Запах жжёного дерева оседает на стенках горла, собирается в носу, остаётся сажей кедра (и сухой травы) в воздухе. Тяжёлое молчание распирает кислородом лёгкие и Дункан хмурит брови, когда вкладывает чужую ладонь (изящную и тонкую в грубую и широкую). Добродетель, кажется, стоит слишком дорого (но разве это не плата за справедливость?).

Эйгон знает — Эймонд ничего не скажет. Ни сейчас, ни завтра, никогда. Эймонд выточен из неброского камня с вкраплениями кварца (если расколоть — внутри сетка уязвимостей и сосудов).

Окружающий шум раздражает: уведомлениями, лаконичным декором над дверью, ворчанием септы (Эймонд искренне не понимает нахуя его привели на этот ужин). Так происходит каждый год — и каждый год остаётся без ответа. Так проще — под праведные слова около праведного отпускать грехи (и похуй, что в спальне заживо гниёт отец, а сестрица по цветам сортирует бисер). Так действительно легче — завернуть камень в конфетную обёртку (как Эйгон в детстве) и сделать вид, что, так и должно быть.

Врачи в таких случаях обычно говорят — «у вашего ребёнка наблюдаются признаки психопатии, терапия поможет»; Эймонду такого, конечно, никто не говорит — и мозгоправу его, в целом, тоже никто не показывает. И дело вовсе не в узорах на скатерти.

Эйгон крепко обхватывает губами фильтр, затягивается до горечи на языке и переводит взгляд на Эймонда — поплывший, загнанный и разъёбанный (как и сам Эйгон, в целом). Эймонд мажет мягким членом по эйгоновскому бедру, когда отстраняется и откидывается на спину — дальше от Эйгона, практически к самому краю кровати (Эйгон старается это игнорировать и чувствует расцветающие на бёдрах синяки). /сборник