f1

Воздух трещал от предвкушения, дорогих духов, бензина и жаждых до денег людишек. Где-то там, в отеле «де Пари», идет фондю с инвесторами, а в «Будда-Бар» уже льется шампанское рекой. Но здесь, в узкой щели между гаражом яхт-клуба и каменным парапетом, стояла последняя в Монако (а может, и во всем мире) работающая телефонная будка. Ярко-красная, как стоп-сигнал, покрытая слоями наклеек и граффити. В неё втиснулся Ландо Норрис. Почти ворвался. Дверь захлопнулась с таким звонким стуком, будто он только что разбил машину о бетонную стену. В ушах еще стоял гул двигателя и восторженный рев трибун, но под рёбром грудины колотилось что-то острое и колючее. Он швырнул в аппарат монету, набрал номер с такой силой, что палец побелел. Сигналы пошли в пустоту. Раз, два, пять… — Алло? — голос с той стороны был сонным, размытым восемью часами разницы и, возможно, снотворным. — Это я, — выдохнул Ландо, прижимая трубку к уху так, будто это спасательный круг. Пауза. На том конце слышалось шуршание простыни, мягкий вздох. — Ландо? Ты… всё в порядке? Я видел заголовки. Поздравляю с поулом. Он закрыл глаза. Его голос. Всегда как глоток прохладной воды после пятидесяти кругов под палящим солнцем. И всегда — издалека. Из другого часового пояса, теперь уже из другой жизни, где нет запаха горячей резины и вечного осадка на языке от адреналина. — Нет, — прошептал он. — Я только что разбил телефон и звоню тебе из какой-то богом забытой телефонной будки. Всё не в порядке. — Что случилось? Тебя плохо слышно. Авария? Ты травмирован? Он рассмеялся коротко, беззвучно. Травма. Если бы. — Я только что выжал из машины всё, до последней тысячной. Обогнал Макса. Обогнал Льюиса. Я на первом месте. И знаешь, что я почувствовал, когда вылез из кокпита? Он умолк, глядя сквозь грязное стекло будки на темнеющее Средиземное море. По набережной проходила пара в вечерних нарядах, смеясь. — Что? — его голос стал тише, ближе. — Пустоту, — выдавил он. — Такую оглушительную, что в ушах зазвенело. Потому что первым, кого я хотел увидеть, был ты. А тебя нет. Потому что теперь ты предпочитаешь смотреть телевизор... — Ландо, мы говорили об этом… Я больше не часть этого мира... — Я знаю! — он ударил кулаком по стеклянной стенке, и будка звякнула. — Я знаю, что ты выбрал тишину, а я — этот вечный грохот. Но когда я сегодня на последнем повороте вывернул руль… я думал не о трассе. Я думал о том, как пахнут сосны возле твоего дома в Ницце. О том, как ты смеёшься, когда я неуклюже пытаюсь приготовь кофе. О нашем прошлом. О том, как было бы прекрасно снова гонять с тобой за одну команду, хоть и ту, что так подло тебя подставила. Но я бы ушёл ради тебя, если бы не был так упёрт... На том конце долго молчали. Он слышал его дыхание. — Завтра гонка, — наконец сказала он. Голос дрогнул. — Тебе нужен отдых. — Мой отдых — это ты. Ты — моя единственная прямая, на которой нет крутых поворотов. По которой я могу ехать с закрытыми глазами. И я устал приходить на финиш первым, чтобы понять, что проиграл самую важную гонку. Он вытер ладонью запотевшее стекло. По набережной промчался смех, взрыв аплодисментов из открытого окна бара. — Что ты хочешь, Ландо? — спросил он, и в его голосе была не усталость, а нежность. И боль. Та же самая, что грызла его. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Не в паддоке, чёрт возьми. Здесь, в этой дурацкой телефонной будке. Чтобы мне не пришлось звонить тебе за восемь тысяч километров, чтобы сказать… — Он сглотнул комок в горле. — Чтобы сказать, что я без тебя — просто пилот. Да, быстрый, успешный, но пустой пилот. А с тобой — человек. Пауза растянулась. Он уже видел, как он качает головой, как его глаза наполняются той грустной мудростью, которая всегда ставила между ними стену. — Билет на последний рейс из Нью-Йорка в Ниццу стоит две тысячи четыреста долларов, — тихо сказал он. — Посадка через три часа. Ландо замер. Сердце пропустило удар, сорвалось в бешеный галоп. — Что? — Я говорю, что, если я выйду из дома прямо сейчас, то успею. А от Ниццы до Монако — двадцать минут на такси. — В его голосе появилась улыбка. Та самая, из-за которой у него перехватывало дыхание. — Если, конечно, пилот, который звонит мне из телефонной будки, всё ещё хочет, чтобы я был на его финише. Монета щелкнула, сигнализируя, что время разговора на исходе. Ландо прижал трубку еще сильнее. — Оскар, приезжай, — прошептал он. — Пожалуйста. — Тогда оторви им всем завтра задницы на трассе, — сказала он, и смех его был самым сладким звуком, который он слышал за весь год. — А я встречу тебя в паддоке. Связь прервалась. Ландо медленно опустил трубку. Он вышел из будки. Тот же воздух, тот же гул, те же огни, но всё было иным. Море пахло не солью, а обещанием. Шум города был не грохотом, а симфонией ожидания. Завтра будет гонка. Завтра будет борьба, тактика, риск. Но теперь у него был допинг, который он с удовольствием принимает, который даст ему сил в борьбе. Норрис пошёл по набережной, шаг его был легким, быстрым, абсолютно точным. Впервые за долгое время он ехал не в пустоту. А домой.