лишь бы

Зима в Португалии — ветренная, кусающая щёки колючими порывами, и пахнущая океанической солью. Тёмные Машины кудри разлетаются, лезут в лицо, и кажется это всё настоящей свободой. La liberté, сказала бы Милен, будь она рядом. «This is a real freedom», говорит Ханна, снимая Зайцеву на фоне океана. Женщина она южная, видная, не стеснённая рамками холодных российских зим. С Машей они быстро нашли множество точек соприкосновения, и расстаться в одной стране не смогли, выбрав для совместного путешествия новую. На запястье Маши — золотой браслет с небольшим медальном с выгравированной буквой «М». Всем спрашивающим говорит, что означает, конечно, её имя, и лишь одна она знает, что на самом деле. «М» — означает «моя». «М» — хранит у сердца Милен. Небольшое напоминание в любой точке мира: она всегда рядом. Иногда он блестит слезой тусклого жёлтого света, когда Маша, обнимая за бёдра другую женщину, обращает на браслет внимание. Тогда вдруг на долю мгновения становится совестно. Те карие, умудрённые загадками, глаза вспыхивают в сознании, и после мир обретает совершенно другие краски. Она никогда не говорит о Милен вслух, но присутствие третьего, не представленного гостя ощущается почти интуитивно. — О ком ты думаешь? — спрашивает Ханна, сидя напротив Маши в уличном кафе. — О тебе, — с небольшой задержкой отвечает Маша, улыбаясь довольной сытой кошкой. Они пьют какао с ромом, согреваясь на людной улочке праздными разговорами. Кажется, даже неизвестные безликие прохожие знают, что это ложь. Ханна оголяет красивые крупные зубы широкой улыбкой, принимая всё за чистую монету. Может быть, все творческие люди такие — создающие новые миры, чтобы не подпустить в свой родной. Бесконечный искусный пазл, закручивающийся по правилам золотого сечения. Ханне нравится ощущение этой некоторой недоступности, которая не требует громких слов, но обещает буйство чувств и красок, которые останутся послевкусием ещё на долгое время. — Мне тут в reels попалось одно видео с концерта французской певицы, — Ханна находит эту публикацию и показывает Зайцевой. — Так красиво и необычно. — Ворон шикарный, — почти отстранено говорит Маша, рассматривая Милен, поющую о Тристане. — Знаю, кто она, да, — такая холодность могла бы считаться как нечто большее, но Ханна не обращает внимания. Ей просто необычно увидеть эту рыжую француженку в своей подборке. — Интересная женщина. Она как народное достояние Франции, — с усмешкой говорит Ханна, отложив телефон. Сердце Маши тоскливо сжимается. — Ты была на её концерте? Вроде, она приезжала в Россию. — Да, была, — односложно отвечает Маша и отводит взгляд. Порывом мгновения она пишет Милен, что скучает. Знает, что женщина ответит далеко не сразу. Неожиданно телефон, перевёрнутый экраном вниз, вибрирует входящими сообщениями. «скучаешь в компании другой женщины?», пишет Милен, беззлобно усмехаясь над Мари. «tu me manque aussi, ma chérie», добавляет она и тяжко вздыхает. На рабочем столе стоит рамка с фотографией, где Зайцева целует её в щёку на фоне ночного города. Вскользь просматривая переписку с Милен уже ночью, Маша бросает взгляд на уже спящую Ханну. Красивую, обнажённую в тусклом свете уличного освещения, и такую совершенно чужую. Зайцева точно решает, что сразу после Португалии полетит в Париж любым рейсом. Лишь бы оказаться в объятиях родных рук, увенчанных созвездиями веснушек. Маше снится бескрайний золотой лес и Милен, сидящая на коленях перед оленёнком и говорящая с ним о чем-то своём. За завтраком Маша с Ханной смеются, пересматривают фотографии и пьют крепкий кофе. Маша пробует свежие булочки, но совершенно не хочет есть. Делает это скорее машинально, чтобы ощутить вкус нового дня и загадать на будущее. Сообщает, что после полетит в Париж, а у Ханны — о, как жаль, — уже не получится составить компанию. Сердце трепещет ожиданием, обливаясь горячим эфиром коктейля Беллини, и становится так чарующе спокойно. Солнце яркое, но не ослепляющее, ветер несильный и почти тёплый, а взгляд напротив — безмятежный и мягкий. Определённо, Португалия обезоруживающе прекрасна, Маша вернётся сюда. Надеется, что в компании Милен, с которой они уже обсуждали возможный совместный отпуск. Это до сих пор кажется каким-то бесконечным сном, медикаментозной комой, и не хочется, чтобы всё оказалось конечным. Хоть, всё-таки, нет ничего более постоянного, чем временное.

* * *

Голые деревья, тусклое тучное небо и тёмная волнующаяся Сена — Париж абсолютно прекрасен в любое время года. Маша вспоминает песенку о том, что у природы нет плохой погоды, смотря в окно такси. Морально её не хватило на перемещения общественным транспортом наперевес с чемоданом и крупной дамской сумкой. Женщина скрывает счастливую улыбку, прикрывая глаза, и полнится сладким ощущением совсем скорой встречи. В промозглом городе любви ей как никогда тепло. С Милен в последний раз они виделись между концертами в сентябре, а после — слишком редко списывались из-за работы, от чего в Маше нарастало то странное, почти необъятное ощущение пустоты. Будто из мира стерли то, о чём помнит она одна. «я буду через пятнадцать минут», пишет Маша и ждёт, когда загорятся синим галочки в правом нижнем углу. Кончики пальцев прошивает солнечной энергией, когда всплывают три точки, сообщающие о скором ответе. «жду тебя, моя сладкая», проявляется короткая строка, пробуждающая в солнечном сплетении цветущие маковые поля. «забронирую на вечер столик в твоём любимом месте», дополняет она, зная, что Мари к тому времени ужасно проголодается. А Маша, такая обезоруживающе нежная и горящая тысячью лун рядом с Милен, будет счастлива провести с женщиной время в любой точке этого зимнего мира. Ей несколько грустно, что отпуск проще выкроить в этот период, а хотелось бы вновь посмотреть на Европу в богатстве летних убранств. Может быть, размышляет она, озадачиться написанием новой песни и снять клип на маленьких улочках Парижа, сохранить эту атмосферу в творчестве и оставить себе возможность возвращаться в любимые места даже через экран. Это кажется такой простой идеей, но от того и более желанной в воплощении. Маша бы загадала падающей звезде этот маленький план, но небо нещадно заволочено серой плёнкой. — Рассказывай, как погуляла, — расслабленно устроившись в кресле рядом с Мари начинает Милен. Она — в домашнем образе из широкой белой рубашки и лёгких брюк в чёрно-белую клетку, а у Зайцевой от этого почему-то перехватывает дыхание. Как олениха перед львицей. — Новая компаньонка нагнала скуку? — А Вы ревнуете, мадам? — с лёгким прищуром втыкает шпильку Маша. — Вот ещё, — Милен чуть морщит нос и взмахивает кистью, украшенной крупными кольцами. В Маше вдруг вспыхивает искра азарта, но она решает не разыгрывать этот огонь. — Всего лишь праздный интерес. — Хорошо, дорогая. Я решила съездить в Абу-Даби, посмотреть пустыню, узнать что-то новое, — неспешно рассказывает Маша. — Познакомилась с Ханной, она мне показала местные красоты, тихие кафе и одни из самых роскошных закатов, — она не скажет сейчас, что самые красивые — те, что отражаются во взгляде Милен. Потому что это тот факт, который читается между строк. — А после вдруг родилась идея уехать в Португалию. Я всего лишь увидела публикацию оттуда у знакомой, представляешь, и купила билеты. Ханна — легка на подъём, я решила, почему бы и нет. В Португалии тоже невозможно хорошо, я точно туда вернусь и, может быть, даже не раз. — За тобой грех не улететь куда-нибудь, — Милен лёгким касанием заправляет кудрявые локоны за ушко Мари, ловя её пылкий взгляд. — Я рада, что ты хорошо провела это время, мне очень понравились твои фотографии. Действительно, пустыни — как другой мир, словно море, но только сухое, — она мягко улыбается. — И я очень рада, что ты приехала ко мне, — после этих слов Зайцева прикрывает глаза и целует чужие пальцы, спокойно выдыхая. Шумный рой размышлений в голове в одно мгновение утихает. Маше интересен Париж лишь тот, в котором её ждёт Милен. Без неё весь блеск Елисейских полей станет просто бессмысленной горсткой звёздной пыли. Они перемещаются из гостиной в кухню, из кухни — в другую комнату, обсуждают, что нового происходит в их жизнях и в миру. Милен изучает привезённые Машей презенты, пытается выговорить по-русски слово «гостинец», запинаясь примерно по середине. Такая мелочь напоминает о том, что женщина — человек, а не французская революция в людском облике. Такая мирская. В какой-то момент Маше кажется, что собственный английский подходит к концу, почти ровняясь с французским, знание которого пока ещё не вышло на достаточный уровень. В некоторых местах хватает лишь прикосновений и взглядов — долгих, ласковых, искромётных, и это почти как общение на внеземном уровне. Та ступень настоящей близости, которую можно искать бесконечно долго, но найти лишь когда оставляется всё на волю течения судеб. При упоминании Ханны, что-то в Милен на мгновение сжимается, и потом разглаживается обратно. Она предпочитает не врать себе, поэтому старается не обращать внимания на это ощущение. Точно знает, что Зайцевой позволит и простит абсолютно всё, лишь бы той было хорошо. Даже если с другими. В какой-то мере судит по себе и понимает чужую сторону. Вдохновение — дары душ других людей. Когда Зайцева исчезает в сборах на ужин, Милен замечает её блокнот, где женщина записывает разные слова и фразы, значение которых хотела бы узнать или сохранить для использования в разговорах. Она пролистывает до свободного места, пишет «tu fais sourire mon âme» и рисует небольшое сердечко. Кладёт блокнот на место и, будто ничего не сделала, находит Мари, чтобы продолжить рассуждения о возможном клипе в городе любви. За ужином в приглушённом свете тихого ресторана бокалы полнятся вином, слова становятся тише и горячее, а внутри всё сгорает под натиском рамок приличия. — Над пустыней такое чистое небо, — говорит Маша, водя пальцами по руке Милен. — Я видела, кажется, все звёзды, и каждой из них была ты, — она признаётся во всём сокровенном, не говоря ничего прямо. Фармер томно улыбается, подперев голову кулаком и вздыхает. — Ты так романтична, Мари, — произносит Милен, заправив за ухо локон волос. — Ужасно романтична. Мне так нравится это в тебе, моя дорогая, — звуки её голоса плавно переливаются в воздухе, подобно морской воде на мелкой гальке. У Маши не получается говорить так мягко на неродных языках. — Будто в тебе этого нет, — Зайцева легко усмехается, делая глоток воды. — Ханна тоже говорила, что я très romantique. — Есть, конечно, но я не могу оценить в полной мере. Со стороны всегда видней, — Милен пропускает упоминание другой, медленно переводит тему разговора и вспоминает свою давнюю поездку в Индию, что было для неё открытием окна в неизведанный уголок. «Ханна ей говорила», проносится в мыслях Фармер и она отводит взгляд от Мари, обращая внимание на блестящий город за окном. Полнокровный, величественный, выверенный по линейке. Милен не знает точно, любит ли она Париж по-настоящему, но любит его комфорт для неё. «А Вы ревнуете, мадам?», второй стрелой пролетает озвученный ранее вопрос, и Милен вдруг задумывается над этим. Не совсем серьёзно, но уже достаточно, чтобы это стало темой для личного рассуждения. Ревность — порок, отбирающий душевную энергию. Милен не взращивает и не культивирует в себе греховность, но, признаётся она, такова людская сущность. Проживать и понимать то, что кажется больше самого тебя — спасение, которое находит не каждый. Женщина не станет вдаваться в сущность своего отношения к новой знакомой Мари, но погрузится в себя. Что Зайцева значит для неё на самом деле? Она просто есть, как рассветы и закаты, как реки и моря, как поющие птицы на тонких веточках. Существует во всей этой суетливой свободе. Отчего-то лишь Мари хочется называть своей и хранить как бесценный бриллиант поближе к сердцу. Милен готова расписаться в том, что не знает себя до конца, и признать, что не может дать некоторых ответов даже мысленно. — Ты такая красивая, когда задумываешься, — медовый голос Зайцевой золотыми нитями прошивает сознание. Она подаётся чуть вперёд, сверкает взглядом, и Милен выныривает из сумрака навстречу своей Путеводной. — Я почти схожу с ума. — Поехали домой, Мари, — Фармер произносит это достаточно тихо, но твёрдо, не оставляя возможности на размышления. Зайцева встаёт слишком резко, вызывая приглушённую усмешку у женщины. Некоторые вопросы могут быть без ответов, лишь бы они оставались положительными.

* * *

За закрытыми дверями становится по-настоящему свободно. Маша подходит к Милен, вальяжно устроившейся на диване, и садится к ней на колени, чтобы быть ближе. Лицом к лицу. Распущенные рыжие волосы растекаются огнём по плечам, а в выражении лица читается вызов. Милен обводит ладонями чужие сильные бёдра, скрытые тканью тёмных брюк, глубоко дышит и заставляет Мари прижаться ближе. Зайцеву безбожно ведёт от женщины больше, чем от вина. — Remember, — держа Мари за подбородок одной рукой говорит Милен. Заставляет смотреть в глаза, неотрывно, без возможности возразить. Маша наклоняется ближе, теряя остатки благоразумия, выжигает каждую букву на полотне сознания. — You're mine, — шепчет она на ухо Зайцевой. Маша никому не позволяет брать контроль над собой, а уж тем более — пришпоривать как неугомонную кобылу. От Милен примет всё, подчинится её повелительному тону, пускающему змеи молний по всему телу. «Yes, I'm yours. I'm only yours», Маша прикрывает глаза и, задерживая дыхание, прикусывает губу. Почти стонет от этих мурлычущих звуков, связывающих руки по запястьям. Что угодно, лишь бы оставаться в этом облаке дымчато-пряного аромата. Что угодно — лишь бы не заканчивалось. — Я хочу, чтобы ты сходила с ума, — Милен обводит пальцами овал чужого лица, обжигает дыханием губы, не позволяя Мари податься ближе. Кажется, это плеть и успокоение одновременно. Маша ёрзает на коленях, когда лёгкие поцелуи касаются шеи, дышит рвано, когда медленно расстёгивается её рубашка, и готова суматошно просить больше, когда ловкие пальцы проскальзывают вниз. Под безмолвным предложением Милен, Зайцева разворачивается и ложится на диван. У Фармер холодные руки, из-за которых Мари, всегда стойкая и собранная, скулит неприкаянной сукой. Они — слишком одетые, слишком горячие, слишком голодные. Слишком. Мари под Милен бьётся раненой птицей, подаётся бёдрами ближе, до крика, и отчаянно желает всего сразу. Фармер наблюдает за своим творением, снова запоминает каждый вздох, изменения в лице и распахнутые навстречу губы, которые целует в самый последний момент. Доводит Мари до святого безумия. Стоны замирают в солнечном сплетении, разрываются за рёбрами, и Зайцева выгибается, чуть раздвинув ноги. Вплетается пальцами в пушистые рыжие волосы, притягивая женщину, дарит ей всю себя. Прикусывает чужую губу, Милен шумно вздыхает, ловя пальцами утихающее подрагивание нежного тела. «Ты проказница, Мари», произносит женщина, смотря в затуманенные глаза Зайцевой, и ласково улыбается. Густой карамельно-рыжий свет пахнет январём и сигаретами, и Маша хотела бы задохнуться в нём и улечься под сердцем Милен. В темноте кухни Фармер курит в открытое окно, слушает затихающий город, что, кажется, находится совсем далеко от её мира. Мари, одетая в одну рубашку и хищную улыбку, подкрадывается к ней босой дикой кошкой и обнимает со спины, от чего женщина легко вздрагивает и усмехается. — Ты же замёрзнешь, — и целует Милен в шею, плечи, забирает её сигарету, чтобы та прощально вздохнула оранжевым огоньком меж её губ. — Мне нравится холод, — прикрыв глаза говорит Фармер, покачиваясь в такт с Мари, у которой в голове играет неизвестная старая песня. — И я знаю, что ты меня согреешь, — она чуть оборачивается и почти невесомо целует Зайцеву. — Я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо, — мягко произносит Мари, и это слаще любых громких слов, какие Милен слышала не раз и не до конца в них верила. Зайцевой доверяет полностью. Мари встаёт на колени как перед богиней, а Милен считает женщину ангелом. Быть может, много веков назад они были вместе в той сумасшедшей, смертоносной любви, чтобы теперь теплиться на кончиках пальцев и целовать друг друга солнечными лучами и искрами падающих звёзд. Лишь бы знать, что они рядом. Однажды зима закончится, сменятся пейзажи, и Маша возьмёт Милен за руку, чтобы пойти в весну вместе.