Lean on

      Как бы сильно не развивались технологии, сколько бы стараний высокотехнологичные корпорации не приложили к производству своих камер, и сколько бы Николас Ван не просадил денег на самую последнюю модель, даже навороченный, только вышедший iPhone 6S не в состоянии передать и половины того, что парень видит своими глазами. Чтобы хотя бы попытаться описать, что из себя представляет музыкальный фестиваль, нужно задействовать все органы чувств, и даже если и так – в мире еще не изобрели достаточно красочных слов. В воздухе витает запах отработавшей пиротехники, дымовых шашек и жженой травы и сильная смесь парфюма десятков тысяч людей. Глаза начинает приятно покалывать от буйства красок вокруг, как будто картинку присыпали глиттером и конфетти. И именно здесь – между сценами, когда отовсюду звучат разные мелодии, – он чувствует себя самым счастливым, когда все тело обволакивает музыка и свобода. Кажется, что завтрашнего дня не существует, не существовало ничего и до этого момента, как будто вся жизнь прошла в тумане бытовых обязательств и бесполезной гонки за благами цивилизации, когда на самом деле нет ничего ценнее, чем быть в окружении единомышленников – тех, кого тоже не волнует то, что будет завтра.       От смеси неизвестных желтых таблеток с веселым смайликом и наспех скрученных косяков в слизистой происходит настоящий армагеддон, как будто в рот напихали несколько сотен игл, что проникают в глотку при каждой попытке вдохнуть. Ощущения малоприятные, но за моменты особенного кайфа, когда музыку, кажется, можно потрогать подушечками пальцев, нужно платить, так же как платить за бутылку простой фильтрованной воды – порядка двухсот мексиканских песо. Стоять в километровой очереди в одиночку в подобном состоянии совсем нелегко, а потому Ван прикрывает глаза, позволяя себе чувствовать только пробирающиеся к нему мелодии в слепых попытках отключить все остальное; все неприятное и все то, что сейчас совсем не кстати.       Неожиданный толчок откуда-то сбоку ощущается в несколько раз сильнее, чем простое столкновение плечами, что полностью ожидаемо, когда вокруг тебя такое огромное количество людей. Едва успевая разлепить глаза, Николас вытягивает руки вперед, чтобы смягчить неожиданное падение на себя третьего лица, а тот, кажется, нисколько не собирается помогать ему: обмякает в чужих руках моментально, будто заранее знал, что его словят.       — Эй! Прием? Алло? — первое, что говорит Исян, когда некий незнакомец с длинными черными волосами так удобно устраивается в чужих вынужденных объятиях. — Ты в норме, парень?       В ответ – тишина. В мгновение Николасу становится страшно, жив ли вообще неожиданно прилетевший в него человек, а потому он старается пройтись руками по его спине – тот дышит, но до крайней степени поверхностно, а все тело покрыто липким потом до такой степени, что ладони тайваньца прилипают к нему. Кроме поверхностного дыхания и нечленораздельного мычания на незнакомом языке иных признаков жизни парень не проявляет, а Вану не нужно быть врачом, чтобы понять, что кое-кто серьезно переборщил с увеселительными таблетками, и если бросить персонажа на произвол судьбы, то рано или поздно он либо так и окочурится, либо задохнется в собственной рвоте. Ну уж нет.       — Простите! Извините! У меня тут... Ситуация сложилась! Еще раз извините! — Старательно расталкивая недовольных, Николас надеется на определенное понимание от людей, что, вероятно, стоят в этой проклятой очереди чуть ли не час, но волочить за собой тело не так уж и просто, а сама ситуация повисшего на нем парня должна внести конкретику и без объяснений, и он только лишь надеется не получить по лицу за свою попытку помочь тому, чье имя он даже не знает.       С горем пополам и с серьезными финансовыми потерями выбравшись из-под навеса с водой, Николас с особенным старанием прижимает к себе безымянного пассажира, что отлично обвил его шею своими руками, то и дело пытаясь откашляться. Собственное горло тоже дерет страшно, а вода в руках прямо таки просит опустошить всю бутылку залпом, но для начала нужно разобраться с неожиданно упавшей на него проблемой.       — Давай, дружище, сядь как-нибудь.       Прислонить чужое тело к раскрашенной технической будке из рифленой стали кажется зверством, а потому некто тут же начинает шипеть, ощутив оголенной кожей спины разогретый металл. Из хорошего: он даже раскрывает глаза, пусть и ненадолго.       Добрых пол-литра воды уходит лишь на то, чтобы полить бедолагу, будто комнатный цветок, а тот, как птенец, попутно раскрывает рот и пытается собрать капли живительной жидкости, что была ему так необходима. Еще какое-то время после импровизированного душа незнакомец по-собачьи крутит головой и тянется за брошенными рядом бутылками воды, но промахивается и от этого складывается пополам и остается лежать так дальше. Николас берет бутылку для себя, а затем еще раз бросает взгляд на развернувшуюся картину эпохи возрождения: юный парень в ярко-оранжевой майке с мокрой банданой на голове самым ненатуральным образом сложился как телефон-раскладушка из нулевых и выставил руку вперед, и даже в таком положении между его пальцами и пластиковой тарой осталось несколько сантиметров.       Бедолага.       Ван открывает еще одну бутылку и вставляет ее между пальцами парня, и действует это словно меч короля Артура, потому что тот вдруг – будто от магического воздействия – оживает, выпрямляется и принимается жадно глотать воду.       Теперь, когда незнакомец скорее жив, чем мертв, Николас позволяет и себе расслабиться и прижаться спиной к металлу; будка обжигает кожу, но привыкнуть к этому можно, особенно когда по горлу стекает не менее желанная вода. Сам того не планируя, Ван нашел поразительной красоты место: здесь вся площадка как на ладони – на горизонте вечереет, а потому небо потихоньку окрашивается с безоблачного голубого оттенка в нежно-розовый, а вокруг солнечного диска, кажется, даже собирается яркое гало; ослепительные дымовые шашки фиолетовых и рыжеватых оттенков едва окрашенным дымом поднимаются все выше; артист на сцене за диджейским пультом раскачивает толпу, и отсюда можно даже видеть, как многотысячное столпотворение двигается под общим ритмом битов и мелодий.       — Таки! Боже, куда ты ушел? Ты перепугал меня! — Неожиданная корейская речь заставляет Николаса вздрогнуть и пропустить пару ударов сердца – ей-богу, уж где он не рассчитывал услышать язык своего студенчества, так это на музыкальном фестивале в Мексике.       Неожиданно высокий и худой парень с круглым лицом и большими глазами поначалу осматривает притащенного Николасом парня на наличие видимых повреждений, а затем продолжает бубнить себе что-то под нос и даже предпринимает первую попытку поднять едва живого бедолагу.       — Лучше не стоит... — как-то особенно неуверенно мямлит Николас, будто пробуя на вкус давно забытый язык.       Его слепая попытка помочь оказывается успешно проигнорирована, а внезапно появившийся человек прикладывает больше силы и еще раз пытается поднять крепко сидящего парня. Тот сотрясается в рвотном позыве в первый раз, но сдерживается, хотя Николас знает наверняка, что силы его на повторное сдерживание не хватит, а потому предостерегает уже увереннее:       — Не надо, а то...       А почему именно «не надо» незнакомец, видимо, решил объяснить сам, ведь едва его ступни с чужим жалким подобием помощи касаются земли, организм решает больше не сдерживаться, и все токсины вместе с выпитой водой сразу оказываются снаружи. Нерадивый помощник поначалу чуть было не кидает своего друга к чертовой матери, а затем решает придержать его на расстоянии вытянутых рук, дабы все радости жизни стекали где-то между ними. Николас успевает отползти с горем пополам, только и приговаривая:       — Я же говорил, что это ты зря.       Круглолицый недовольно выдыхает, едва рвота заканчивается на текущий момент, и так называемый Таки снова тянется к воде. Своими большими глазами безымянный парень осматривается по сторонам и на каком-то ломанном английском обращается к Исяну:       — Не могли бы вы немного подвинуться?       Николас пожимает плечами, мол, «Ничего такого» и действительно отъезжает чуть дальше по длине будки. Ожидаемо трезвый парень усаживает своего не такого уж трезвого приятеля чуть поодаль от отходов жизнедеятельности, а тот все еще со странным мучением тянется к воде, будто последний выживший в пустынях Сахары. Тот, который трезвый, сначала старается зашипеть на бедолагу, но в конце концов сдается и опять с помощью такого себе английского уточняет:       — Это ваша вода?       — Можешь брать, — Николас отвечает на своем полузабытом корейском, но даже так незнакомец удивленно раскрывает глаза и глуповато склоняет голову, будто ему показалось, отчего Ван и решает его добить: — Я в любом случае покупал для твоего друга. Он неожиданно налетел на меня в очереди, пришлось не дать ему двинуть кони.       — Оу... Мне жаль, — отвечает тот, а интонация до того безучастная, что между строк читается: «Если честно, мне плевать, но я скажу из вежливости»; Исян едва сдерживает смешок. — То есть можно взять, да? — спрашивает он, а сам уже взялся за бутылку и даже открыл ее, поэтому у Николаса в голове рождается вопрос: зачем вообще нужно было спрашивать?       Парень всучивает бутылку в руки Таки, а затем выпрямляется и тоже прислоняется спиной к металлическим листам, недовольно зашипев от температуры. Он утыкается в телефон, хмурится и, кажется, совсем не рад здесь находиться, а Николас, напротив, позволяет себе полностью расслабиться и чуть покачивает головой в такт музыке со сцены. Еще парочка минут, и он будет готов оказаться прямо в самом эпицентре толпы, чтобы двигаться в том же ритме, что и все остальные.       — Прошу прощения, — снова начинает этот недовольный человек. — Сколько я вам должен за воду? Около четырехсот песо, так ведь?       — Забей, — отмахивается Николас, а тот морщится, будто Ван сказал что-то смертельно грубое, поэтому приходится добавить: — На фестивалях все люди братья, понимаешь?       — Ну, да... Да, наверное да, — как-то особенно смущенно кивает он, а затем проверяет Таки на работу дыхательной системы и снова обмякает на вертикальной поверхности будки, правда ненадолго, потому что вскоре снова начинает: — Надеюсь, не прозвучит как-то грубо, но откуда ты, если не секрет?       — Тайвань, — Исян старается ответить максимально приветливо и даже улыбается, когда делает предположение корней этого вопроса. — Акцент, да?       — Да, если честно, то да. — Тот старается скрыть белозубую улыбку и увернуться от пристального взгляда на себе.       — Как тебя зовут?       Вопрос остается висеть в воздухе, потому как Таки вдруг снова содрогается в порыве последнего сдерживания, и к моменту, когда счет начинает идти на доли секунды, Исян едва успевает проговорить:       — Лучше встань!       Едва безымянный кореец успевает вскочить со своего места, Ван чуть надавливает на голову Таки, чтобы тот отправил в бесконечное и вечное ошибки своей молодости на землю в очередной раз. Тот, который трезвый, путает пальцы в темно-коричневых волосах и расхаживает из стороны в сторону особенно тревожно, наблюдая за тем, как Николас позволяет своему кармическому кресту сначала как следует проблеваться, а затем сует ему недопитую бутылку воды.       — Ты можешь сесть здесь, если что, — тайванец кивает на чистое и свободное пространство близь себя.       — Да, м-гм, вероятно и правда могу, — бубнит себе под нос трезвенник и все равно садится метром поодаль.       — Меня Николас зовут, кстати. — Исян протягивает руку для рукопожатия, пока собеседник глупо пялится на жест приветствия, будто бы его имя – какая-то тайна за семью печатями, и потому Ван решает помочь: — Это Таки, да? А тебя как зовут?       — М-гм, Ыйджу, — с особенной неохотой отвечает тот и с таким же нежеланием отвечает на рукопожатие, будто у Николаса ножи из ладони торчат, и он боится свои белые рученьки поцарапать.       — «М-гм» – это тоже часть имени? — иронизирует Исян и даже улыбается для пущего эффекта, но собеседник все равно лупит на него свои большие глаза как на виновника. — Шутка, если что, м-гм Ыйджу. Будем знакомы.       Со всех сторон звучат громкие высокие синты, разные ритмы сливаются в единую мелодию, а автотюненные голоса вокалистов будто разговаривают друг с другом. Повсюду снуют люди в ярких одеждах – они переходят от сцены к сцене, громко смеются, общаются, и в воздухе висит свобода и беззаботность. Николас старается сильно не рассматривать Ыйджу, особенно когда тот так усиленно прячется от его взгляда: он подгибает ноги под себя, воровато осматривается по сторонам и то и дело проверяет мирно спящего Таки, что того и гляди начнет посапывать. Когда их взгляды все же пересекаются лишь на мгновение, кореец в ту же секунду отводит голову в сторону, как будто это случайность, и быстро лепечет:       — Я, если честно, совсем не фанат такой музыки.       — А какой музыки ты фанат?       — М-гм, что-нибудь спокойное с гитарными переборами и чистым вокалом, в духе Radiohead или Pink Floyd.       — Тогда, м-гм, давай в следующий раз встретимся на фестивале, где м-гм, будут играть, м-гм Radiohead. — Если честно, Николас уже откровенно издевается, но все же не жалеет даже тогда, когда шуточно, пусть и с обидой, получает в предплечье кулаком от Ыйджу, пока тот старается скрыть улыбку. — И тебе совсем тут не нравится? Не Radiohead, да?       — Нет, в этом... Что-то есть, — Ыйджу отвечает уклончиво, а во фразе между букв прописано: «Если не врать, то полная хрень». — Но если бы не Таки, я бы сюда не приехал, конечно.       Николас указывает себе за спину на мирно сопящего парня, которому, кажется, нисколько не мешает ни шумная музыка, ни толпы людей вокруг, ни пекло на улице; он спит себе и в ус не дует.       — По-моему, твой энтузиаст уже пятый сон видит.       — Видимо, да, перестарался. — Улыбка у корейца и правда очень красивая, глаза превращаются в полумесяц, а лицо становится таким ярким и открытым. — А ты один приехал? Без друзей?       — Ага, — коротко отвечает Ван, и все внимание его занимают чужое улыбающееся лицо и громкая музыка на фоне. — Я обычно предпочитаю знакомиться с людьми на самом фестивале, это не так уж и сложно, когда вокруг столько единомышленников.       Ыйджу неоднозначно кивает из стороны в сторону. А время идет, и небо все больше окрашивается – буйство ярко-рыжих, желтовато-оранжевых и розоватых оттенков на небе. На закате сильнее виден и дым от жженой травы и пиротехники, зависший над зрителями. Организаторы включают гирлянды и дополнительное освещение, подсвечивается разноцветными пестрыми лампочками и сцена, тогда атмосфера становится по-особенному волшебной. С этого ракурса видно даже то, как работники сцены загружают в пушки конфетти и глиттер, подготавливаясь к следующему выступающему, и когда люди неровной змейкой стекают к сцене, становится понятно, что впереди главные звезды, пропустить выступления которых никак нельзя.       — Хочешь, докажу тебе, что интересно может быть не только выступление Radiohead?       — И как же ты собрался это доказать? — Ыйджу смотрит с недоверием, когда Николас поднимается со своего насиженного места, и глупо лупит глазами в момент того, как тайванец протягивает раскрытую ладонь.       — Пошли со мной. Я готов на любые деньги поспорить, что тебе понравится, — говорит Исян, посматривая, как кореец мечется между предложением нового знакомого и своим мирно спящим другом, а потому приходится добавить: — Таки, кажется, не уйдет никуда еще несколько часов. Пошли?       — Хорошо, пошли, — сдается парень и принимает чужую раскрытую ладонь, опирается на помощь и встает на ноги.       Он идет вперед, уверенно продвигаясь между людьми, что стоят в одиночку или небольшими компаниями намеренно поодаль от сцены, но чем ближе они оказываются, тем меньше становится свободных коридоров для дальнейшего пути. Крепко обхватив чужую ладонь, Николас надеется только лишь не потерять Ыйджу, а тот медлит и с растерянным видом рассматривает все, что находится вокруг него, будто фотографирует глазами, так, чтобы не забыть и позже вернуться к снимкам и напомнить себе. Вместе с приближением усиливается и музыка, басами отдается в теле, словно бы внутренности начинают двигаться в такт, якобы в мире не существует больше ничего, кроме сменяющих друг друга песен.       Когда вокруг в хаотичном танце двигаются несколько тысяч тел, Николас искренне улыбается и чувствует себя самым счастливым. Он поднимает их сцепленные руки к небу по команде артиста на сцене и на мгновение застывает на месте, всматриваясь в то, как яркий свет софитов и стробоскопов блеском отражается в больших темных глазах едва знакомого ему парня. На самом деле все эти фестивали существуют как трибьют свободе, как музыкальное сопровождение для момента полной беззаботности – завтрашнего дня не существует, – когда десятки тысяч людей оставляют свои проблемы за воротами входа и отдаются моменту, где важно лишь то, что происходит здесь и сейчас. Никаких условностей и последствий, никаких бытовых проблем и волнений.       Когда солнечный свет окончательно скрывается за горизонтом, остается лишь искусственное сценическое освещение, что едва ли позволяет рассмотреть что-то дальше собственного носа. Вероятно, в этом и смысл, ведь когда зеленый стробоскоп проходится едва выше макушки Ыйджу, он на мгновение освещает его круглое лицо, что по-настоящему ярко светится неподдельным счастьем, и, кажется, Николас не соврал, когда с уверенностью заявлял, что парню понравится. Шумная музыка, вокруг толпа, что двигается в такт мелодии, и заряженные пушки с конфетти, что вот-вот выстрелят.       Пожалуй, кореец виноват сам, что именно сейчас решил остановиться и поймал на себе чужой внимательный взгляд. Возможно, это был его зеленый сигнал, когда он так удобно оказался напротив и сократил расстояние между ними до пугающих значений, и теперь Исян ищет в больших глазах напротив что-то, что могло бы его остановить – протест или несогласие, – но видит только лишь то, как взгляд Ыйджу скользит по его лицу, перебегает с глаз на губы, и теперь уже точно ждать нечего. Он сокращает оставшиеся сантиметры рывком, так быстро, что Ыйджу почти удивленно выдыхает, и прикусывает его губы в явном нетерпении. Не позволяя своим рукам коснуться едва знакомого парня, Ван все равно двигается ближе и подстраивается, льнет, не смея расцепить поцелуй. Тогда же с шумом выстреливают конфетти, блестящими листочками падая на толпу, что довольно гудит будто где-то вдалеке; и вся многотысячная толпа, и группа на сцене, и все это имеет совсем не так много значения, как физически чувствовать человека рядом с собой. А потому он смущается и чуть было не отшатывается назад, когда чувствует сильный толчок в грудь. Николас делает шаг назад и видит, как руки Ыйджу опускаются по швам – он все еще улыбается, губы его налились цветом от трения, но продолжать он явно не намерен, да и к тому же говорит:       — В следующий раз на концерте Radiohead.       Он стоит на месте еще несколько мгновений, словно позволяет себя запомнить: отпечатать картинкой в голове свои большие глаза, круглое лицо и стройное телосложение, мысленно сделать фотографию себя в голове Николаса – остаться в его памяти именно таким счастливым. Затем просто уходит – разворачивается на месте и скрывается в толпе, а через пару мгновений и вовсе смешивается с многотысячным столпотворением так умело, что Исяну не удается выцепить даже его макушку.       Все же Николас остается на месте. А музыка все еще играет. Задержавшиеся в воздухе конфетти все еще парят в воздухе и медленно спускаются ему на голову. И, кажется, отныне и впредь Николас Ван посетит каждый концерт Radiohead, лишь бы встретить Ыйджу вновь.