f1

В вашем доме есть одно незыблемое, но очень абсурдное правило, которое все соблюдают. Например, «Не смотреть на часы в присутствии почтальона» или «Никогда не покупать третий пончик в пекарне на углу». Никто не знает, в каком поколении оно было установлено, но мы все придерживаемся его. И, мне кажется, я первый, кто осмелился нарушить его. — Шарли, иди кушать, сынок! Голос маменьки звучит из соседней комнаты неожиданно: слишком рано для обеда. Но мне приходится послушно отложить книгу и повиноваться. — Сейчас же только пол-одиннадцатого, — сказал я, присаживаясь за своё место. Каждый приём пищи мы обязаны разделять всей семьёй. Отец, разумеется, отсутствовал — в это время он трудился в фирме. Маменька, как всегда, хлопотала над столом, не доверяя это дело служанкам. Я сел и сразу почувствовал неладное. На столе не было солонки. Это звучало абсурдно, но в нашем доме всё держалось на подобных абсурдах. Солонка — старая, серебряная, с отколотой ножкой — всегда занимала своё место слева от маменькиной тарелки. Правило было нерушимо: солонку не убирают со стола до конца дня. Даже если её не используют. Даже если она пуста. А сегодня её не было. — Маменька, — начал я осторожно, следя, как она разливает суп. — А где... солонка? Рука её не дрогнула, но в воздухе повисла пауза, густая, как сливки. — Она устала, Шарли, — тихо и очень серьёзно сказала мать, не глядя на меня. — Ей нужно отдохнуть в буфете. Не сегодня. Это было новое правило. Только что рождённое. И оно пугало больше, чем любое старое. За её спиной, в дверном проёме, застыла наша старшая служанка Агата. В её руках была пустая ваза для фруктов. И она смотрела на меня не с упрёком, а с жалостью. Как на того, кто уже наступил на мину, но ещё не услышал щелчка. — Почту принесут с минуты на минуту, — прохрипела она. — Шарли, забери её, пожалуйста. Маменька никогда не доверяла мне это дело, но я не стал противиться, наоборот, с восторгом и интересом подскочил с места. Почту передают прямо в руки. Мне доводилось несколько раз лицезреть, как отец, возвышаясь над пожилыми почтальонами, обращал на них свой взор, забирал газеты из их рук. А теперь настала моя очередь. Возможно, это значит, что скоро я буду достоин общаться с отцом чаще раза в день! Я выскочил в прихожую как раз в тот момент, когда в дверном глазке потемнело. Сердце забилось от странного предвкушения. Я распахнул дверь, готовый к виду согбенной фигуры в синей форме. Но на пороге стоял парень. Лет семнадцати, не больше. Русые волосы выбивались из-под кепки, на плече висела почти пустая сумка. Он улыбался простой, открытой улыбкой, которой не было места в нашем доме с его вечными паузами. — Здравствуйте. Почта для семьи Леклер, — сказал он бойко, заглядывая мне за спину с любопытством. — Вы... новенький? — спросил я, ошеломлённый. Я ждал пожилого Пьера, от которого пахло мятой и старыми газетами. — Макс, — бросил он, кивая. — Я внук мистера Гастона. Дедушка приболел, так что я на подхвате. На, держи. Он протянул мне пару конвертов. Его рука была в царапинах, будто он лазил по деревьям, а не разносил письма. Я взял почту, и наша встреча, казалось, должна была закончиться. Но он не уходил. Стоял и смотрел на меня с каким-то оценивающим интересом. — Тихий у вас тут уголок, — заметил Макс, оглядывая мрачный фасад нашего дома. — Прямо как в той сказке про спящее королевство. Все правила да запреты. У меня ёкнуло внутри. Хоть он и говорил непринуждённо, фраза, оброненная им, показалась мне подозрительной. — У всех же есть правила, разве не так? — не удержался я от вопроса, который прозвучал глупее, чем я хотел. Макс усмехнулся, и в его глазах мелькнула искорка чего-то озорного и недоброжелательного одновременно. — Конечно! Например, у нас главное — не опоздать. Кстати, — он вдруг прищурился, будто что-то вспоминая. — у меня часы встали. Не подскажешь, который час? Вопрос повис в воздухе. Обычный, бытовой. Но в моей голове вдруг пронзительно и ясно прозвучал голос отца, произносивший это самое древнее, самое первое правило, которое я запомнил ещё в детском стульчике: «Никогда, слышишь, никогда не смотри на часы, когда перед тобой почтальон». Правило про солонку было нарушено утром. Правило про часы — незыблемо. Но разве этот парень, этот Макс с его милой улыбкой, был настоящим почтальоном? Он же всего лишь помощник. Я чувствовал, как взгляд Агаты жжёт мне спину из глубины коридора. Я слышал тиканье напольных часов в гостиной. Это был вызов. Вызов всему дому, всей этой паутине абсурда. Я медленно, нарочито повернул голову и посмотрел на большие часы в прихожей. — Без пятнадцати одиннадцать, — четко сказал я, гордый своим бунтом. И встретил взгляд Макса. Его улыбка не исчезла. Она просто... застыла. Стала натянутой, как у дежурного в музее. Но глаза... в его зелёных глазах что-то случилось. Они будто вобрали в себя свет из прихожей, стали глубже и темнее. В них не было ни злости, ни удивления. Было спокойствие, почти удовлетворение. — Спасибо, — тихо сказал он. Его голос звучал уже иначе — ровнее, без мальчишеской хрипотцы. — Точно без пятнадцати. Очень... вовремя. Он кивнул мне, поправил сумку на плече и развернулся, чтобы уйти. И в этот миг я почувствовал это. Пустоту. Будто что-то лёгкое, тёплое и очень важное, что тихо сидело у меня внутри за ребром, аккуратно вынули. Как письмо из конверта. Осталась только лёгкая, странная лёгкость, граничащая с дурнотой. Я машинально поднял руку к груди, но там не было ни раны, ни даже морщинки на рубашке. Макс сделал несколько шагов по дорожке, потом обернулся и подмигнул. — Передавай привет семье, — бросил он через плечо. — И скажи, что дедушка Пьер скоро вернётся на маршрут. Ему нужно было... немного отдохнуть. Когда я закрыл дверь, опершись спиной о холодное дерево, я услышал, как в гостиной с последним, протяжным ударом замолкли напольные часы. Наступила тишина. Та самая, густая, как тьма. Но теперь она была не снаружи. Она была во мне. Я посмотрел на почту в своей руке. На верхнем конверте, адресованном отцу, чернила адреса вдруг поплыли и сложились в новую, короткую строку, которой там не было секунду назад: «В получении. 10:45. Получатель: Шарль Леклер. Предмет: душевное спокойствие. Статус: изъято за долги». А из кухни донёсся приглушённый, надтреснутый голос Агаты, обращённый к маменьке: — Забрали, мадам. Совсем. Теперь часы можно заводить.