f1

Джордж допивал вторую чашку кофе, листал ленту и как раз думал о том, что день, в общем-то, не задался с самого утра — кофе вышел горьким, молоко закончилось, а новое сообщение от менеджера напоминало о запланированной фотосессии, которую он благополучно проспал — когда в дверь позвонили. Джордж даже не успел дойти до двери, а уже почувствовал: ничего хорошего за ней нет. На пороге стоял мужчина в костюме, который сидел на нём так безупречно, словно тот в нём родился, и держал в руках кожаную папку с гербом. Джордж сразу понял, что это не доставка. — Мсьё Рассёлл? — произнёс мужчина с явным французским акцентом — Я представляю Tribunal de Première Instance. Я обязан вручить вам документ лично в руки. Речь идёт об исковом заявлении о расторжении брака. Истец — мсьё Макс Ферстаппен. Джордж взял бумагу — плотную, холодную, с гербовой печатью, от которой пальцам становилось почти больно, — и где-то на задворках сознания отметил, что пристав произнёс фамилию Макса с тем же акцентом, с каким её выговаривали комментаторы на стартовой решётке, и от этого хотелось смеяться и швырнуть папкой в стену одновременно. Пристав тем временем бубнил что-то про дату заседания, про право на адвоката, про сроки подачи встречного иска, но Джордж слышал только белый шум, как будто его голова превратилась в телевизор, показывающий помехи. — Вы меня слышите, мсьё? Вам необходимо расписаться вот здесь. — О, я вас прекрасно слышу, — голос Джорджа прозвучал до отвращения светским, почти великосветским, и он сам себе в этот момент напоминал героиню мыльной оперы за секунду до того, как она выльет бокал шампанского на платье соперницы. — Я просто пытаюсь осознать, что мой муж — простите, почти уже бывший муж, спасибо вам за эту новость — решил, что лучший способ сообщить мне о разводе после девяти лет брака — это прислать человека с папкой. Не смску. Не звонок. Не голубиной почтой, в конце концов, хотя голубиная почта была бы куда романтичнее. А вас. Пристав, надо отдать ему должное, даже бровью не повёл. Наверное, за годы службы он видел и не такое. Джордж расписался — подпись вышла такой кривой и злой, что больше напоминала росчерк молнии, — и захлопнул дверь раньше, чем мужчина успел пожелать ему хорошего дня. Он остался в прихожей, с повесткой в одной руке и телефоном в другой. И телефон, как назло, услужливо оповестил его о новой сторис Шарля — будто знал, что именно сейчас нужно добить контрольным в голову. Макс, загорелый и с улыбкой до ушей, лежал на шезлонге с каким-то коктейлем, цвет которого Джордж мог бы описать как «раздражающе-бирюзовый», а Шарль подписал это коротким, как удар под дых: «Enfin». Наконец-то. Наконец-то он отдыхает, наконец-то он счастлив, наконец-то он избавился от Джорджа и его привычки оставлять мокрые полотенца на кровати. Ну конечно. Enfin, мать его. Первая тарелка полетела в стену до того, как Джордж успел подумать, стоит ли это делать. Это была та самая тарелка, которую мать Макса подарила им на свадьбу — с синим ободком, тяжёлая, как совесть, и уродливая, как поступок Макса, — и она разлетелась с таким громким и чистым звоном, что на секунду стало почти хорошо. — На курорт! — Джордж подхватил вторую тарелку и запустил её следом. — Он на курорте с Шарлем попивает бирюзовым коктейлем, и а мне — пристава, просто пристава, как будто я не девять лет спал с ним в одной постели, а работал у него в штабе! Третья тарелка была из того сервиза, который они купили вместе в Провансе. Джордж помнил, как они спорили, брать четыре или шесть, и Макс сказал «шесть, потому что к нам будут приходить гости и мы будем устраивать ужины», и вот теперь одна из этих шести летела в стену, а гостей у них не было уже года полтора, потому что Макс вечно был на тренировках, а Джордж на нервах. — Я хочу, чтобы его шезлонг провалился! — Джордж взял чашку из-под кофе и размахнулся. — Я хочу, чтобы его коктейль оказался тёплым и с песком на дне! Я хочу, чтобы Шарль внезапно осознал, что Макс храпит, когда спит на спине, и завтракает в шесть утра, и никогда не закрывает тюбик с зубной пастой, и если Шарль этого ещё не знает, то я ему сейчас лично позвоню и расскажу, потому что пусть он тоже страдает! Чашка ударилась о стену и разбилась с глухим, неблагородным звуком — не то что тарелки. Алекс поднял трубку после третьего гудка, и Джордж, даже не поздоровавшись, выпалил: «Макс Ферстаппен — худшее, что случалось с этим княжеством, и я сейчас разношу нашу кухню, так что если ты хочешь увидеть меня до того, как меня арестуют за нарушение общественного порядка, приезжай немедленно». Алекс только вздохнул и ответил: «Я выезжаю. Постарайся не разбить ничего, что стоит дороже твоей годовой зарплаты». Джордж хмыкнул и повесил трубку. (🏮) К тому моменту, как Алекс открыл дверь своим ключом, кухня напоминала руины, а Джордж стоял посреди этого великолепия с единственным уцелевшим бокалом в руке и выражением лица, которое Алекс определил как «королева в изгнании, но корона всё ещё при ней». — Это бокал для его апельсинового сока, — сообщил Джордж, даже не оборачиваясь, и Алекс понял, что монолог уже идёт и, судя по всему, начался он задолго до его прихода. — Сто пятьдесят миллилитров каждое утро, свежевыжатого, иначе он ворчал до обеда. Ты знаешь, сколько я вымыл этот бокал за девять лет? Три тысячи двести восемьдесят пять раз, с учётом високосных годов и тех дней, когда мы ссорились и он уходил пить апельсиновый сок в кафе. И вот этот бокал уцелел, а брак — нет. Где справедливость, Алекс? Где? — Справедливость, я думаю, сейчас лежит на шезлонге в Сан-Ремо, и у неё в руке бирюзовый коктейль, — Алекс осторожно перешагнул через осколки, взял бокал из рук Джорджа и поставил его на стол. — Но если честно, этот бокал и правда уродливый. Ты никогда не говорил этого Максу? — Говорил, и не раз. Он отвечал, что у меня нет вкуса. — Ну, по крайней мере, теперь ты можешь купить себе бокалы, которые тебе нравятся. С блёстками. Или с единорогами. Джордж резко повернулся к нему, и Алекс увидел, что в его глазах плещется не слёзы, а чистое, незамутнённое, почти гоночное бешенство — то самое, которое делало его неуправляемым на трассе и совершенно невыносимым в повседневной жизни. — Я не хочу бокалы с единорогами. Я хочу, чтобы Макс Ферстаппен осознал, что он потерял, и страдал, страдал долго и мучительно, желательно где-нибудь в аэропорту, с отменённым рейсом и разряженным телефоном, и чтобы Шарль рядом с ним тоже страдал, можно не так сильно, но достаточно для симметрии. — Шарль тебе что сделал? — Он опубликовал сторис с подписью «Enfin». «Enfin», Алекс! Как будто Макс все эти годы был в заточении, как будто наш брак был тюрьмой, из которой он наконец-то вышел на свободу! — Ну, знаешь, может, он имел в виду «наконец-то отпуск». У гонщиков не так много времени на отдых, это могло быть вообще не про вас. Джордж скрестил руки на груди. — Я предпочитаю интерпретировать это как оскорбление лично мне, потому что это даёт мне право злиться на Шарля, а не только на Макса, и таким образом моя ярость распределяется более равномерно. Это называется эмоциональный менеджмент, Алекс, почитай на досуге. Алекс подавил смешок, потому что смеяться сейчас было стратегически неверно — Джордж мог запустить в него тем самым уцелевшим бокалом — но удержаться было трудно. — Ладно, дива, — сказал он примирительно. — Что ты хочешь делать? — Я хочу уйти в отрыв, — ответил Джордж, и слово «отрыв» прозвучало так, будто он объявлял о начале мировой войны. — В самый вульгарный, самый громкий клуб Монте-Карло, где музыка играет так, что у Макса случилось бы кровоизлияние в мозг, и где никто не знает, кто я такой, и всем плевать. Мы идём прямо сейчас. — Хорошо, только надень обувь, — Алекс кивнул на его ноги. — Ты всё ещё в тапочках. С кроличьими ушами... Джордж посмотрел вниз, увидел розовые уши на своих пальцах, которые Макс подарил ему на прошлое Рождество со словами «это самое смешное, что я когда-либо видел, ты обязан их носить», и скинул тапки одним движением, словно они жгли ему ступни. — Я иду в самых дорогих туфлях, которые у меня есть. В тех, которые он ненавидел, потому что они делали меня выше него. И я буду танцевать в них до утра, даже если мои ноги отвалятся. Алекс кивнул с видом человека, который давно принял свою участь и больше не пытается спорить: — Тогда я закажу такси. И, наверное, шампанское. Сразу две бутылки. — Три, — поправил Джордж, исчезая в спальне. — Одна для меня, одна для тебя, и одна для того бедного парня, которого я сегодня поцелую назло Максу. — А парень об этом знает? — Пока нет. Но он узнает. Алекс достал телефон, открыл приложение такси и подумал, что вечер обещает быть либо катастрофическим, либо легендарным, и в любом случае ему потом понадобится отдельный отпуск, чтобы это пережить.