Безумие в её глазах

Сознание возвращалось нехотя, с каждой секундой принося новую боль. Сперва это была глухая, тягучая боль в правой голени, затем – жгучая, саднящая на предплечье и плече под слоем бинтов, но самым ощутимым была тяжёлая, парализующая слабость. Веки будто слиплись. Мира застонала, и этот хриплый, чуждый звук заставил её через силу открыть глаза. Первым, что она увидела, был потолок: чужой, ровный, с лепниной по краям, точно не потолок съёмной конуры Тамары Ивановны с пятнами от протечек. И воздух пах иначе: не сыростью и тараканами, а чистотой, лекарствами и… лёгким, едва уловимым шлейфом цветочных духов. Тех самых, что она успела возненавидеть и сняла бы с производства на всех фабриках мира, если бы только имела такую возможность. В приступе паники сердце забилось чаще. Мира попыталась рвануться с места, и из горла тут же вырвался сдавленный крик. Она упала обратно на подушку, дыхание сбилось. Только теперь она ощутила цепь – не грубые наручники, а широкий, мягкий манжет на левой лодыжке, скрытый под одеялом. Цепь тянулась от него к массивной ножке кровати, а вторая, сломанная нога была перевязана и покоилась на специальном валике. Опустив взгляд, Мира увидела на себе чистую, сухую и мягкую пижаму песочного цвета. По ощущениям, волосы, свободно лежащие на плечах, тоже были чистыми; от них исходил легкий аромат фруктового шампуня. Она была пристегнута к кровати с жестким матрасом: вымытая, перевязанная и обездвиженная, как вещь, приготовленная к использованию. Осознание последнего абсолютно не радовало. Горло сжалось от бешенства, перемешанного с горечью и стыдом за собственную беспомощность. Мира огляделась. Это была незнакомая ей, просторная и светлая, но почти пустая комната. На стене напротив висел огромный телевизор с чёрным экраном, на тумбочке стоял стакан воды с трубочкой, лежали пачка салфеток и пульт. Ничего острого или тяжёлого. На дальней тумбочке стояла хрустальная ваза с пышным букетом пионов – должно быть, очередным подарком Диане от Волкова. Эти нежные цветы смотрелись здесь так же чужеродно, как и она сама. Дверь открылась без стука. Диана вошла, неся на небольшом подносе глубокую тарелку. Одетая в простые чёрные брюки и серый свитер свободного кроя, без макияжа, с небрежно забранными заколкой волосами, она казалась той «нормальной» версией себя, в которую Мира когда-то поверила. Лицо было спокойным, почти отстранённым. — Я знала, что ты проснёшься к обеду, — её голос звучал тихо, с новой, едва заметной хрипотцой, но сохранил ту же уверенность. — Температура спала. Это хорошо. Диана поставила поднос на тумбочку. В тарелке дымился прозрачный куриный бульон с кружочками моркови и тонкой лапшой. От одного этого запаха у Миры свело желудок от голода и тошноты одновременно. Диана присела на край кровати, и пружины чуть прогнулись. Мира инстинктивно отпрянула, насколько позволяла цепь. — Не дёргайся, — мягко сказала Диана, взяв ложку. — Ты обезвожена, и тебе нужны силы. Она зачерпнула ложкой немного бульона, аккуратно подула на него и поднесла к губам Миры. Движение было таким притворно-нежным, что по спине той побежали мурашки. После того, что Диана устроила в подвале, после её признания в убийстве… Мира физически не могла заставить себя принять что-либо из её рук, хотя желудок изнывал от голода вот уже несколько суток. Или сколько она находилась без сознания? — Я… сама… — прохрипела она, сжав челюсти. — Убери руку. — Твоя правая рука обожжена, левая пристёгнута. Ты прольёшь всё на себя, — парировала Диана, не опуская ложку. Её голос стал твёрже. — Не будь ребёнком, Мира, поешь. Это не яд. Мне нужно, чтобы ты была в сознании. «Нужно». Слово прозвучало как приговор: она была нужна как источник информации или как игрушка, но не как та, о ком Диана искренне хотела бы позаботиться. — Не буду, — сквозь зубы выдохнула Мира, отворачиваясь к стене. Унижение жгло сильнее, чем ожоги. Принимать пищу из её рук значило признать это рабство и сломаться ещё до того, как начнутся настоящие пытки. — Мира, послушай меня, — голос Дианы понизился до шёпота, будто она была уже на грани. — Не надо этого. Просто открой рот. Она поднесла ложку ближе, но в этот самый момент Мира забрыкалась и резко дёрнула головой. Ложка задела её щеку, тёплый бульон пролился на подушку и ворот пижамы. В воздухе повисла тишина. Диана медленно опустила ложку обратно в тарелку с тихим звоном фарфора. — Отстань от меня! Мира не понимала, какое чувство внутри неё сильнее: ярость или… страх от того, каким вдруг стал взгляд Дианы. Таким же, как и в подвале: мрачным, почти чёрным. Она взяла тарелку за край, и последовавшее за этим движение было таким быстрым, что Мира не успела даже сжаться. Фарфор с глухим стуком ударил по виску. Боль вспыхнула остро и ярко, на миг затмив ноющую боль в ноге. В ушах зазвенело. По щеке потекло что-то тёплое и липкое: то ли бульон, то ли кровь от рассечения о край тарелки. Мира ахнула, инстинктивно попытавшись прикрыть голову здоровой рукой, но услышала лишь звон цепи. На пальцах Дианы блестели капли бульона. Она опустила разбитую тарелку на поднос и поднялась с постели с выражением брезгливости и досады на лице. Такой Мира видела её в момент, когда та ударила Джемилю за плохо выглаженный пиджак. — Поздравляю, тебе удалось вывести меня из себя, как ты всегда этого хотела, — сквозь зубы прошипела Диана и по привычке нервно встряхнула волосами. — Довольна? Теперь придётся менять постельное белье и обрабатывать новую рану. Alles wegen deiner Sturheit. Оглушенная, Мира могла лишь смотреть на неё широко раскрытыми глазами. По лицу и шее сочилась кровь, перед глазами плыли тёмные пятна. Диана аккуратно вытерла руки салфеткой и подошла к комоду под телевизором. Из ящика донёсся лёгкий звон стекла. При виде шприца и ампулы с прозрачной жидкостью в её ухоженных пальцах Мира почувствовала, как её сердце забилось в такт пульсации в виске. Нет, только не это. Она с детства боялась уколов, даже дурь принимала только в виде порошка и таблеток. Диана обернулась, и игла блеснула под светом лампы. Воздух перестал поступать в лёгкие. — Нет… — из губ Миры вырвался стон. — Не надо… Нет… Она попыталась отодвинуться, прижать спину к изголовью, насколько позволяла цепь. Паника, слепая и всепоглощающая, захлестнула разум. Такое ей не виделось и в самых жутких кошмарах: шприц в руке психопатки, который мог быть наполнен чем угодном, наркотиками или каким-нибудь патогеном, заставляющим плоть гнить заживо. — Тс-с-с, — Диана приблизилась. Её движения были столь плавными и неспешными, будто она искренне наслаждалась своей властью над страхом беспомощного существа. Губы растянулись в мягкой улыбке. Одной рукой она взяла Миру за здоровое запястье – не грубо, но твёрдо. — Больно не будет, тебе станет легче. Мира зажмурилась, почувствовав холод спиртовой салфетки на внутренней стороне локтя. Тело свело судорогой. Она пыталась выдернуть руку, но сил не было, а цепь мешала движению. — Нет… — Дыши, — прошептала Диана у самого её уха. — Gleich ist es vorbei. Последовал резкий, жгучий укол. По вене пробежал холодок. Мира коротко и безнадёжно вскрикнула, отчего-то ощущая на языке химический привкус. Диана вынула иглу, прижала ватку к месту укола. Её лицо было так же близко, как когда-то в моменты после секса на влажных простынях. Тяжесть накатила мгновенно. Стены поплыли, звук голоса Дианы превратился в отдалённый гул. Тяжесть неотвратимо поглощала страх, ярость и даже боль. Мира боролась с ней, хваталась за фрагменты вроде аромата духов, тёмного пятна телевизора на стене и мыслей о мести. А потом не стало и мыслей. Только тихий гул в ушах и темнота.

***

Пробуждение было другим – медленным, как попытка всплыть со дна реки. Сначала Мира чувствовала ту же тяжесть: тела, век, мыслей. Последние были сумбурными, с обрывками сна и старых воспоминаний. Боль казалась далёкой, приглушённой. Мира открыла глаза. Тот же потолок, те же цепи, нога на валике. Другим было только сменённое постельное бельё и её одежда – не мягкая пижама, а длинная свободная рубашка из льна, отдающая запахом геля для стирки с алоэ. Тяжёлые шторы на панорамном окне комнаты были чуть приоткрыты, пропуская внутрь косые солнечные лучи. День. Похоже, прошло много часов или целые сутки? В комнате было пусто и тихо. На тумбочке стояла новая тарелка с остывшей овсяной кашей, ложкой и новый стакан воды. Мира попробовала шевельнуть рукой – цепь, сковывающая её левую руку, была пристегнута свободнее, позволяя дотянуться до тарелки и поесть самостоятельно. Если бы на то были силы, Мира бы закатила глаза. Неужели нельзя было сразу поступить так, а не устраивать сцену и разбивать о голову тарелку? Нет, нельзя. Она ведь была пленницей у самой непоследовательной женщины, которую только знала. Тот же Волков действовал куда понятнее и логичнее. Возможно, потому что принадлежал к другому типу психопатов. Для Миры в её состоянии это показалось довольно разумным объяснением. Во рту стоял тот же химический привкус, горький и противный. Мира попыталась облизать пересохшие губы языком, но тот до сих пор был ватным. Она опустила взгляд на сгиб локтя, где был приклеен маленький белый пластырь. Значит, всё это не кошмар, точнее, не кошмарный сон. Страх вернулся мгновенно, будто её окатили холодной волной. Мира простонала, и звук застрял в пересохшем горле. Здесь было даже хуже, чем в подвале. Там она могла бы просто умереть от переохлаждения или ещё чего-нибудь, и пара маньяков никогда не получили бы информации о местонахождении компромата, Вани и копий. Но Диана решила проявить «заботу», а значит, смерть не будет быстрой даже после того, как они всё узнают. К своему стыду, Мира уже не была уверена в том, что будет молчать, как упрямая партизанка. Она боялась боли. Боялась потерять вторую ногу и навсегда остаться инвалидкой, не способной позаботиться даже о себе, не то что о матери. Да и меньшая угроза могла стать последней каплей, например, иглы в руках Дианы. Та точно заметила её страх перед ними, а значит, вполне могла использовать. Мира прикрыла глаза, стараясь дышать глубже, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Что ей оставалось теперь, в условиях ещё большей беспомощности? Может, кричать, звать на помощь? Были ли вокруг люди, соседи, или они опять находились в каком-нибудь доме на отшибе? Все приходящие на ум идеи казались бесполезными и жалкими, как она сама, и спустя пару минут её охватило не бешенство, а тошнотворное отчаяние. Диана снова контролировала всё вокруг, включая её тело и сознание, могла прийти в любой момент, ударить, сделать укол или изнасиловать чем-нибудь, а у Миры не было возможности даже перевернуться на бок для удобства. Уж лучше бы в том шприце был смертельный яд… Дверь открылась так тихо, что Мира не сразу услышала, а когда услышала в страхе вздрогнула всем телом. Но, к её удивлению, вошла не Диана. Держа в руке небольшой пластиковый таз с водой и полотенце, на пороге стояла Джемиля. Её лицо, обычно выражающее покорную озабоченность, сейчас было каменным, взгляд опущен в пол. На её тоненькой фигурке, как всегда, было бесформенное платье, а на голове – простой платок. Мира облегченно выдохнула, но не нашла слов для приветствия. — Диана Германовна велела помочь умыться тебе, — Джемиля вошла, не глядя на Миру, и поставила таз на тумбу возле тарелки с кашей. Её голос был тихим и ровным, как у робота. — И посуду забрать. Мира молча, чувствуя, как горят щёки, наблюдала за тем, как она смачивает полотенце водой. Ей вдруг стало стыдно за свой собственный вид: слабый, больной и беспомощный. Ладно, Диана видела её и в грязном рабочем комбинезоне, и нарядной, и голой в любых позах, но Джемиля была свидетельницей её прежней, комфортной и почти беззаботной жизни в коттедже, а теперь – свидетельницей её полного падения и унизительной немощи. Не спрашивая разрешения, Джемиля начала протирать её лицо и шею прохладным влажным полотенцем, а затем сменила бинт на руке. От вида собственной обгоревшей кожи Миру едва не стошнило, Джемиля же оставалась беспристрастной. Её движения были быстрыми, аккуратными, без лишних прикосновений. Всё это время она молчала. Наконец Мира не сдержалась: — Джемиля… — она попыталась поймать взгляд больших карих глаз. — Она… она заставила тебя? Она тебе угрожает? Та на секунду подняла глаза, но в них не было ни ненависти, ни сочувствия, только страх и стыд, схожий по глубине с тем, что испытывала Мира. — Она велела. И я буду делать это. Пока она… не велит другого. Мира тихо вздохнула. Конечно, чего ещё следовало ожидать: Диана велела, и всё тут, точка. Никаких вопросов или сопротивления. Это было именно то восприятие мира, которое Мира никак не могла принять, поэтому и оказалась в своём… затруднительном положении. — Ты можешь… — лицо залила краска, но Мира продолжила: — Помочь мне поесть? Джемиля кивнула. Всё время, поглощая холодную овсянку, Мира старалась не думать ни о чём, кроме собственного желудка. Еда была необходима, и лучше пусть она унизится перед домработницей, чем примет помощь Дианы. Нужно было продолжать бороться, пусть даже борьба была столь мелочна. Закончив, Джемиля собрала посуду, таз и направилась к двери. — Подожди, — тихо позвала её Мира, прощаясь с последними остатками гордости. — Мама… моя мама… ты что-нибудь знаешь? Хрупкая фигурка замерла у порога, не оборачиваясь. Пауза затянулась. — Она в палате. Всё… хорошо, пока. — Наконец произнесла Джемиля так тихо, что Мира едва расслышала. И добавила, уже почти шёпотом, глядя в щель приоткрытой двери: — Не зли её. Просто… не зли. Одиночество после ухода Джемили стало каким-то давящим. Мира уставилась в потолок, пытаясь заглушить жгучий стыд и опустошённость. Взгляд скользнул по стенам, тумбочке, вазе с пионами и остановился на пульте от телевизора. Чёрная пластмассовая коробочка лежала рядом со стаканом, как будто её нарочно положили поближе. Зачем он здесь? Чтобы скрасить пленнице одиночество? Собственная мысль показалась едкой и горькой. Превозмогая боль в обожжённой руке, Мира медленно потянулась к пульту. Пальцы обхватили его скользкий корпус. Наведя пульт на чёрный экран, она нажала большую красную кнопку. Телевизор щёлкнул и замерцал. Вместо яркой картинки какого-нибудь шоу или сериала на экране возникло статичное, чёткое изображение. Сначала Мира не поняла, на что смотрит: угол комнаты, часть кровати, пятно солнечного света на паркете. Только потом она увидела свою собственную руку, лежащую на одеяле, и затылок с растрёпанными волосами. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось с такой силой, что боль отозвалась в виске. Это была камера. Она видела саму себя с угла под потолком, прямо над дверью. Изображение было беззвучным, высокого разрешения. Мира видела каждую складку на одеяле, каждую тень под своими глазами. Она осторожно подняла здоровую руку и помахала. На экране её двойник выполнил то же движение с жуткой точностью. Значит, каждое её движение, каждый стон, каждый взгляд в окно – всё это записывалось и где-то сохранялось? Или транслировалось прямо на чей-то монитор. Возможно, Диана наблюдала за ней сейчас, наслаждаясь её страхом и беспомощностью, как пересматривала те садистские видео на бордовом телефоне. По спине Миры пробежали мурашки. Она почувствовала себя лабораторной крысой в стеклянной банке. В коттедже тоже были камеры, но снаружи, а не внутри, не в спальне… Это был какой-то новый вид помешательства, паранойи или одержимости контролем. Мира выключила телевизор и закусила губу. Мысли внезапно прояснились, будто её окатили ледяной водой. Страх за безопасность Вани вырвался на первый план. Они знают о нём, рано или поздно выйдут на его гараж. Или уже вышли. Это была даже не паранойя, а признание неизбежного. Волков – начальник УМВД, у него есть доступ ко всему: камерам на дорогах, связям, базам данных. Они нашли её BMW, могли внимательно пересмотреть все записи с камер и отследить её путь до гаража или до квартиры Тамары Ивановны. Дом бы вряд ли нашли – в квартале из грязных хрущёвок камер точно не было, но с каждым днём они бы всё ближе подходили к правде. Возможно, опросить саму Тамару Ивановну или кого-то из соседей о «странной девушке», снимавшей квартиру… Даже если Ваня был осторожен, он был слабым звеном. Его отца недавно выписали из больницы после инфаркта, и если бы Волков с его людьми надавил – Ваня бы сломался. Не из страха за себя, а из-за отца. Оригиналы компромата лежали мёртвым грузом в квартире Тамары Ивановны, они не помогали Мире, лишь тянули её на дно. Пока они существуют, Диана и Волков не остановятся. Но если отдать им эти оригиналы… Если сделать вид, что это всё, что у неё было… План, хрупкий и отчаянный, начал складываться в голове. Мира не сможет выдержать пыток – это она уже понимала с ужасающей ясностью. Значит, нужно было дать им что-то до того, как они начнут ломать её по-настоящему. Отдать оригиналы. Сказать, что копий не делала, что не успела, что всё это был блеф. Пусть проверяют телефон, диски. А флешки с копиями останутся у Вани. Это даст ему время, а ей – шанс выжить. Мира зажмурилась, представляя лицо Дианы, когда та получит заветные материалы и телефон: удовлетворение, высокомерие, уверенность в своей победе. Пусть подумает, что выиграла. Пусть расслабится. А потом… Потом, когда они решат, что Мира сломлена и больше не опасна… вот тогда и начнётся настоящая игра. Снаружи, в коридоре, раздались неторопливые, уверенные шаги. Явно не Джемили. Мира судорожно вцепилась пальцами здоровой руки в край одеяла, ещё раз осмысляя свой план. Она приняла решение. И пусть страх никуда не исчез, справиться с ним стало чуть проще. Ручка двери медленно повернулась.