был низким, без привычных язвительных ноток. — Я и сама не была уверена, — тихо ответила Гермиона. Её пальцы непроизвольно сжали край шарфа. Он кивнул, его взгляд скользнул по её лицу, задержался на тёмных кругах под глазами, которые не скрывал никакой гламурный заговор. Он видел ту же усталость, что была и у него. — Они… — он сделал паузу, подбирая слова, — твои родители? С ними всё в порядке? Гермиона почувствовала, как в горле встал ком. Этот вопрос, заданный тем, кто когда-то стоял по другую сторону баррикад, прозвучал не как издевка, а как неловкая, но искренняя попытка… что? Проявить участие? Установить перемирие? — Они… в безопасности, — выдохнула она, не в силах солгать, но и не имея сил рассказать всю правду. — Это пока всё, что имеет значение. Малфой снова кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он сам был живым доказательством того, что «безопасность» и «благополучие» это разные вещи. — Уизли и Поттер в Зале, — сказал он, больше как констатацию факта, чем как намёк, куда ей следует идти. — Кажется, Макгонагалл что-то придумала с письмами. Капсулы времени. — Спасибо, — прошептала она, хотя не была уверена, за что благодарит. За информацию? За то, что он не стал бросать колкости? За это странное, хрупкое перемирие в полумраке библиотеки? Он молча прошел мимо нее, его плечо едва не коснулось её плеча. Он не оглянулся. Гермиона осталась стоять одна, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Дрожь, что бегала по её спине, утихла. Воздух снова стал просто холодным, а не враждебным. Она наконец заставила себя пойти в гостиную Гриффиндора. Поднимаясь по лестницам, она видела следы битвы повсюду, залатанные дыры в стенах, окаменевшие обломки брони. Портреты встречали её вздохами облегчения и словами поддержки, но она лишь кивала, не в силах отвечать. Пароль вызвал у неё новую волну боли. Дверь открылась, и её встретил теплый, знакомый свет и тишина. Не та тишина, что была в библиотеке, а напряженная, наполненная невысказанным. Гарри и Рон сидели у огня. Джинни дремала, положив голову на колени Гарри. Они подняли на неё глаза, и в их взглядах было столько облегчения и любви, что у неё навернулись слезы. — Гермиона! — Рон вскочил, и его объятия были крепкими, почти болезненными. — Мы начали волноваться. — Я… задержалась, — сказала она, возвращая объятия, а затем прижимаясь к Гарри. Её тело наконец-то начало расслабляться. — Как они? — тихо спросил Гарри, когда они уселись вокруг камина. Гермиона опустила взгляд на свои руки. — Они счастливы, — её голос дрогнул. — У них есть свой дом, своя стоматологическая практика в Австралии. Они любят друг друга. У них нет дочери. Они не скучают по тому, чего не помнят. Рон сжал её руку. — Но ты же вернешь им память, да? Ты же нашла способ? — Я не знаю, Рон, — призналась она, и это было страшнее любого заклинания, которое она когда-либо произносила. — А если я ошиблюсь в ритуале? А если я сделаю что-то не так, и это их повредит? А если если они вернут память и поймут, что я украла у них годы их жизни? Что я их обманула? Простит ли меня мать за то, что я назвала её чужой женщиной? Слезы, которые она сдерживала все эти недели, наконец хлынули безудержно. Она плакала тихо, без рыданий, но её тело сотрясалось от подавленных рыданий. Гарри и Рон не говорили пустых слов утешения. Они просто были рядом. Джинни проснулась и, ничего не говоря, обняла её за плечи. Они сидели так, у огня, пока Гермиона не выплакалась. Когда она наконец вытерла лицо и подняла взгляд, она увидела на столе перед собой чистый лист пергамента и перо. — Макгонагалл велела написать письма, — объяснил Гарри. — Себе, в будущее. Гермиона взяла перо. Оно казалось невероятно тяжелым. Она смотрела на чистый лист, и в голове у неё были сотни заклинаний, теорий, планов, но не было простых, человеческих слов. Она обмакнула перо в чернила и медленно, тщательно вывела: «Если ты читаешь это и не боишься сделать неправильный выбор, потому что самый страшный выбор уже позади, значит, мы смогли всё исправить. Если твои родители знают твоё имя, значит, я нашла в себе смелость. А если нет, то прости меня. И попробуй снова». Она не стала перечитывать. Быстро сложила письмо, запечатала его и отнесла к небольшой груде аналогичных конвертов в углу. Её письмо выглядело таким же хрупким и потерянным, как и все остальные. Вернувшись к камину, она прижалась к Живоглоту, который все так же ждал ее. Огонь грел её замерзшие руки. Вокруг было тихо. Война закончилась. Но её самая трудная битва - битва с памятью, виной и страхом, только начиналась. И впервые с того дня, как она стерла себя из памяти родителей, она почувствовала, что у неё есть опора, чтобы её выдержать. ***************************** Вечер тянулся мучительно долго. Он так и не спустился на ужин. Голод был абстрактным понятием, далёким от сжавшегося в комок желудка. Вместо этого он нашёл на одном из пыльных столов забытую шахматную доску и начал расставлять фигуры. Не для игры. Просто механическое движение рук успокаивало. Он представил, как сейчас в гостиной Гриффиндора. Тёплый огонь, верные друзья, объятия, которые лечат. У Грейнджер было куда прийти. А у него? Крэбб мёртв. Гойл смотрел на него теперь с немым упрёком, виня во всём, что с ними случилось. Блейз не вернулся в Хогвартс. А Тео… Сумерки за окном сменились густой тьмой. Драко зажёг кончиком палочки несколько свечей, и их неровный свет заставил тени плясать на стенах. Он снова увидел Беллатрис, её безумный смех. Он вспомнил страх, леденящий душу страх. И он вспомнил Грейнджер, лежащую на полу в его гостиной, истязуемую заклинанием Круциатус. Его тошнило. Внезапно дверь скрипнула. Драко вздрогнул и резко обернулся, рука инстинктивно потянулась к палочке. В проеме стоял Теодор Нотт. Он выглядел не лучше Драко — бледный, уставший, в мантии, наброшенной наспех на простую рубашку. — Комната никого не нашла, кроме тебя, я полагаю? — глухо произнес Нотт, заходя внутрь. Его взгляд скользнул по шахматной доске, по свечам, по лицу Драко. В его глазах не было ни ненависти, как у других, ни подобострастия, как раньше. Только усталая горечь. Драко молча покачал головой, опуская руку с палочкой. Напряжение не уходило, оно лишь сменило форму. Нотт медленно подошел к другому концу стола, уперся руками в столешницу и долго смотрел на Драко. Тишина в комнате стала густой, давящей. — Почему, Драко? — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Почему ты тогда так поступил со мной? Драко замер, не понимая. — В ту ночь, на Бале в Малфой Меноре, — продолжил Нотт, и его глаза сверкнули. — Я предложил тебе бежать. Вместе. Взять лодку и уплыть куда глаза глядят. Помнишь? А ты посмотрел на меня, как на грязь, и сказал, что у Малфоев есть долг. — Я разве этого заслуживал? Драко почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он помнил. Помнил этот разговор, этот дикий, отчаянный взгляд Теодора. И свое собственное высокомерие, свою слепую веру в предназначение. — Теодор... — начал он, но голос сорвался. — Нет! — Нотт резко выпрямился. — Ты знал, к чему всё идет! Ты видел, что творится в твоем доме! И ты принял это. Зачем, Драко? Зачем ты принял чертову метку, Малфой? Последние слова прозвучали как плеть. Драко отшатнулся, словно от удара. Он смотрел на Теодора — на своего когда-то почти друга — и видел в нем отражение всех своих ошибок, всего своего трусливого соглашательства. — Зачем? — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Потому что я был трусом, Теодор! Потому что я боялся отца! Боялся Его! Боялся, что с матерью что-то случится! Я думал, что это сила, защита моей семьи. А оказалось, это клеймо. Пожизненное клеймо предателя и неудачника. Он не планировал этого говорить. Но слова вырвались наружу, горькие и обжигающие, как яд. Он ждал насмешки, презрения. Но Нотт лишь смотрел на него, и гнев в его глазах понемногу угасал, сменяясь чем-то тяжелым и усталым. — Мы все были трусами, — тихо произнес Теодор. — Просто ты оказался ближе всего к ним. Он больше ничего не сказал. Развернулся и вышел из комнаты, оставив Драко наедине с его признанием и с пляшущими тенями на стенах, которые теперь казались еще беспощаднее. Признание не принесло облегчения. Лишь острое, унизительное чувство стыда. И понимание, что некоторые раны, нанесенные друзьям, не заживают никогда. Мысли с невозможной силой крутились в голове, было невыносимо. Ответить на все вопросы в своей голове он не мог, или не хотел. Достав из прикроватной тумбочки зелья сна без снововидения, он выпил содержимое и лег спать. Утро застало его в той же самой комнате. С первыми лучами солнца, бледными и жидкими, пробивающимися сквозь туман над озером, он заставил себя встать. Каждая мышца ныла от неудобной позы и напряжения. Он спустился в ванную комнату для старшекурсников. Вода была ледяной, но он умылся тщательно, с почти болезненным усердием, пытаясь смыть с себя остатки ночи. В зеркале на него смотрело бледное, отчуждённое лицо с тёмными кругами под глазами. Лицо Малфоя. Лицо предателя. Лицо выжившего. Оно ничего не выражало. Он не пошёл на завтрак. Вместо этого он снова побрёл в библиотеку, как мотылёк на огонь, притягиваемый болезненным любопытством. Место, где он видел её, было пусто. Лишь пыль, кружащаяся в лучах утреннего солнца, пробивавшихся через высокие окна. Он подошёл к тому месту, где она стояла. Ничего. Никакого следа. Только его собственная тень, удлинённая и искажённая, ложилась на следы ожогов на полу. Он взял ту самую книгу по трансмогрификации, которую так и не открыл, и вышел. Коридоры начали наполняться жизнью. Младшекурсники, ещё не обременённые тяжестью прошлого года, бегали и смеялись. Они замолкали и шарахались в стороны, завидев его. Шёпот следовал за ним по пятам. Драко не обращал внимания. Он выработал для этого особую технику, смотреть сквозь людей, словно они были призраками. Он добрался до кабинета трансфигурации и остановился у двери. Занятие уже началось, доносился твёрдый голос профессора Макгонагалл. Он не стал заходить. Он просто постоял несколько мгновений, глядя на дверь, представляя, как там, внутри, сидит Грейнджер со своими друзьями. В безопасности. В кругу тех, кто её любит. Потом он развернулся и пошёл прочь. Его утро подходило к концу, а впереди был долгий день, который нужно было просто пережить. Один час за другим. Шаг за шагом. Как он это делал всё последнее время. ***************************** Камни замка, еще хранящие прохладу подземелий, мягко уступили место влажному теплу, пробивающемуся сквозь щели между плитами тротуара. Гермиона вышла после урока Трансфигурации с тяжелой головой. Теория межвидового преобразования вилась в сознании густым, нежелающим укладываться по полочкам клубком. Ей требовался воздух. Не воздух библиотеки, напоенный пылью и древними заклинаниями, а настоящий, свежий, с примесью запаха озерной воды и хвои. Ноги сами понесли ее прочь от шумных коридоров, мимо теплиц профессора Спраута, в сторону, где тропинка, протоптанная поколениями студентов, терялась в зарослях. Она шла, не глядя по сторонам, пока не почувствовала под ногами мягкость мха вместо грубости камня. И тут же ее обдало волной аромата — густого, сладкого, с горьковатой нотой, знакомой и манящей, как запах дорогого горячего шоколада из «Сладкого королевства». Она остановилась, ошеломленная. В небольшой лесной ложбине, укрытой от посторонних глаз стеной из темных елей, цвел сад. Не сад, а видение. Десятки, сотни лилий. Но не белых, не розовых, а кроваво-красных, с бархатистыми лепестками, отливавшими шоколадным, словно их окунули в растопленную темную патоку. Сердцевины их пылали почти черным, а в воздухе стоял тот самый дурманящий шоколадный дух, смешанный с пряной пыльцой. Гермиона осторожно ступила в эту чащу цвета запекшейся крови и темного какао. Она опустилась на колени на мягкую траву, не в силах отвести взгляд от этого странного, почти неестественного великолепия. Тишина здесь была иной, нежели в замке — живой, наполненной жужжанием пчел и шелестом крыльев каких-то ночных бабочек. Здесь, в этом алом и шоколадном уединении, суета Хогвартса, постоянное напряжение последних недель, даже голос Макгонагалл, повторяющий о важности концентрации, — все это отступило, стало далеким и незначительным. Мысли, наконец, упорядочились, выстроившись в четкую, безрадостную линию. Что делать дальше? После всего этого… шума. Взрывов, криков, заклинаний, предсмертных хрипов… Теперь лишь тишина. Она давит на уши, эта тишина. В ней слишком много места для мыслей. Война вроде бы закончилась. Мы победили. Она повторяла это себе как заклинание: «Мы победили. Волан-де-Морт мёртв. Мы победили». Почему же это не чувствуется победой? Не чувствуется так, как в книгах. Там в конце ликование, слёзы счастья, объятия. А здесь… пустота. Огромная, как чёрная дыра, пустота внутри. Что делать дальше? У нее всегда был план. Всегда. Сначала, она должна была учиться лучше всех. Потом, защищать Гарри. Потом, находить крестражи. Потом, просто выживать. Каждая минута была расписана, каждое действие имело цель, вес, значение. Даже когда они прятались в палатке, у меня был список дел: «Сварить похлёбку, Изучить свойства драконьей крови, Не сойти с ума». А теперь? Теперь список пуст. Цель достигнута. Великое Зло повержено. И что? Гермиона видит лица Фреда, Тонкс, Люпина, Седрика, Добби. Они погибли, чтоб она получила «шанс на жизнь». И что ей с этим шансом делать? Просто жить? Ходить на уроки зельеварения? Слушать споры о Квиддиче? Это кажется таким ничтожным, таким предательством их памяти. Она смотрела на лилию, склонившуюся к ней, словно говоря что она может поделиться своими тайнами. Лепестки были прохладными и упругими на ощупь. На мгновение ей показалось, что если бы можно было расплавить эти цветы, получился бы самый горький и самый прекрасный в мире шоколад. Горький, как правда. Прекрасный, как надежда. Проведя в этом саду неизвестно сколько времени, она с трудом заставила себя подняться. На душе стало чуть спокойнее. Путь назад показался короче. Она уже почти вышла к замку, когда ее взгляд машинально скользнул вверх, к зубчатым силуэтам башен. И сердце ее провалилось куда-то в пятки. На самом краю астрономической башни, четко вырисовывалась на фоне бледного вечернего неба высокая, худощавая фигура. Платиновые волосы, даже в сумерках были безошибочно узнаваемы. Он стоял неподвижно, лицом к темнеющему лесу и ветер трепал полы его мантии. Стоял так, как не стоят, просто любуясь видом, слишком близко к краю, слишком отрешенно. Не думая, не осознавая своих действий, Гермиона рванулась вперед. Она влетела в башню, снося на бегу какие-то швабры, и взбежала по винтовой лестнице, не чувствуя ни усталости, ни одышки. Она выскочила на площадку, и холодный ветер ударил ей в лицо. — Малфой, ты совсем? — вырвалось у нее, голос сломанный от бега и страха. — Что ты хотел сделать? Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо в сумерках было бледным, как мрамор, черты заостренными, а глаза пустыми. В них не было ни привычной злобы, ни насмешки. Только усталость. Он смотрел на нее, словно не видя, и губы его едва дрогнули. — Грейнджер, просто уйди. Его голос был тихим, без единой ноты просьбы или угрозы. Это был голос человека, у которого не осталось сил даже на вражду. Гермиона замерла на месте, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, как ее собственное дыхание сперлось в груди. Ветер свистел на вершине башни, завывая в старых камнях, и этот звук казался единственно реальным в наступившей тишине. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Этот его голос… пустой. Как выжженное поле. Он был в нем одним тоном, одной ровной линией, за которой обрывалось всё. И вдруг она поняла. Поняла, что это не поза. Не игра. Что стоящий передо мной призрак Малфоя, это не тот заносчивый мальчишка, что дразнил меня все эти годы. Это что-то сломанное. И это было страшнее любого его злого умысла. Ветер снова рванул, ледяным потоком окатив нас обоих. Гриффиндорка сделала шаг вперед, не в силах молчать. — Ты думаешь ты один? — вырвалось у нее, и голос прозвучал хрипло, почти чужим. — Ты думаешь это только твой груз так давит что нечем дышать? Гермиона сжала кулаки, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу, но не от холода. — Война. Она не выбирает, Малфой. Она не спрашивает на чьей ты стороне, удобно ли тебе, готов ли ты. Она просто приходит и ломает всех. Каждый день я просыпаюсь с камнем здесь, — Гермиона указала на грудь, — и засыпаю с ним. Каждый день я вижу этот ужас в глазах Гарри. Слышу как Рон стискивает зубы во сне. Мы все на краю, Малфой. Все. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к темнеющему лесу, будто он искал в его глубинах ответа. Но я видела, что он слушает. Напряженная линия его плеч выдавала его. — Мне тоже страшно! — крикнула она, и в голосе прорвалась вся накопленная усталость. — Понимаешь? До тошноты. Я не сплю ночами, перебирая в голове все, что может пойти не так. Все, из-за чего мы можем… мы можем умереть. И знаешь, что я в итоге понимаю? Грейнджер сделала еще шаг, сокращая дистанцию между нами до пары метров. — Что нельзя. Нельзя просто так позволить этому страху себя съесть. Нельзя позволить им отнять у нас все — не только жизнь, но и сам смысл бороться за нее. Сдаться — это значит дать им победить. Еще до того, как битва действительно закончилась. Тишина между нами снова сгустилась, но теперь она была иной — напряженной, живой. Заряженной болью, которую я, наконец, вытащила наружу. — Умирать нельзя, — прошептала я уже почти беззвучно. — Потому что если мы умрем — внутри, еще до того, как нас убьют, — то они уже победили. И тогда все это было напрасно. Он не шевелился, застыв у поручней, как статуя, в которую вселился призрак. Слова Грейнджер бились о его слух, как волны о скалу, но эта скала была источенной и хрупкой изнутри. Каждое ее слово «камень в груди», «ужас в глазах Поттера», «страшно до тошноты» было словно отголоском его собственных, никогда не высказанных вслух мыслей. Они звучали так чуждо и так знакомо одновременно, что в его пустоте начало шевелиться что-то болезненное и живое. Когда она крикнула «Мне тоже страшно», его плечо непроизвольно дрогнуло, будто от удара. Он зажмурился на секунду, пытаясь отгородиться от этой искренности, которая жгла сильнее любой насмешки. Ее шаг вперед, сокращающий дистанцию, которую он годами выстраивал между ними, заставил его напрячься. Это было страшнее, чем направленное на него заклинание. — Нельзя просто так позволить этому страху себя съесть. Губы Малфоя искривились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но настолько горькую, что она была скорее гримасой боли. — Гриффиндорский бред, — его голос прозвучал тихо и хрипло, будто он долго не пользовался им. — Красивые слова для тех, у кого есть выбор. Он, наконец, повернул к ней голову. В его пустых глазах появилась искра, не злобы, а чего-то более глубокого и усталого, горького, циничного понимания. — Ты говоришь о страхе, Грейнджер. Ты боишься умереть. — Он медленно выдохнул, и в этом выдохе слышался свист ветра в его собственной опустошенной груди. — Я же боюсь жить. У вас есть камень в груди. А у меня там давно дыра, Грейнджер. Выжженная, пустая дыра. Он посмотрел на нее, и в этот раз его взгляд был осознанным, острым. Он видел ее взлохмаченную, дрожащую, с сияющими от слез глазами. И впервые за много лет он не видел перед собой «грязьнокровку». Он видел просто человека. Такого же изможденного и загнанного в угол, как и он сам. — Ваш смысл бороться, это свет, дружба, все это — он махнул рукой показывая на окрестности Хогвартса. — А мой? Мой смысл, выжить. И тот груз, о котором ты говоришь — Он замолчал, подбирая слова. — Мой груз не давит, Грейнджер. Он тянет вниз, ко дну. И иногда кажется, что проще перестать сопротивляться и позволить воде сделать свое дело. Он отвернулся, снова глядя в темнеющий лес, но его поза была уже не такой отрешенной. В ней была дрожь. Мелкая, почти невидимая, но заметная. — Просто уйди, — повторил он, но на этот раз в его голосе не было пустоты. В нем была просьба. Отчаянная, исчерпанная просьба оставить его одного с его демонами, потому что их встреча здесь, на краю, была слишком болезненной, слишком обнажающей для них обоих. Она заглянула в ту бездну, куда он падал, и он не мог вынести этого взгляда. Еще нет. Гермиона замерла на мгновение, она видела дрожь в его плечах, ту самую, что он тщетно пытался скрыть. И поняла что сейчас никакие слова не пробьют эту стену отчаяния. Она медленно, почти машинально, шагнула назад. Затем еще один. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, отделяя их миры, которые на мгновение соприкоснулись краями бездны. Всегда насмешливый, пронеслось в голове, и перед мысленным взором встал тот мальчик: надменный, с идеально зачесанными волосами, с высокомерием в каждом взгляде. А теперь, ее взгляд скользнул по его силуэту. Потускневшая, помятая одежда, всклокоченные волосы, в которых запутался ветер. Ссутуленные плечи под невидимым грузом, который тянул его вниз, к краю. Всегда язвительный, вспомнила она его колкости, его злой, точный язык, который мог ранить больнее любого удара. А теперь, его голос тихий, безжизненный. Голос, из которого ушла не только злоба, но и сама тяга к ней. В нем осталась только усталость, просящая оставить его в покое. Она сделала последний шаг к выходу с башни, чувствуя как камень в ее собственной груди сжимается от странной, щемящей жалости. Это была не та снисходительная жалость, которую он ненавидел бы. Это было горькое понимание. Война стирала с них всех, и с героев, и с врагов яркие краски, оставляя лишь оттенки серого и выжженную пустоту. Он не монстр. Он просто сломанный мальчик. И это осознание было страшнее. Потому что монстра можно победить. А как спасти того, кто уже почти перестал бороться? Гермиона развернулась и ушла, оставив его одного в наступающих сумерках. Но тишина, что воцарилась на башне, теперь была другой. Она была наполнена эхом ее слов и его признания. И в этой тишине, возможно, осталась крошечная, почти невесомая трещина в той стене, что он возвел вокруг себя. Трещина, в которую мог пробиться хоть и слабый, но луч понимания. ***************************** Лучи осеннего солнца, цвета старой меди, пробивались сквозь высокие окна Большого зала, но не согревали его. Зал, обычно полный шума и суеты во время ужина, был погружен в непривычную, гнетущую тишину. Казалось что стены Хогвартса все еще оплакивали столь большие потери, в частности Альбуса Дамблдора. Его кресло во главе преподавательского стола стояло пустым, молчаливое напоминание о той пустоте, что образовалась в сердце школы. Студенты всех факультетов, алым и золотым гибеллином Гриффиндора, изумрудом и серебром Слизерина, бронзой и синевой Когтеврана и желтым и черным Пуффендуя сидели за своими столами, но привычного факультетского разделения почти не чувствовалось. Всех объединяла общая тревога. Шепотки были редки и приглушенны, взгляды же были скользящие, настороженные. Гарри Поттер сидел между Роном и Гермионей, безучастно ковыряя вилкой печеную картошку. Он чувствовал на себе тяжелые взгляды сочувствующие, любопытные и колючие, полные ненависти взгляды других, в основном со стола Слизерина. Смерть Дамблдора оставила его беззащитным перед слухами и обвинениями. Внезапно скрип отодвигаемого стула разрезал тишину. Поднялась профессор Минерва Макгонагалл. Ее прямая, как всегда осанка казалась сейчас особенно жесткой, словно она держалась лишь на силе воли. Лицо которое обычно было строгим, сейчас было высечено из бледного мрамора, а за стеклами очков глаза блестели слишком ярко. Она обвела зал взглядом, и под этим взглядом последние шепотки смолкли. — Студенты, — ее голос, четкий и звонкий, прозвучал, нарушая траурное молчание. — Я понимаю, что все мы переживаем тяжелейшие времена. Мы потеряли великого директора, наших преподавателей и близких друзей. Она на мгновение замолчала, сжала губы, дала этим словам повисеть в воздухе. Гермиона тихо вздохнула, а Рон уставился на свои руки. — Однако, — Макгонагалл продолжила, и в ее тоне появились знакомые всем стальные нотки, — жизнь в Хогвартсе должна продолжаться. Школа - это не только место скорби, но и место надежды, дисциплины и нормальности. В попытке вернуть и дать вам всем возможность отвлечься, я хочу объявить, что в этом году состоится финал Кубка по Квиддичу. По залу прошел не возбужденный гул, как это бывало раньше, он был скорее удивленным и растерянным. Идея спортивного праздника казалась сейчас такой чужой. Макгонагалл, не обращая внимания на реакцию, продолжила, повысив голос. — Финал пройдет между командами Гриффиндора и Слизерина. Матч назначен на следующую субботу. На этот раз реакция была более ожидаемой. За столом Гриффиндора кое-кто встрепенулся. Рон выпрямился, на его бледном лице появился румянец, он все еще был вратарем команды. За столом Слизерина зашевелились, и Гарри уловил ядовитый взгляд Драко Малфоя, который тут же отвел глаза. Сам Гарри почувствовал странное сжатие в груди. Квиддич... Последний матч, который он играл, был тот, роковой, после которого... Он не дал себе додумать. — Тренировки будут проходить по строгому графику и под наблюдением, — отчеканила Макгонагалл. Ее взгляд скользнул по столу Слизерина, а затем по Гриффиндору, словно предупреждая о любых попытках нарушить правила. — Напоминаю, что за пределами замка действует усиленное заклятие Запретного леса, а также все остальные меры безопасности. Нарушители будут наказаны с предельной строгостью. Она снова сделала паузу, и ее выражение смягчилось, но лишь на долю секунды. — Я не стану притворяться, что все как прежде. Это не так. Но именно в такие моменты важно демонстрировать стойкость духа и умение находить радость даже в темные времена. Пусть этот матч станет символом нашей решимости жить дальше. С этими словами профессор Макгонагалл села на свое место. Объявление было сделано. В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была другой, напряженной, полной невысказанных мыслей. Для кого-то матч был желанным отвлечением, для других же ненужной суетой, а для третьих, возможностью доказать свое превосходство в изменившемся мире. Гарри посмотрел на пустое кресло Дамблдора. Ему показалось невероятно горькой иронией, что финал Квиддича, событие, которое старый директор так любил, состоится без него. И Гарри понял, что для него этот матч будет не о победе Гриффиндора, а о последней, отчаянной попытке Хогвартса удержаться за те крупицы прошлого, что у них еще оставались. За ту нормальность, которая таяла с каждым днем, как последние лучи заходящего солнца на каменном полу Большого зала.