ch3m$exXx^_^

серёжа сидит — точнее, почти лежит — на кровати в гостинке. дима отошёл в ванную. моется, наверное. по крайней мере, доносился приглушённый звук льющейся воды. скучно. а скучать дмитриеву опасно — начинает бред всякий в голову лезть. сейчас не было исключением. в инсте уже давно ничего интересного, в целом телефон не радует. загон какой-то, конкретный так-то. прям по полной. загрустил, лежит с расстроенным ебальником и втыкает в потолок. хоть плюй в него. в потолок, в смысле. и дима не выходит, а он бы может и повеселил как. но моется бля долго. дмитриев знает, почему грустит. уже неделю они тут живут, а ицков редко к нему в номер заходит. по своим делам везде ездит. вроде приехали вместе в этот париж, а так и не гуляют особо. обидно, да. занятой такой, посмотрите. наверное, со стороны любому бы показалось, что серёжа обижается на полную хуйню. и что, что взрослые люди? они парочка что ли, чтобы везде и всегда вместе? парочка. может ему бы и хотелось быть парочкой? тем более здесь, в загнивающей европе. ага, загнивающая, как же. почему-то всё так сложно. незаслуженно. интересно, дима также думает? или он вообще не думает об этом? с чего серёжа взял, что тот может об этом думать? парадокс. и слишком много слова «думать», аж голова разболелась. пора прекращать эти ахинею, хаос, ад — называйте как хотите. спасение лежало в заднем кармане рюкзака. две таблеточки в зипе. скука — пагубная привычка дмитриева — посредник ещё более хуёвой аддикшн. он смотрит на них, они смотрят на него — искра, буря, открывает пакетик. он не уверен, насколько это хорошая идея, учитывая, как кай не любит, когда он при нём упоротый. ладно, сейчас у него уважительная причина — он страдает. страдает от неразделённой любви. какой кошмар. эти мысли уже на трезвую его посещают. ну это совсем ни в какие ворота. он закидывает одну. не так всё плохо. время потянулось. серёжа смотрел куда-то в сторону окна, наблюдая за птицами. их сегодня много. вороны каркают. ничего интересного. с каждой минутой энтузиазм пойти что-то поделать возрастал. но что поделаешь в этом относительно небольшом номере? он пару раз даже вставал с кровати, прохаживаясь по комнате туда-сюда. переставил какие-то вещи, убрал свои валяющиеся со вчера шмотки, но по итогу заняться больше было нечем. разочарованно он лёг обратно, зарываясь в мысли. дмитриев сквозь фоновый шум воды за стеной размышлял. о многом. в основном, о диме. он — важная фигура в серёжином сознании. особенно в изменённом. но он уже не подавленный. обида, пускай такая невесомая, просыпалась песком сквозь пальцы. теперь просто хотелось думать о нём, составлять сюжеты, образы. образы. ну естественно. серёжа представлял. долго, по его мнению, проецировал у себя в воображении всякие ситуации, вероятно не совсем такие, которые обычно свойственны друзьям но одна ему понравилась больше всех, потому что казалась реалистичной. звук на фоне позволял погрузиться целиком. ицков в ду́ше. серёжа физически не может представить его полностью обнажённым — видеть такое ему ещё не предоставлялось, а жаль. и это не может не расстраивать. приходилось создавать более знакомый облик — с полотенцем на бёдрах. не то, но лучше, чем ничего. ладно, с внешностью понятно — в детализацию он не вдавался. серёжа закрыл глаза. так было проще. дима рисуется перед ним даже как-то чересчур ярко и свежо. почти как настоящий. не нужно подробностей — ицков просто есть, и этого достаточно. глубоко под рёбрами загорелось. известное чувство. огонь за диафрагмой уходил ниже, распространяясь под кожей живота, грозясь пропалить насквозь. в больной голове дмитриева сценарий дошёл до эпоса. спектакль почти кульминировал — воображаемый дима тонкими пальчиками тянул за бегунок его джинс. серёжа в предвкушении зажмурился. громкий звук — открытие двери. сука облом. дмитриев распахнул глаза. замыленным взглядом удалось зацепить открытую ванную и стоящего неподалёку ицкова. серёжу словно щас с ног на голову перевернули — неприятное ощущение. затупил. видимо, очень сильно, потому что дима заметил. дошло это до него, только когда с ним начали разговаривать. — серёж… — он звучал расстроенно. или зло. или обидчиво. или всё сразу, хуй знает. — м? — так непринуждённо! словно всё как обычно. — очнёшься — пообщаемся, — буркнул он, проглотив половину букв. — о чём? — хороший вопрос. серёжа начал замечать, как многое из его сценария в голове совпадает с реальной жизнью — и поразительно, как он ещё эти две вещи различает. только вот эти бессмысленные — по его мнению, конечно же — диалоги не участвовали в его сюжете. дима в ответ укорительно на него посмотрел. промолчал. дмитриев наблюдал. ицков одевался за углом спальни. обидно — он упустил момент, когда тот был в точно таком же полотенце, как и в своих фантазиях. серёжа снова закрыл глаза, возобновляя просмотр лично срежиссированного кино. и всё опять хорошо, опять жжётся внутри. но уже не то. этот воображаемый дима и рядом не стоял с вполне реальным в паре метров от него. выдуманный не вызывал столько эмоций. хотелось настоящего. ведь настоящий — живой, хотя и чувствительный донельзя иногда, но такой родной и хороший. киноленту зажевало — после предыдущих выводов серёжа уже не мог сосредоточиться. он повернулся на бок — ицков лежал к нему спиной на другом краю большой кровати. раз обиделся, то почему не уходит? ну и не надо, пусть здесь остаётся. так спокойнее. — кай, — вкрадчиво обратился к нему дмитриев. ну накосячил, да. надо что-то сказать. теперь игнор. тот не обратил на него никакого внимания. серёжа легонько провёл по его шее короткими ногтями — не удержался — заставляя всё-таки обернуться. дима бы соврал, если бы сказал, что у него не пошли мурашки. он недовольно повернул к нему голову, разбрасывая по подушке свои влажные волосы. ицков хмурится. дмитриев любуется. — чё? — дима выглядел даже агрессивно, рассматривая чужие широкие зрачки. — извини, — серёжа не знал, что говорить, но чувствовал острую вину. лицом не выдавал — он глуповато улыбался, пытаясь сгладить углы. — опять «извини», — пробормотал тихо он в ответ. для ицкова всё это уже пройдено по миллиону раз, зла на него не хватает — он смирился. — нарик. последнее слово он сказал совсем-совсем тихо, чтобы было не слышно за шуршанием, пока он отворачивался. ему не хотелось, чтобы дмитриев услышал — слово, брошенное от обиды, и он имеет право. но ему уже этой драмы достаточно, сейчас было в порядке вещей продолжать быть рядом и не устраивать очередные скандалы с выяснениями отношений и прочего. просто остаётся тут, на этой несуразно огромной кровати, на краю, почти сваливаясь — показательное «подальше бы от тебя». серёжа расстроен. больше из-за несправедливости. хочется взаимности, а в ответ только что-то до мозга костей дружеское. самое жестокое — на языке вертится признание, которое говорить вслух рискованно. дмитриева как-то страшно колотит. он не боится, ему не плохо — он в какой-то мелкой дрожи, как перед совершением самого важного поступка в своей жизни. и, возможно, дима тоже хочет произнести максимально сокровенное и заветное. не знает точно — стоит ли оно того. сейчас не время явно. он зол, и это видно по всему его напряжению. ещё одно слово серёжи — он ему ёбнет. а серёжа ничего говорить не собирался — в голове созрел сомнительный план. он провёл рукой по чужой талии. ицков вжался в постель. от неожиданности и от вязкого чувства внутри, переплетённого меж всеми органами. не реагирует. дышать стало сложнее — что он хочет? серёжа молчит. руку не убирает, только слегка поглаживает большим пальцем его бок. сердце стучало в голове, руках, ногах, но только не там, где должно. он готов поклясться, что слышит, как кровь течёт по венам. скулы заалели. не реагирует. серёжа молчит. это да или нет? — убери, — сквозь зубы цедит дима. дмитриев сжал посильнее, как бы говорит «я прав». ицков чувствует, понимает, смиряется. только от этого смирения легче не стало. аварийка воет в ушах типа это уже слишком, перебор, надо заканчивать. дима подскакивает с кровати. надо на улицу. подышать. покурить. он на скорую перебирает глазами по серёже. его голубые радужки светятся смятением. больно. «извини» — в светловолосой голове. опять «извини». хлопнул дверью, да посильнее, то есть «обрати внимание: я всё понимаю, и мне страшно». дмитриев ходил по комнате. нужно что-то сделать. он вернётся? надеется. верит, что это не всё. и почему так странно? безумная идея настигает его размокший мозг. достаёт зиплок с второй таблеткой, треморными руками крошит её телефоном, стирая в порошок. на тумбочке бутылка воды недопитая димина. он отвратительно поступает, но сейчас этого не осознаёт. сейчас нужна правда. стряхивает всё в узкое горлышко, рассыпая частично. отряхнувшись, он вернул ёмкость на место. гадко. может быть, он вообще к этой воде не притронется? значит, не судьба. будь как будет. шаркает по паркету ногами, наворачивая круги, пальцы заламывает. какое-то вечное окрыление. диму любит очень — одна мысль. его надо как кислорода организму. невозможно по-другому. тянет магнитом. хочется пойти за ним, но так нельзя. шаги за стеной; время так быстро летит? ицков вместе с дымным ароматом заплыл в номер. вернулся. неизвестно, что он думает сейчас. по его движениям он лёгок, по взгляду как бетон. сука хочется его так невыносимо — серёжа в ауте и неадеквате. он пересекается с ним мимолётным касанием плеча. дима замечает стрёмную искру на чужом лице. не понимает, зачем снова пришёл, когда мог пойти к себе. что-то не давало оставить всё так, как есть. или кто-то. будто на острие ножа. стоит на лезвии, боясь упасть, страшась бездны. в горле першит. такое оглушающее молчание. ицков берёт воду, почти залпом её выпивая. серёжа пристально следил за каждым его движением. от переизбытка всего ходил по комнате, шаркая ногами. бесперебойные мысли. — прекрати, ты давишь, — сказал дима. дмитриев остановился и посмотрел. не на него, сквозь. что-то анализирует, наверное. ицкова это пугало. он сидел на краю кровати, упираясь локтями в колени и сложив голову на ладони. началось. дима чувствует — так не должно быть. картинка перед собой как-то покосилась. связь с реальностью стала глючить. хорошо и плохо сразу. — что это? — он поднимает взгляд и видит серёжино лицо рядом с собой. он не слышал, как тот подошёл. чужие руки легли на напряжённые плечи. — фен, — дмитриев внимательно изучал его мимику. он всё понимает, но дима не раздражён, даже не расстроен. его глаза говорят о другом. — зачем? — почти шёпотом произнёс он, показывая свою беззащитность, что для него было сокровенно личным. — потому что хочу тебя. и хочу, чтобы ты не боялся. диме уже не страшно. он поддаётся в этой игре серёже. насколько дмитриев был спокоен и уверен, настолько ицков нервничал и сомневался. веяло теплом и знакомым запахом. так, как обычно пахнет что-то духовно близкое. они соприкоснулись губами, и шум в голове вдруг утих. словно всё встало на свои места. серёжа жадно впивался, будто бы последняя надежда, последний шанс. зубами стукаются, облизываются, задевая холодный металл. мягкие губы дмитриева целовать хотелось долго и аккуратно, проживать каждое касание самой глубокой нежностью, которую так хотел выразить дима. что для него это важно и нужно; что желает этого всем, что есть в нём. языки щекотало от чувствительности. все ощущения выкручены в дилэй, отдаваясь эхом. поцелуй как яркая вспышка среди темноты. неиспробованное до этого чувство разлеглось в сердце, доставая до души. оно поднимало до небес и даже выше. серёжа подался вперёд, прижимая того к кровати. необычно было чувствовать под собой кого-то такого структурного, горячего и живого. дима — его жизненная необходимость. кажется, что дмитриев собрал в себе всю любовь мира, и теперь она принадлежит только ему. и всю её он отдаёт ицкову без капли жалости. если бы падала звезда, он бы желал, чтобы этот момент никогда не заканчивался. они целиком перебрались на постель, безбожно на ней кувыркаясь, меняя позиции и лапая, где только руки достанут. одежда смялась, перекручиваясь бесконечное количество раз, и всё это так не важно. серёжа оказался облокотившимся на изголовье кровати. дима словно пытался соединиться с ним. дмитриев пытается от него отлипнуть, зацикливаясь на тяжёлом дыхании и пытаясь джинсы его расстегнуть. ицков же будто бы боялся потерять контакт с его губами; боялся, что вдруг тот исчезнет, стоит ему только оторваться; боялся посмотреть ему в глаза уже после всего того, что произошло. серёжа всё же заставил его это сделать, с силой потянув за плечи. ему всё это нравилось, но тело требовало продолжения. дима мгновенно опустил взгляд. его сердцебиение слышалось за километры, лицо зарумянилось, губы блестели. ангельский облик ослеплял дмитриева. такой блять невинный и светлый. — тебе стыдно? — беззлобно спросил серёжа. — да, — немного подумав, кивнул он в ответ. — за что? — за… не знаю, нет. — хочешь закончим? — он даёт возможность уйти, зная заранее, что тот ей не воспользуется. «я прав». дима принимает всё это. он распахнут насквозь, возведён в абсолют. беспорядок внутри благородно убирает серёжа, не прося ничего взамен. это искренность. это то, что он долго искал и в итоге нашёл. — посмотри на меня, — просит дмитриев, запуская длинные пальцы в светлые шёлковые пряди, трогая лёгкий запах шампуня. невольно ицков поднимает исподлобья свои зелёные глаза. ему неловко, совсем чуть-чуть. — сядь ко мне спиной, — серёжа говорит каждое слово тихо, стараясь не спугнуть. любой вздох начеку. дима не понимает, для чего, но всё же слушается. он аккуратно развернулся, прижимаясь спиной к чужой тяжело вздымающейся груди. приторная теплота пробежала по всему телу. он вздрогнул, когда серёжины кисти поддели края лонга, пробираясь под тонкую ткань. гладил он его неспеша, вникая в его рваные подрагивания, старался все на себя перенять. намеренно задевал чувствительные соски, заставляя ицкова кашлять. его ладонь накрыла димину шею, хаотично сжимая её, чуть запрокидывая его голову себе на плечо. дима звучно вдыхал воздух сквозь зубы, прикрывая веки. вторая скользнула к пряжке ремня, со звоном расстёгивая её вместе с джинсами. ицков не мог ранее представить, чтобы его заводили одни лишь чужие руки, на которых так привлекательно бликовал чёрный лак; чужие пальцы, которые так аккуратно двигались, задевая каждый нерв внутри. серёжа сплёвывает на ладонь и достаёт член ицкова. — ты уже мокрый, — говорит дмитриев это прямо в ухо, растирая по головке выступившую смазку. — молчи блять, — прошипел он, хотя серёжа готов поклясться, что после собственных слов член в его руке ещё больше затвердел. — молчать? по-моему, тебе нравится, — дмитриев перешёл на полушёпот, проводя по всей длине ладонью, лижет ухо. диму от этих контрастов трясёт. у него перед глазами только тонкие пальцы серёжины, обхватывающие член узким кольцом. однако возбуждает тихий, и в то же время такой громкий голос, от которого всё внутри сводит. слова гулко отдаются в голове, стирая остатки сознания. поверить в это сложно. — не стесняйся, — продолжал серёжа, ускоряя темп. — представь, что мы — одно целое… он тяжело дышит, распаляя ицкова и вгоняя в это странное неведомое состояние. словно дмитриев где-то глубоко в его разуме. движения приятные, фразы ухо щекочут. внизу живота покалывает теплом, заставляя острые коленки друг к другу прижимать. дима тихо постанывает в такт серёжиной кисти, закрывая глаза, перед которыми так и так мутно было. — …я ощущаю то же, что и ты, — дмитриев всхлипывает меж словами, придавая правдивости всему, что говорит. у ицкова мозг окончательно отключается, вникая только в каждый звук, издаваемый серёжей. а они словно в транс вводили. его касания были плавными, быстрыми, лёгкими, от чего дима тихо скулил. ему на месте усидеть было непосильно — ёрзал по дмитриеву, словно пытаясь удобнее устроиться. неосознанно он это делал или нет, но серёжа не мог долго держаться: — бля как ахуенно.., — будто бы в подтверждение своим словам, он сквозь слова почти неслышно простонал. его рука сильнее сжала димин член, увеличивая скорость, на что тот выгнулся, вновь плотно проезжаясь бёдрами по чужому стояку. серёжа, словно пробуя, снова вымученно стонет. ицков вздрагивает, откидывая голову назад тому на плечо, дышит загнанно, окидывая туманным взглядом чужое лицо. дмитриев разгоняет по его стволу стекающую с головки смазку, чувствует, как член в его руке пульсирует. — нравятся мои стоны? — серёжа не спрашивал это самодовольно, но улыбка сама расползлась на лице. он даже не догадывался, как диму колошматило с этого. он приподнимает плечи, в судороге живот втягивая, почти как змея извивается. если бы ему не было так стыдно он бы попросил. — ещё… а серёжа слушается. трёт пальцем уретру, спускаясь к уздечке, в ухо жалобно мычит, увереннее воздух из лёгких выбивая. он это делает совсем не притворно, нет. наоборот. или правда его организм настолько резонирует с диминым, или его это действительно так возбуждала собственная дрочка, или всё сразу — это не имело значения. главное — ему было также пиздато как ицкову. он сам дрожит, доводя этот азарт до безумия. не движениями, а мазками дмитриев трогал второй рукой лежащее на нём тело, задирая лонгслив и невесомо царапая браслетами бархатную кожу, сжимал где попало, обводил пальцами татуировки. жар димы пылко разбегался по его груди и торсу, его можно было ощутить всеми рецепторами и каждой клеткой. он рваными стонами ассимилирует с гортанными ицкова. — да-а, дима… боже.., — заходится он в очередном. как будто это ему так классно дрочат. рукой он стал двигать резко, грубо, но всё же ритмично. — как.. как ты это делаешь, сука?.., — еле как выговаривает дима. по щекам его слёзы стекают. он гнётся весь, впиваясь ладонями в рёбра серёжи. когда, кажется, он уже был на пределе и завыл звонко, дмитриев зажал ладонью его рот. правда, это только ещё больше распаляло. ицков глаза от удовольствия закатывает, последние несколько раз в руку дмитриева толкаясь. крупно вздрагивая, дима кончает с протяжным стоном на губах, закрытых рукой. что-то большее, чем экстаз. все мышцы ныли от судорог и напряжения, но в этом был личный кайф. серёжа кончает за ним следом с разницей в несколько секунд и, сжимая своими бёдрами чужие, всхлипнул напоследок. ицков хотел было развернуться к нему для поцелуя, но дмитриев остановил его, прижав предплечьем: — подожди, — отвечая на вопросительный взгляд зелёных глаз, он продолжил, легко дёрнув за рукав. — сними. дима повинуется, скидывая с себя и так задранный верх. — теперь повернись, — разрешает серёжа. он разворачивается к нему, садясь на чужие бёдра. что дмитриев от него хочет? а он приблизился к его торсу, слизывая капли спермы. в ответ на это ицков звучно выдохнул, вновь заводясь от тёплого языка снизу и такого самозабвенного серёжиного выражения глаз. выглядело это донельзя пошло. — что между нами? — вдруг спрашивает дима, держась руками за плечи дмитриева. прямо в душу смотрит. серёжа, не задумываясь, отвечает: — любовь.