Контраст

Эйгон открывает дверь кухонной веранды с третьей попытки (как он переступает две маленьких ступени перед входом — он уже не помнит) — светлые домашние стены плывут рябью, Эйгон опирается рукой на ближайшую, плечом приваливается к шкафу. Тарелки-ложки-любая другая хуйня для готовки больно звенит в голове — Эйгон жмурится, трёт основанием ладони правый глаз (до тёмных точек под веком). И до глубокой тупой боли — тоже, чтобы хотя бы дойти до комнаты (впереди — ещё вычурный коридор с фамильными гобеленами). Их Эйгон терпеть не может больше всего — ему кажется, что они следят за ним мёртвыми глазами (и ничего, кроме осуждения, там нет).  Конечно, блять, что там ещё может быть.  Эйгону, откровенно, плохо — алкоголь болтается в желудке при каждом шаге, собирается слюной во рту, кислым рвотным привкусом (Эйгону кажется, что ещё шаг — и всё выпитое и съеденное полезет через глотку обратно). Он громко сглатывает, хватает обветренными губами воздух и опускает взгляд вниз — вспоминает, что горничные чистят паркетные стыки каждые три месяца (и ему кажется это забавным до кривой идиотской улыбки).  — Доброе утро. — Эймонд ворчит из-за угла двери, смотрит, поджимает губы (с содранной зубами коркой) — Эйгон поднимает на него взгляд и даже сейчас отчётливо видит синяки под глазами и лёгкую красноту на щеках от летнего солнца.  Эймонд молчит и не двигается — он наблюдает: дерёт ногтем заусенец на большом пальце, поджимает тонкие губы, смотрит из-под нахмуренных бровей. Эйгон теряется — он просто не знает, что ему сейчас делать (в особенности с Эймондом, который почти двоится в глазах и расплывается светлым пятном возле дверного косяка).  — Чё ты тут забыл, мелкий, время видел? Шесть утра. — Эйгон выбирает классическую стратегию: пьяно фыркает, делает два шага в глубь комнаты и так же пьяно опирается руками на спинку стула — в голове шумит, пульсирующая боль давит на виски, риск попасться кому-то на глаза липнет к шее необратимым скандалом. — Свали, пока матушка не проснулась.  Летняя духота виснет в воздухе, вылезающее на небо солнце бьётся в кроны деревьев и отбрасывает блики через стёкла в оконных арках.  Эймонд одёргивает ночную рубашку на плече, подтягивает штаны, босыми ногами идёт по паркету — и оказывается рядом слишком быстро. Он садится за круглый стол, подтягивает под себя ногу, горбится — ему пиздец как всё не нравится (как и всегда, в целом).  Солнце теплеет на эйгоновских плечах, обжигает через прокуренную футболку (и Эйгон теряется во второй раз — ему, блять, меньше всего сейчас хочется угадывать что от него хотят).  — Я хочу есть. — Эймонд отвечает после долгой паузы, заправляет за ухо выпавшую прядь со стороны разодранной щеки (Эйгон старается на неё не смотреть — шрам свежий, сильно выделяется на коже с горстью бледных веснушек). Эймонд поднимает взгляд, смотрит волком исподлобья и Эйгон, кажется, слегка трезвеет (ещё ему кажется, что смотреть так Эймонд научился слишком быстро, слишком рано, просто слишком).  Эйгон снова глубоко вдыхает и стучит пальцами по деревянной спинке. — Бля, ну. Бля. — Ему сложно: стоять, соображать, говорить — головой он всё ещё на вечеринке, телом — в первых неловких попытках потрахаться (или — хотя бы пообжиматься с припизднутой девицей). Эйгону правда хотелось бы быть сейчас там. Но Эйгон здесь — тянет буквы, глотает слова, лениво елозит ножками стула по полу с раздражающим звуком. — Макароны будешь? Овсянку? Эймонд морщится, когда скрип врезается в уши — это тоже становится большой (новой) проблемой, где воспринимать громкие звуки становится невыносимым. Эймонду вообще многое становится невыносимо, когда он первый понимает, что в их семье есть проблемы — с первой пощёчиной на эйгоновском лице (как минимум, первой — остальных Эймонд просто не видит); со своими паническими атаками — они обычно выворачивают наизнанку животным страхом и Эймонду кажется, что сейчас обязательно что-то случится. Часто (всегда) — нихуя не случается. Утренний свет заливает кухонную мебель, лучи бликуют на металлических ручках дверец — Эйгон передёргивает плечом (ему кажется, что кожа под футболкой сейчас сгорит), опирается руками на столешницу, лезет ногами в кедах на вычурный стул. Завтра, конечно, он снова получит за это по лицу. Двух попыток оттолкнуться от пола хватает, чтобы встать выше — Эйгон замирает на несколько секунд, пытается привыкнуть (или переждать) приступ похмельного головокружения.  — Покормишь со мной мурен потом? Ты обещал. — Эймонд наблюдает — хмуро, загнанно, светлой лиловой радужкой под солнечным светом. Эймонд смотрит и Эйгон хочет сказать «отвали, я хочу спать», но Эйгон сглатывает горечь рвоты на нёбе и говорит: — Пжди, сначала нужно тя накормить. — Голос хрипит и ломается, блядское «ты обещал» гниёт в грудной клетке накапливающимся чувством вины (просто по факту за своё существование). Выходить в коридор с гобеленами хочется всё меньше. — Так чё, макароны или овсянку? Быстрее думай, пока я не ёбнулся и не стал твоей первой жертвой. Эйгон, конечно, шутит. Эйгон, конечно, знает — в этих словах есть какая-то доля правды.  — Пасту. — Эймонд отвечает практически сразу, тянется через половину стола к вазе с цветами — отрывает узкий длинный лист, садится обратно, складывает его в несколько раз (делает что угодно, чтобы занять чем-то руки). Эймонду не нравится ждать, просить, требовать — даже в свои почти одиннадцать он примерно понимает, что полагаться ему нужно только на себя (потому что с их семьёй, сука, всё ещё что-то не так — и дело не только в мультимиллиардных счетах в банках).  Эйгон опускается на пол вместе с какой-то изъёбистой пачкой, наступает себе же на пятки носками, стягивает кеды (толкает их стопой ближе к стене); лучше ему не становится — ни когда он ополаскивает лицо водой из-под крана, ни когда запивает ночную тусовку гранатовым соком (гранатовый сок он, кстати, ненавидит). Эйгону в принципе не становится лучше — Эймонд молчит, иногда поглядывает со стороны, выводит пальцем узоры на однотонной скатерти, рвёт на мелкие куски цветочный лист.  Врачи в таких случаях обычно говорят — «у вашего ребёнка наблюдаются признаки психопатии, терапия поможет»; Эймонду такого, конечно, никто не говорит — и мозгоправу его, в целом, тоже никто не показывает. И дело вовсе не в узорах на скатерти.  — Кетчуп будешь или ту хуйню зелёную.. ээ, из шпината? — Эйгон говорит громче, когда набирает в кастрюлю воды и ставит её на плиту; на самом деле — Эйгон пиздит, чтобы перебить повисшее удушающее молчание, отвлечься от подступающей сонливости. Эймонд молчит перед ответом (как обычно), смотрит из-под опухшего века от недостатка сна — ниже чужого лица, в сторону выставленных в ряд стеклянных банок со всякой хуйнёй (Эйгон ловит себя на пьяной мысли, что на него Эймонд просто не может смотреть).  Вода закипает в тишине, в такой же тишине Эйгон закидывает туда горсть макарон — и только потом двоящимся взглядом вычитывает инструкция (Эйгон ебал её в рот); через пять минут (по своим ощущениям) он сливает воду, придерживая пасту крышкой, вываливает в тарелку, присыпает сверху солью и ставит перед Эймондом на стол.  — Из базилика. — Эймонд поднимает на него глаз и подтягивает тарелку за край к себе. — И вилку с ложкой.  Эйгон моргает и понимает, блять, насколько они разные — в предпочтениях в еде, в интересах (и слишком одинаковы — с проблемами внутри). До конца Эйгон их не осознаёт, но примерно предполагает, что главные его младшего — отсутствие социализации, разъёбанный глаз меньше года назад, домашнее обучение и ноль внимания в огромном доме. Иначе — Эймонд бы не просил сейчас его кормить. Иначе — Эйгон бы не думал о том, что Эймонд меняется за последние десять месяцев слишком дохуя. И слишком — в сторону катастрофической опасности, с тлеющим фитилём между ломаными нейронными связями.  — Кетчуп будешь или нет? — Эйгон психует, хрипло рявкает, но всё равно сдаётся: достаёт вилку (ложку забывает — или принципиально или специально), передаёт её Эймонду, растянувшись между столом и столешницей, и возвращается обратно к холодильнику. — Ешь вилкой, с ложкой уже триста лет никто не жрёт, это только в твоих умных исторических книжках. Или чё, ты в драконов и ужасную Валирию тоже веришь?  Эйгон коротко усмехается и знает — Эймонд действительно верит в драконов, жуткую катастрофу и задрачивает мёртвый язык (ему так сказали, — и ему, кажется, нравится). — Отвали, Эйгон. — Эймонд огрызается и перебирает зубьями вилки слипшуюся еду. Это ему, очевидно, не подходит — Эймонд просто привык к вычурной еде домашних поваров.  Эйгон шумно вдыхает, садится напротив, подпирает рукой щёку — в видимости чужого взгляда, но недопустимости прикоснуться. Вообще Эйгону всё чаще думается, что в молчаливости Эймонда и кроется вся опасность (за ней — вся сила, тихая угроза и такая же непредсказуемость). Очевидно, с их семьёй точно что-то не так и с Эймондом — в первую очередь.  Эймонд накручивает на вилку недоваренную пасту, заталкивает в рот — в буквальном смысле (и ничего, кроме пресного привкуса, он не чувствует, когда от раздражения сжимает зубами серебро); Эймонд давно понимает, что их семья — ёбаный рассадник проблем, но только сейчас осознаёт насколько они глубокие — в умирающем отце, в зародыше пьянства Эйгона, в гиперопекающей матери и такого же деда с вечно недовольным еблом. Эймонд толкает пасту за щёку, пережёвывает с привычной медлительностью и смотрит чуть выше золотой (в прямом, блять, смысле) окантовки тарелки. У Эймонда в глазу — корка лилового льда, отстранённость от мира и нечитаемые мысли (Эйгон видит — Эйгон замечает это раньше всех остальных). — Буду поступать в военную академию. — Эймонд говорит раньше, чем Эйгон успевает открыть рот (и калейдоскоп в пьяной голове складывается в цельный цветастый витраж — с бесконечным скроллингом фотографий расчленёнки, трукрайма и дрочкой на оружие).  Эйгон пьяно едет щекой по предплечью и моргает — веки кажутся ебануто тяжелыми, а Эймонд перед ним — ебануто-чужим (примерно как год, где точкой отсчёта можно взять бессонную ночь и кровь на полу гостиной). Эйгон передёргивает плечом от воспоминаний, выравнивается в спине, опять трёт ладонями глаза — ему сейчас просто нельзя уснуть. Нельзя, потому что сегодня Эймонд сказал ему больше слов, чем за последнюю неделю (искючая, конечно, «Эйгон, отвали» и «я маме скажу»).  — Чё, серьёзно? Тя ж там сожрут, мелкий. — Эйгон роняет это раньше, чем успевает подумать, и кусает себя за кончик языка (не потому что ему не похуй на свои обидные высеры в целом, а потому что перед ним — Эймонд); перед ним Эймонд: с красивым уродством на лице, с волчьим взглядом за ресницами, с животным желанием нанести кому-то вред — внутри.  О последнем Эйгон думает все чаще (после того, как ночью увидел Эймонда над своей кроватью — с антикварной вазой в руках). Об этом они, конечно, никогда не пытались поговорить.  Эймонд глотает пасту и смотрит на Эйгона — с обидой, раздражением (когда неосторожно клацает зубами) и натянутым на малолетнее лицо спокойствием. Эйгон видит как под каждым сокращением мышц дёргается яркий шрам на щеке — наверное, это правда слишком быстро изменило Эймонда (скорее, просто ускорило процесс — вырасти нормальным у него изначально не было шансов). Как у любого в этом доме, в целом.  Эйгон так и не решается поднять взгляд выше — на тёмный камень в травмированной глазнице.  — Отвали, Эйгон. — Эймонд хмурит светлые брови, цокает языком, поднимается на ноги (по неосторожности ударяется коленом о стол — так, что ваза с цветами коротко шатается); Эйгон знает: он обижается, злится, убегает от каждого такого недоконфликта при первой возможности — ему хочется спрятаться, переварить кашу в малолетней голове, извернуть всё это в очередную деструкцию (в первую очередь — для себя самого). — Рыб я сам покормлю.  — Эймонд, стой, я не это имел ввиду. — Эйгон поднимается с места и морщится, когда боль бьёт в виски от резкости. Эймонд оставляет тарелку с едой, толкает плечом дверь и уходит молча — как всегда, как обычно, без возможности что-то выслушать (наверное, ему это просто не надо). Наверное, Эйгон действительно отвратительный старший брат, самое большое разочарование и репутационное пятно в семейном древе.  Эйгон переводит взгляд на разодранный цветочный лист на столе, опускается обратно на стул, складывает руки перед собой и прячет лицо в изгибе локтя. Этого диалога вообще, блять, не должно было быть — Эймонду, в конце концов, действительно не место в военной академии (или Эйгону хочется так думать — до конца принять факт, что Эймонд превращается во что-то чужое, он всё ещё не в состоянии).  Эймонда Эйгон находит почти сразу в одной из комнат — с окнами до потолка, с раскинутыми оленьими шкурами по паркету, с задёрнутыми плотными шторами (в своей комнате Эймонд вообще никогда их не открывает, огрызается на любую попытку это исправить). Матушка, конечно, списывает всё на переходный возраст, категорически не хочет верить в то, что с ними со всеми что-то не так.  Эйгон уверен в обратном.  Эйгон наблюдает издалека, прислоняется к косяку двери, видит в уцелевшем глазу всё тот же детский искренний восторг — когда пинцет с зажатой между зубьями креветкой опускается в аквариум. Одна из морских тварей бросается на еду коротким рывком, ударяется тупым носом о железо, проглатывает пищу — и прячется между высокими пучками растительности. Эйгон наблюдает и уже не сомневается: Эймонд в восторге не от своей хищной живности, а от этой маленькой охоты в целом.