Скорость _ ведущая к тебе.

Рассвет встретил их на подъездной аллее особняка. Чонгук вёл машину — медленно, аккуратно, потому что Чимин сидел рядом, прижимая руку к боку. На заднем сиденье Юнги молча смотрел в окно.Въехав за ворота, Чонгук выключил двигатель, и тишина стала оглушающей. — Они будут злиться, — тихо сказал Чимин, не глядя на него. — Пусть, — ответил Чонгук, сжимая руль. — Лишь бы ты был жив и в безопасности. Они вошли в дом, и первое, что увидели — освещённую гостиную и две фигуры, вскочившие с дивана.Мать Чимина — бледная, с красными глазами, в домашнем халате, накинутом наспех. Отец Чонгука — в рубашке с закатанными рукавами, его лицо было суровым, но в глазах плескался неприкрытый ужас. — Где вы были?! — голос матери сорвался на крик. — Мы вам звонили! Чонгук не отвечал, ты, — она перевела взгляд на сына, — отключил телефон! Что случилось? Почему вы в крови?! Отец Чонгука шагнул вперёд, его взгляд скользнул по забинтованной руке Чимина, по ссадине на его лбу, по разбитым кулакам Юнги. — Вы опять во что-то вляпались, — его голос был низким, с трудом сдерживаемым. — Я же просил... я же просил вас быть осторожнее! — Папа, — начал Чонгук, но Чимин перебил его, сделав шаг вперёд. — Нет. Я сам скажу. Он посмотрел на мать. — Мам. Помнишь Минхека? Моего бывшего? Мать замерла. Её лицо побледнело ещё сильнее. — Он приехал в город. Выследил меня. Хотел увезти силой во Флориду. Сегодня он... он пытался меня похитить. В гостиной повисла звенящая тишина. — Что? — голос матери был едва слышен. — Он нанял людей. Пытался вывезти на машине. Я... я вывернул руль. Мы перевернулись. Чонгук и Юнги нашли меня. Вытащили. А этого... — Чимин запнулся, — этого парня забрала полиция. Он замолчал.Мать смотрела на него. В её глазах сменялись эмоции — шок, страх, гнев. А потом гнев взял верх. — Ты! — она шагнула к нему, и Чонгук инстинктивно встал между ними. — Ты мог погибнуть! Почему ты ничего не сказал?! — Потому что я не хотел, чтобы вы волновались, — тихо ответил Чимин, отстраняя Чонгука. — Потому что я думал, что справлюсь сам. Потому что... потому что привык всё решать один. — А мы? — голос отца Чонгука прозвучал неожиданно мягко. — Мы для тебя кто, Чимин? Чужие люди? Чимин поднял на него взгляд. В глазах господина Кима не было гнева. Была боль. — Мы семья, — сказал он, делая шаг вперёд. — Или ты ещё не понял? С того дня, как ты приехал,  ты стал мне не просто пасынком. Ты стал моим сыном. Он подошёл и обнял Чимина. — Почему ты нам не сказал? Почему не попросил помощи? Мы бы... мы бы всё сделали. Мы бы защитили тебя. Чимин стоял, не двигаясь. А потом его руки поднялись и обняли отчима в ответ. Его плечи затряслись от нахлынувших, сдерживаемых  эмоций. — Простите, — прошептал он. — Я... я не привык, что кто-то может быть на моей стороне. Я думал, что справлюсь сам. Как всегда. Мать, наблюдавшая за этой сценой, вдруг осела на диван, закрыв лицо руками. Её плечи вздрагивали. — Я... я опять накричала на тебя, — её голос был глухим, полным слез. — Вместо того чтобы обнять... я опять накричала. Прости меня, Чимин. Прости, что я такая... такая невыносимая. Я просто боюсь. Боюсь тебя потерять. Каждый раз, когда ты уходишь, я думаю... что не увижу тебя снова. Чимин подошёл к ней, опустился на корточки и взял её руки в свои. — Мам. Я жив. Я здесь. И я никуда не денусь, — он поднял её лицо, заглядывая в глаза. — Но ты тоже должна кое-что понять. Я вырос. Я не маленький мальчик, которого нужно прятать от мира. И у меня есть те, кто всегда будет рядом. Чонгук. Юнги. — Он кивнул в сторону отчима. — Господин Чон. Мы — одна семья. И вместе мы справимся с чем угодно. Но для этого нужно доверять друг другу. Мать посмотрела на него, и по её щекам текли слёзы. А потом она обняла его — осторожно, боясь причинить боль, но крепко, по-матерински. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Так сильно, что иногда это превращается в злость. Прости меня. — Я знаю, мам. И я тебя люблю. Отец Чонгука подошёл к Юнги, который всё это время стоял в стороне, прислонившись к стене, и протянул руку. — Спасибо тебе, — сказал он просто. — За то, что спас Чимина. Юнги пожал его руку. — Они бы и сами справились, — сказал он. — Но я рад, что был рядом.    Чимин поднялся в свою комнату, чувствуя, как каждая мышца протестует после переворота. Но боль была не главное. Главное было то, что он жив. Что они все живы. Что дома, наконец, стало тихо и спокойно.Он зашёл в ванную, включил воду и долго стоял под тёплыми струями, смывая кровь, грязь и страх прошедшей ночи. Вода стекала по его телу, унося с собой остатки адреналина и напряжение. Он смотрел на свои синяки, на ссадины на коленях — и чувствовал странное облегчение. Это были шрамы, но шрамы, напоминающие о том, что он выжил. Когда он вышел из душа, закутанный в мягкий халат, в доме пахло чем-то сладким и знакомым. Он улыбнулся, несмотря на боль. Мама готовила его любимые блинчики с клубникой и шоколадом. Внизу, на кухне же, мать Чимина колдовала над тестом, стараясь не плакать. Её руки слегка дрожали, но она упрямо месила муку, добавляла молоко, яйца. Ей нужно было чем-то занять себя. Нужно было сделать хоть что-то, чтобы её сын почувствовал себя лучше. Она не могла вернуть время назад, не могла стереть его боль, но могла накормить его. И это было её способом сказать «прости» и «я люблю тебя».   В кабинете господина Чона горел только настольный светильник. Чонгук сидел в кресле напротив отца, сжимая в руках чашку с тёплым чаем, к которому так и не притронулся.Тишина затягивалась. — Пап, — наконец начал Чонгук, и его голос был тихим, неуверенным — таким, каким отец не слышал его с самого детства. — Я сегодня... я сегодня понял одну вещь. Господин Чон молчал, давая ему время. — Ты был прав. Во многом. Моё безрассудство... мои гонки , моя привычка лезть в драку, не думая о последствиях... это может стоить жизни. Не только мне. Тем, кто рядом. Он поставил чашку на стол и посмотрел на свои разбитые костяшки. — Когда я увидел ту перевёрнутую машину... когда подумал, что Чимин... — его голос дрогнул. — Я чуть с ума не сошёл. Я понял, что всё, что я делал раньше — гонки, драки, риск — это была просто... попытка почувствовать себя живым. Но сейчас, когда есть кто-то, кого я боюсь потерять... рисковать стало страшно. Отец Чонгука медленно кивнул. — Это называется взрослением, сын. Когда ты перестаёшь жить только для себя и начинаешь думать о тех, кто рядом. Чонгук выдохнул, собираясь с духом. Это был момент, которого он боялся больше всего. — Пап, я... мне нужно тебе кое-что сказать. И я не знаю, как ты это примешь. — Говори, — голос отца был спокойным. — Я полюбил Чимина, — выпалил Чонгук, глядя прямо ему в глаза. — Не как брата. Не как друга. Я люблю его. И он... он тоже меня любит. Я знаю, что это странно, что мы теперь семья, что это может быть неправильно... Но я не могу это контролировать. Я просто... Он замолчал, не в силах продолжать, ожидая реакции. Осуждения. Гнева. Разочарования. Его отец молчал долго. Очень долго. А потом его губы дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке. — Ох, Чонгук, — он покачал головой. — Ты думаешь, я слепой? Чонгук замер. — Что? — Я давно заметил, — отец откинулся на спинку кресла. — Как ты на него смотришь. Как он на тебя. Как вы друг без друга не можете. Я, знаешь ли, тоже был молодым и влюблённым. И твоя мать... — его голос потеплел, — она была для меня всем. Так что я понимаю. — Ты... ты не против? — Чонгук не верил своим ушам. — Против? — господин Чон усмехнулся. — Сынок, я видел, как он изменил тебя. Ты стал спокойнее, ответственнее, заботливее. Он не испортил тебя — он сделал тебя лучше. За это я готов носить его на руках. Но, — он поднял палец, — есть одна проблема. Чонгук напрягся. — Какая? — Его мать, — отец многозначительно посмотрел на дверь кухни, откуда доносился запах свежих блинчиков. — Она, конечно, любит тебя, но когда узнает, что вы не просто «братья», а нечто большее... боюсь, нам всем придётся несладко. Чонгук выдохнул с облегчением и даже рассмеялся. — Ты предлагаешь мне бояться слабой женщины с лопаткой для блинов? —Слабой? — отец приподнял бровь. — Сынок, эта «слабая женщина» пережила смерть мужа, воспитала такого... упрямого мальчика, как Чимин, и теперь управляет этим домом твёрдой рукой. Я сам её боюсь. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. — Ладно, — сказал Чонгук, вставая. — Тогда нам нужно придумать стратегию. — Стратегию? — отец усмехнулся. — Сынок, с ней стратегии не работают. Только честность и, возможно цветы. Чонгук подошёл к двери, но остановился. — Пап? — М? — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что принял. За то, что выслушал. За то, что... что ты есть. Господин Чон поднялся, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо. — Я всегда здесь, Чонгук. Всегда. Даже если молчу или кажусь злым. Я люблю тебя. И я горжусь тобой и тем, каким ты стал. Они обнялись — крепко, без лишних слов. А внизу уже разносился запах шоколада, и слышался голос матери Чимина, которая звала всех завтракать.Это был новый день. День, когда семья, наконец, стала настоящей. Со всеми секретами, страхами и надеждами. Но главное — вместе.   Утро застало всех в большой, светлой кухне особняка. Солнечные лучи пробивались сквозь панорамные окна, освещая стол, ломившийся от яичницы, бекона, тостов, свежевыжатых соков и, конечно, тех самых блинчиков с клубникой и шоколадом, которые мать Чимина готовила с особым трепетом.Чимин сидел рядом с мамой, всё ещё бледный, но уже улыбающийся. Она то и дело подкладывала ему еду на тарелку, пододвигала сок, поправляла салфетку. — Мам, я не ребёнок, — слабо протестовал Чимин, но его глаза светились благодарностью. — Ты мой сын. Будешь есть, пока не поправишься, — отрезала она, подкладывая ещё один блинчик. Напротив сидел Чонгук, поглядывая то на Чимина, то на отца. Юнги расположился с краю, уткнувшись в телефон, и его лицо то и дело расплывалось в странной, мечтательной улыбке.Телефон вибрировал сообщениями от Техёна. Техён: Родителей встретил. Мама в восторге от поездки. Папа уже строит планы на следующий отпуск. Как вы там? Юнги: Живы. Чимина мама кормит блинчиками. Чонгук с отцом переглядываются как заговорщики. Атмосфера — как в фильме ужасов. Техён: Скучаю. Приеду к вечеру.. Юнги: Хорошо. Юнги спрятал улыбку в чашке с кофе, но его щёки предательски покраснели.За столом повисла тишина, нарушаемая лишь звоном вилок. Господин Чон и Чонгук переглянулись. Взгляд отца говорил: «Ну, давай, ты начинай». Взгляд Чонгука отвечал: «Нет, ты. Ты старший». — Ну, — не выдержал отец, откашлявшись. — Дорогая... нам надо поговорить. Мать Чимина подняла голову от тарелки. — О чём, дорогой? — Понимаешь... — он снова посмотрел на Чонгука, ища поддержки, но тот лишь опустил глаза в тарелку, делая вид, что изучает узор на блинчике. —Тут все свои. Все родные. И я тут подумал... —Как ты отнесёшься к тому, что у Чимина... появился парень? Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной.Чимин, как раз откусывавший блинчик с клубникой, поперхнулся, закашлялся и застучал себя кулаком по груди. Мать испуганно захлопала его по спине, одновременно переваривая услышанное. Юнги, который в этот момент подносил чашку ко рту, чтобы сделать глоток кофе ,поперхнулся. Все смотрели на мать Чимина.Она медленно повернулась к мужу, потом к Чимину, потом к Чонгуку, который сидел с каменным лицом, изо всех сил стараясь не выглядеть так, будто его сейчас стошнит от волнения. — Парень? — переспросила она тихо. — У Чимина? — Да, — подтвердил господин Чон. — Парень. Который его любит. Мать Чимина перевела взгляд на сына. Тот сидел, вцепившись в вилку, и его лицо было бледнее, чем минуту назад. — Чимин? — её голос дрогнул. — Это правда? Чимин медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова.Она выдохнула, провела рукой по лицу, собираясь с мыслями. Все замерли в ожидании. — Ну, раз так... — она посмотрела на мужа, потом на Чимина, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Пусть приходит знакомиться. Я не против. Когда он сможет? Сегодня? Завтра? Тишина, наступившая после этих слов, была даже более оглушительной, чем предыдущая.Чимин открыл рот и закрыл его, не в силах произнести ни звука.Чонгук, который готовился к самому худшему, замер с вилкой в руке, не понимая, ослышался ли он.Юнги медленно опустил чашку на стол, боясь, что она выскользнет из внезапно ослабевших пальцев.Господин Чон смотрел на жену с таким выражением, будто видел её впервые в жизни. — Что? — спросила она, оглядывая их недоумённые лица. — Я что-то не то сказала? — Мам... — начал Чимин, его голос был хриплым. — Ты... ты правда не против? — Дорогая... — Я понимаю, что мой сын только что чуть не погиб, — перебила она твёрдо. — Я понимаю, что он сейчас счастлив. Я понимаю, что я уже потеряла слишком много времени на глупые запреты и страхи. Если у него есть кто-то, кто делает его счастливым, я хочу знать этого человека. Хочу посмотреть ему в глаза. И если он окажется достойным моего сына... — она пожала плечами, — что ж, значит, у меня будет ещё один сын.    Она перевела взгляд на Чонгука, который сидел, вцепившись в край стола так, что костяшки побелели. — Ты, наверное, знаешь этого парня, Чонгук? — спросила она. — Вы же все вместе проводите время. Это кто-то из вашей компании? Чонгук сглотнул. В комнате стало так тихо, что было слышно, как муха пролетит. — Да, — выдавил он наконец. — Это... это я. Мать Чимина смотрела на него долгих десять секунд. Её лицо ничего не выражало — абсолютная, пугающая маска. — Ты, — повторила она. — Чонгук!? — Да, — он не опустил взгляд, хотя внутри у него всё кричало от страха. — Это я. Я люблю вашего сына. И я знаю, что я... не идеальный вариант. Я бываю груб, я  жесток, я причинял ему боль. Но я... — Ты прыгнул за ним в бассейн, — перебила она тихо. Чонгук замолчал. — Ты принёс ему коробку, когда его мать выбросила вещи отца, — продолжила она, и в её голосе задрожали слёзы. — Ты спас его от этого... от этого ублюдка. Ты готов был убить за него. Я видела твои глаза, Чонгук.    Она встала из-за стола, обошла его и остановилась рядом с Чонгуком. Тот сидел, не дыша. — Я не хочу терять сына, — сказала она, и её голос сорвался. — И я вижу, что без тебя он будет несчастен. А я больше не могу смотреть, как он страдает. Она протянула руку и коснулась его щеки, медленно наклонившись ,сказала: — Если ты сделаешь ему больно, я убью тебя собственноручно. Ты меня понял? Чонгук кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — А если будешь делать его счастливым, — она выдохнула и, к изумлению всех присутствующих, обняла его. — То…. Чонгук не выдержал. Слёзы, которые он сдерживал весь этот разговор, хлынули из глаз. Он обнял её в ответ, уткнувшись лицом в её плечо, и прошептал: — Спасибо... спасибо вам... Чимин, глядя на эту картину, тоже плакал. Юнги отвёл взгляд, делая вид, что вытирает разлитый кофе, но его глаза тоже блестели. Господин Чон сидел, глядя на жену с такой любовью и уважением. — Ну, — сказал он, откашлявшись, чтобы скрыть собственное волнение. — Кажется, вопрос решён. Теперь, может быть, доедим завтрак? Мать Чимина отстранилась от Чонгука, вытерла его слёзы и, улыбнувшись сквозь собственные слёзы, сказала: — Ешь. Блинчики стынут. И тебя это тоже касается, — она посмотрела на сына. — Оба ешьте. Вам нужно набираться сил. За столом снова зазвенели вилки, но атмосфера была уже совсем другой. Не напряжённой, не тревожной. Тёплой. Семейной. Как будто они наконец-то стали тем, чем должны были стать с самого начала — одной семьёй.

***

Спустя 2 часа Юнги метался по комнате, кидая вещи в рюкзак, и матерился на трёх языках. — Родители вызвали, — коротко бросил он Чимину, который стоял в дверях с кружкой кофе. — Я должен вылететь через час. — Надолго? — спросил Чимин. — Не знаю, — Юнги на секунду замер, потом подошёл и обнял друга. — Вы тут без меня не ссорьтесь. — Мы постараемся, — Чимин улыбнулся, пряча волнение. Юнги уехал через пол часа. Техёну он отправил короткое сообщение: «Уехал. Вернусь. Не скучай». Чонгук вёл машину, одной рукой держа руль, другой — сжимая ладонь Чимина, лежащую на его колене. Чимин смущённо косился на него, но не убирал руку. — Ты мог бы быть поаккуратнее, — проворчал он, когда Чонгук на красный свет поцеловал его в щёку, привлекая внимание пассажиров соседней машины. — А зачем? — усмехнулся Чонгук. — Пусть все видят, что ты мой. — Ты невыносим. — Но ты меня любишь. Чимин закатил глаза, но не стал спорить. Он действительно любил. И даже это дурацкое, собственническое поведение Чонгука, которое должно было его бесить, почему-то грело душу. В университете их встретили непривычные взгляды. Кто-то с интересом, кто-то с завистью, кто-то с одобрением. Чимин старался не обращать внимания, но Чонгук, наоборот, словно павлин распустил хвост. Он демонстративно держал Чимина за руку, обнимал за талию, поправлял его воротник. — Чонгук, прекрати, — шипел Чимин, когда они зашли в коридор. — Люди смотрят. — Пусть смотрят, — пожал плечами Чонгук. — Мне не стыдно. — А меня ты спросил? — Чимин покраснел. — Тебе идёт, — Чонгук улыбнулся и чмокнул его в макушку. В этот момент из-за угла показался Техён. Он был, как всегда, безупречен: тёмные джинсы, чёрная водолазка, идеальная причёска. Но что-то в его лице было не так. Взгляд — слишком острый, губы — сжаты в тонкую линию. — Привет, влюблённые голубки, — сказал он, подходя. — Юнги где? Чимин и Чонгук переглянулись. — Он... уехал, — осторожно сказал Чимин. — Родители вызвали, срочно. Техён замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза стали ледяными. — Ах, уехал, — протянул он. — И даже не сообщил? Просто взял и уехал? — Он не написал тебе? — спросил Чонгук, хотя уже знал ответ. — Нет, — голос Техёна был спокойным. — Не написал. Повисла неловкая, давящая тишина. Техён развернулся и пошёл в сторону аудитории, не оглядываясь. Его спина была прямой, как струна, а шаги — чеканными.Чимин и Чонгук проводили его взглядами. — Ну всё, — выдохнул Чимин. — Юнги пиздец. — Приехали, — мрачно подтвердил Чонгук. — Техён в ярости. Он сейчас будет тихо, методично ненавидеть Юнги, пока тот не вернётся и не объяснится. — И что нам делать? — Чимин посмотрел на Тэ, который уже скрылся за дверью аудитории. — Для начала — не лезть, — сказал Чонгук, беря его за руку. — Это их разборки. Мы только хуже сделаем, если встрянем. Но... — он вздохнул, — предупредить Юнги надо. Пусть знает, в каком аду он окажется, когда вернётся. Чимин кивнул и достал телефон. Набрал сообщение Юнги: Чимка:«Ты влип. Техён в бешенстве. Ты почему не позвонил? Он в ярости.  Берегись, когда вернёшься». Ответ пришёл через минуту: Мин:Знаю. Сам дурак. Но не мог иначе. Разберусь, когда приеду. Присмотри за ним, ладно? Он будет вредничать. Чимин убрал телефон и посмотрел на Чонгука. — Он просит присмотреть за Техёном. — Легко сказать, — фыркнул Чонгук. — Ты видел его лицо? Он готов испепелить всё на своём пути. — Видел, — Чимин вздохнул. — Поэтому мы будем рядом. А когда Юнги вернётся... пусть сами разбираются. Чонгук обнял его за плечи и поцеловал в висок. — Ладно, пошли. Лекция по термодинамике, как раз отвлечёт от мыслей о грядущем апокалипсисе. — Ты думаешь, это смешно? — Чимин посмотрел на него с укором. — Нет, — серьёзно ответил Чонгук. — Но если мы не будем смеяться, придётся плакать. А я предпочитаю смеяться. Они вошли в аудиторию, где Техён сидел в первом ряду, уставившись в конспект невидящим взглядом. Ручка в его руке слегка дрожала. Чимин сел рядом с ним, Чонгук — с другой стороны. Они не заговаривали, не лезли с расспросами. Просто были рядом. Иногда этого достаточно. Чтобы человек не чувствовал себя одиноким в своей злости. Даже если эта злость — на того, кого он уже успел полюбить.   А вечером, Техён сидел в своей комнате и смотрел на потухший экран телефона. Он знал, что, когда он вернётся, разговор будет тяжёлым.Но в то же время он понимал: если бы он сам оказался в такой ситуации — выбор между семьёй и любимым, — он, возможно, поступил бы так же. Но признавать это вслух он пока был не готов.Поэтому он просто сидел в темноте и ждал. Того самого сообщения, которое всё не приходило.