Безумие в её глазах

Постучав в дверь, Диана выждала три секунды, прежде чем войти в палату – привычка, перенятая от отца. Мать никогда не стучала, врывалась в комнату резко, будто намереваясь застать её или Дениса за чем-то запрещённым. Однажды застала: Диане было двенадцать, и она позволила Фриде, той первой, переночевать в её комнате, ведь на улице стоял мороз, почти такой же суровый, как сегодня. Она отчётливо помнила тот день и как дольше обычного оставалась в постели, ласково перебирая собачий мех. Фрида была уже не щенком – крепкой, половозрелой особью с блестящей шерстью и полными преданности глазами. Солнечные лучи сочились сквозь окошко, подсвечивая летящие пылинки; Фрида щурилась, а Диана искренне и по-детски смеялась. Появление матери, как и всегда, разрушило хрупкую идиллию. Диану уже тогда тошнило от одного её вида: высокой и тощей женщины в ярко-розовом пеньюаре поверх кружевного белья после ночи с любовником, с выжженными краской светлыми волосами, закрученными на бигуди. Ощутимым шлепком мать прогнала Фриду с постели и закурила сигарету. Диана попыталась возразить, сказать, что это её комната, на что получила вполне привычную язвительную фразу: «Твоя комната? Здесь нет ничего твоего. Вот заработаешь себе на дом – и будешь в нём правила устанавливать, а до тех пор – слушаться меня!». В наказание мать лишила её поездки к умирающей от болезни любимой бабушке в Кёльн. Диана не стала показывать слёз, но едва мать вышла, схватила куклу – такую же блондинку с глупым лицом в розовом платье – и бросила на пол. Фриде достаточно было одной команды, чтобы со злобным оскалом в клочья разорвать игрушку. Диана сама долго и методично учила её команде «Фас» и ночами с улыбкой представляла, как однажды её защитница так же вцепится в глотку матери. К её сожалению, фантазии не дано было осуществиться. Спустя полгода у матери диагностировали рак лёгких, который и стал причиной смерти в тридцать семь лет. День её смерти Диана мысленно считала одним из лучших в своей жизни, в отличие от дня убийства Агнес. Тот дался ей крайне тяжело, ведь они всерьёз планировали свадьбу, составляли списки гостей и подписывали приглашения. У Агнес был прекрасный почерк и изысканный вкус, гораздо более возвышенный, чем у Миры, ведь она приходилась дочерью учредителя крупных музеев и картинных галерей. Интеллектом и знаниями она порой опережала саму Диану: помогала подправить архитектурные чертежи для первых настоящих проектов на этапе ребрендинга «АльфаСтрой Групп», участвовала в переговорах с потенциальными клиентами и умело преподносила себя в обществе. Диана не лгала, говоря о том, что для окружающих Агнес была светом, хотя и имела свои недостатки. Работая ночами над чертежами на кухне съёмной квартиры в Париже, они с бокалом вина сплетничали о том, какую «уродливую сумку» купила в бутике их общая подруга, или о том, какой «отвратительный запах исходит от нищих». Рядом с Агнес Диане было легко и свободно. В постели они перепробовали всё, что можно и нельзя было представить: от скрытого ублажения друг друга в полной людей галерее отца Агнес до оргий в БДСМ-клубе, а после без сил засыпали под пледом в жарких объятиях. Диана жила Агнес, дышала ею и свободой, данной им молодостью, красотой и богатством родителей. Она наслаждалась каждым дюймом кожи Агнес, ароматом волос и вкусом губ. И если бы кто-то тогда сказал, что оставшуюся жизнь ей придётся провести без неё, Диана бы заявила, что это абсурд. До того самого дня их последней ссоры. Вечеринка в честь помолвки проходила, как и полагалось, в кругу «близких друзей» на роскошной вилле с приглашенной группой популярных музыкантов. Распивая шампанское с той самой подругой, купившей «уродливую сумку», Диана потеряла Агнес из виду минут на двадцать, а после нашла – в одной из комнат, полуобнажённой, на коленях у какого-то парня. Ссора возникла не на пустом месте; до неё их было предостаточно, и все об одном и том же. Будучи творческой и свободной натурой, Агнес искала вдохновение в телесности и сексуальном возбуждении. Поначалу Диана убеждала себя, что её саму возбуждало наблюдать со стороны и любоваться видом прекрасного тела Агнес в чужих руках, но по мере взросления начинала испытывать всё больше отторжения к этой «свободе». Её возлюбленная душой и телом должна была принадлежать только ей, тем более перед скорой свадьбой. Вечные измены Агнес – открытые и тайные – ранили в самое сердце. Диана часто плохо спала или вечерами запиралась в ванной, рыдая под звук включённой воды и не понимая, почему она не единственная для той, кому посвятила всю себя без остатка. На вечеринке вся её боль вышла наружу. Ссора продолжилась в машине. Агнес заявила, что не сможет смириться с ревностью и контролем, найдёт кого-то лучше, и тогда Диана нажала на газ… Спустя два года, окончательно обосновавшись в России, она встретила Владимира. Он не производил на неё того же впечатления или чувств, скорее был удобным средством от скуки. После их первого секса Диане казалось, что всё этим и закончится, пока она не стала невольной свидетельницей того, как этот мужчина проводил допрос пойманного наркодилера с целью выйти на «главу» сети. Сам, лично, хотя в этом не было необходимости. Диана приехала в управление, чтобы вернуть забытые им у неё запонки, но осталась понаблюдать. Волков не возражал. После допроса, когда хрипящего, едва живого дилера увели, они снова занялись сексом, но на этот раз всё было иначе. Раз за разом прокручивая в голове вид измученной жертвы, Диана не слезала с Волкова до тех пор, пока он сам не отшатнулся от неё. К «интересным», по мнению Дианы, вещам они перешли не сразу. Поначалу она продолжила приходить и наблюдать за допросами, которые с каждым разом становились всё изобретательнее, и лишь год спустя рамки «встреч» вышли за пределы здания управления, а жертвами стали не только задержанные, но и неугодные. Вроде журналистки, пытавшейся разузнать о внезапной кончине брата, или подчиненного Волкова, который шантажировал их видеозаписью с их сексом на рабочем столе в кабинете начальника УМВД. Ранним утром, в лесу, они собрались устроить расправу, но подчиненный оказал сопротивление и из служебного пистолета прострелил шину на красной «Камри» Дианы. Позже, когда Волков занимался уничтожением трупа, Диана отправилась в ближайшую автомастерскую заменить шину, где в грязи и машинном масле увидела бледное отражение Агнес – искажённое, уродливое, но единственное, что было у неё. Головную боль, которую она сама силой затащила в свою жизнь. Миру. Теперь уже поздно было о чём-то сожалеть. Девчонка сидела в её подвале, а Диана понятия не имела, как поступить с ней и боялась, что Мира догадается. Тёмная её сторона нашептывала извращённые способы расправы, но другая, не светлая, нет, света в ней давно уже не осталось, более прагматичная сторона напоминала о том, что, несмотря на всё, Мира помогла отцу. Тому, к кому Диана пришла сегодня с букетом белых лилий. Она заглянула внутрь: отец сидел в кресле у окна, завернувшись в больничный плед, и смотрел на заснеженный двор. Его поза, обычно прямая и уверенная, казалась сломанной, плечи опустились. В руке он держал очки, медленно проводя пальцем по дужке. Вид отца, такого уязвимого, поразил Диану острее любой физической боли. Она сделала робкий шаг, и скрип пола под её каблуком заставил его обернуться. — Diana, — его лицо осветила тёплая, но усталая улыбка. — Ich dachte, du würdest heute nicht kommen. — Ich habe versprochen, Papa. — Диана приблизилась, поставила букет в пустую вазу на тумбочке и присела на край кровати напротив. — Wie fühlst du dich? — Wie ein alter Mann, der zu nahe an den Rand kam. — Отец вздохнул и надел очки. Взгляд из-за стёкол стал проницательнее, но в нём не было осуждения, только глубокая, тихая грусть. — Der Arzt sagt, es war eine Warnung. Ein Wink des Schicksals, langsamer zu treten. Диана молча кивнула, сжимая пальцы на острых коленях. Она ненавидела эту беспомощность: его и свою перед ней. Ей хотелось уволить всех здешних врачей, нанять лучших, купить лучшее лекарство, сжечь эту жалкую клинику дотла и построить на её месте новую, сверкающую, где отца бы выходили в мгновение ока. Но даже её власть и деньги не могли влиять на естественные процессы вроде течения времени и старения. — Diana, — отец протянул руку, и Диана, после секундного замешательства, взяла её в свои. Его ладонь была прохладной и сухой на ощупь, с выступающими венами. — Ich kann nicht ruhig schlafen, wenn ich weiß, dass du hier bist. In dieser... rauen Umgebung. Nach allem, was passiert ist. — Es ist nicht so schlimm, Papa. Ich habe die Situation unter Kontrolle. — Unter Kontrolle? — Голос дрогнул, и отец замолчал, сжав её руку чуть сильнее. Диана почувствовала, как в горле встаёт ком. Она видела, как тяжело ему даётся эта речь, каждое слово требовало усилий. — Bitte. Komm zurück nach Berlin. Übernimm die Geschäfte. Lass mich... lass mich dich in Sicherheit wissen. В его глазах читалась мольба, не приказ успешного бизнесмена, а просьба старого человека, волнующегося за своего ребёнка. Диана отвела взгляд, уставившись на безупречные, белоснежные лепестки лилий. Возвращение в Берлин сейчас означало бы только одно: бегство. Как бы ни хотелось, она не могла просто оставить Волкова с поиском компромата, «АльфаСтрой Групп» с «налаженными» ею теневыми процессами, и Миру… Особенно Миру. Пока у той оставался компромат, Диана находилась в опасности где угодно, даже в Берлине. Да и внутри горело жгучее желание довести начатое до конца. Жилой комплекс на Гвардейской давно перестал быть просто проектом – его строительство превратилось в её личную и последнюю войну за влияние в городе. Строительство должно было быть закончено. Но затем Диана снова смотрела на отца: на глубокие морщины у рта, на тени под его глазами, на то, как неуверенно он держит её руку. В её жизни он, даже на расстоянии, был самой яркой путеводной звездой, той, что сейчас медленно угасала на её глазах. Из-за неё. Из-за её игр, её «особенных» увлечений и неспособности быть нормальной. Ненависть к самой себе отозвалась горьким привкусом во рту. Диана закрыла глаза, вдыхая запах лилий и больничного антисептика. Образ Миры в подвале, сломленной, униженной, приносил сладкое удовлетворение. Но он был мимолётным, а образ отца, одного, с дрожью и страхом в глазах, – нет. На ум пришло ясное, довольно прагматичное решение. — Ich werde kommen, Papa. — Произнесла она тихо, но чётко. На лице отца мелькнуло облегчение, столь сильное, что ей стало больно смотреть. — Aber nicht jetzt. — Добавила Диана, и его взгляд снова стал настороженным. — Es sind noch... einige wichtige Angelegenheiten zu regeln. Der Wiederaufbau. Verträge. Eine persönliche Sache, die ich nicht unerledigt lassen kann. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Gib mir zwei Monate. Zwei Monate, um hier alles in Ordnung zu bringen, zu übergeben und zu schließen. Ich werde das Büro in Moskau nicht schließen, es wird unter neuer Führung weiterarbeiten. Aber mein Platz... mein Platz wird dann bei dir sein. Bei der Firma. Отец долго смотрел на неё, а после тяжело вздохнул и, наконец, кивнул: — Zwei Monate, Diana. Zieh es nicht an. Ich werde warten. Jeden Tag. — Versprochen. Он улыбнулся, будто сбросил часть тяжести со своих плеч. Диана поднялась, напоследок нежно поправляя его плед. — Jetzt musst du dich ausruhen. Ich werde mich um alles kümmern und morgen wiederkommen. Она вышла из палаты, тихо закрыв за собой дверь. В пустом, стерильном коридоре мягкая улыбка исчезла с её лица, а в глазах с новой силой вспыхнул огонь решимости. Теперь у неё было ровно два месяца на завершение самого важного в жизни проекта. И Мира, и Волков, и этот проклятый город – всё должно было остаться позади. И прежде всего следовало разделаться с компроматом.

***

Дверь в подвал открылась с глухим скрипом, впуская внутрь морозный воздух и дневной свет. Диана шла первой, слыша за спиной тяжёлое дыхание Волкова. Он нёс тот самый чёрный дипломат, из которого часто доставал не бумаги, а инструменты для «убеждения». Воздух в подвале сгустился, впитав в себя запахи страха, пота и рассыпанных гранул собачьего корма. Диана нахмурилась, поймав знакомую сладковатую ноту разложения ещё не мёртвой, но сильно воспалённой кожи. Она щёлкнула выключателем фонаря. Мира не шевельнулась. Она сидела, прислонившись к трубе, в той же позе, в которой они её оставили. Голова была запрокинута, глаза закрыты, веки подрагивали в лихорадочном сне. Дыхание было поверхностным, с присвистом на вдохе. На щеке застыли дорожки высохших слёз. Правая нога со сломанной голенью неестественно вывернулась и распухла. Даже в полумраке было видно, как губы Миры потрескались и побелели. — Думал, притворяется, — хрипло пробормотал Волков, ставя дипломат на пол с глухим стуком. — Но нет, доигралась. Шок, потеря крови, обезвоживание. К утру может и коньки отбросить, если не предпринять… мер. Он расстегнул замок дипломата. Внутри, на чёрном бархате, лежали не только монтировки. Диана мельком увидела стяжки, шприц с какой-то жидкостью и компактный электрошокер с синей искрой на контактах. Волков взял его в руку, щёлкнул тумблером, и последовавший сухой разряд осветил его лицо резкими тенями. Веко Миры дрогнуло, тело инстинктивно съёжилось, но в сознание она так и не пришла. Это был всего лишь отголосок рефлекса. — Владимир, — голос Дианы прозвучал тихо, но с той металлической нотой, что заставляла замирать подчинённых на совещаниях. Волков обернулся, вопросительно вскинув густые брови: — Что, жалко её стало? Одного хорошего разряда хватит, чтобы временно привести в чувство. Она всё расскажет. — Посмотри на неё, — Диана сделала шаг вперёд, не спуская глаз с Миры. — Sie ist leer und… не в состоянии соображать. Не спорю, я бы с удовольствием посмотрела, как она мычит и извивается под током… Прекрасное зрелище, но нам нужно не это. Она присела на корточки, почти касаясь коленом грязного пола, и пристально осмотрела Миру. Та казалась безобидной, невинной, совсем как Агнес, когда болела и засыпала на её груди. Диана провела тыльной стороной ладони по горячему лбу Миры. Кожа была влажной и липкой. Проведи она ещё сутки здесь, без воды и с переломом, и главная проблема Дианы решилась бы сама собой: просто перестала бы дышать. Мысль была соблазнительной, сладкой и простой. Тёмная сторона, та, что шептала ей в коридоре «Надежды», ликовала. Диана облизнула губы. Как же ей хотелось применить электрошокер и оставить Миру гнить здесь, окончательно доказав своё превосходство! И всё же она не могла поступить так. Существование чёртового компромата не позволяло, а смерть Миры сейчас только усугубила бы положение. Нужны были не её страдания, а её способность трезво мыслить, чтобы выведать, где компромат и есть ли ещё копии, лично уничтожить их и закрыть дело, а не создать новую, ещё более опасную неопределённость. Диана резко выпрямилась. — Убери свои игрушки. Сейчас они бесполезны. — Чего? — Волков недоуменно опустил шокер. — Диан, я в таких делах… — Я знаю, в каких делах ты, — она перебила его, с каждой секундой раздражаясь сильнее от того, что ей приходилось защищать девчонку, а не быть той, кем она привыкла быть в их паре – страстным пламенем, в котором заживо сгорали жертвы. — И сейчас это не работает. Wir brauchen einen anderen Ansatz. Она должна прийти в себя, хотя бы настолько, чтобы понимать вопросы и бояться отвечать на них неправильно. — Диана повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Мы перевезём её в мою квартиру на Заречной. Там тихо, никто не узнает. По правде говоря, она терпеть не могла эту временную квартиру, в частности из-за того, что дом построили конкуренты, которых она только полгода назад вытравила из города. Но из всего доступного для съёма жилья та трёхкомнатная квартира оказалась самой «приличной», как сказала сама Диана, едва не скрипя зубами от недовольства. — Ты с ума сошла? — Волков чуть не поперхнулся. — Там соседи, консьерж… — Соседи – студенты и старухи, которые не видят дальше своего телевизора, консьержа нет. Мы завезём её ночью. — Диана говорила быстро, мысленно просчитывая детали. — Ей нужна минимальная медицинская помощь, чтобы не умерла раньше времени. Волков смотрел на неё так, будто она предлагала полететь на Луну. — И кто это будет делать? Ты? Я? У меня медсестры в УВД не числятся! — Найдём, — Диана сделала несколько шагов к стене, не глядя на него. Пусть качество работы персонала «Надежды» её не слишком-то устраивало, Мире сгодится. Тем более, что с ними можно было договориться, как с тем дежурным врачом, сообщившим Мире по телефону об «ухудшении состояния» её матери. — Не из твоей системы. Я заеду в «Надежду», переговорю с одной медсестрой. Денег ей нужно не так много, и своих секретов у неё достаточно. Будет молчать. А пока девчонка будет без сознания, Джемиля за ней присмотрит… Она снова перевела взгляд на Миру, на её сломанное, беспомощное тело. Оставлять её в своей квартире после того пожара было рискованно и излишне «милосердно» по меркам того, что Диана изначально планировала с ней сделать. Мира отделалась всего одной обожжённой рукой, в то время как она сама еще носила бинты на плече и бедре. Диана старалась утешить себя сладкими фантазиями о том, как сожжёт её заживо, когда всё закончится. Как раз перед тем, как купить билет бизнес-классом до Берлина. Ради этого она была готова пойти на временный риск. — И сколько ты планируешь играть в няньку? Задумавшись, Диана прищурилась. — Два дня, — тихо сказала она, больше себе, чем Волкову. — Два дня, чтобы привести её в чувство. А потом мы продолжим наш разговор. И она будет достаточно «жива», чтобы оценить все последствия своей лжи. Несколько секунд Волков молча смотрел то на неё, то на шокер в своей руке. Наконец, с тихим ругательством, он выключил его и швырнул обратно в дипломат. — Ладно. Ищи свою сиделку. Но если это приведёт к лишним проблемам… — Это приведёт к решению, — закончила за него Диана и вздохнула, снова бросив взгляд на Миру. — А теперь помоги мне. Надо хоть как-то подготовить её, чтобы не умерла по дороге. Das wäre ... ärgerlich.