Шёпот на крови

Порядок — это не отсутствие хаоса, а умение заключить его в идеально очерченную рамку. Один лишний элемент — и вся конструкция рухнет.

Э. Лектор «Анатомия контроля»

Дождь за окном был не явлением природы, а состоянием города. Серый, непрерывный, он заливал мегаполис, стирая контуры зданий и превращая огни фонарей в размытые пятна. В кабинете детектива Реджины Миллс царила стерильная, почти хирургическая чистота, бросающая вызов хаосу за стеклом. Ни одной лишней бумажки, идеально выровненные ручки, монитор компьютера повернут так, чтобы не создавать бликов от холодного света люминесцентных ламп. Тишину нарушало лишь ровное жужжание жесткого диска и отдаленный, приглушенный стеклопакетом гул города. Реджина стояла у доски, превращенной в паутину из фотографий, ниточек и гневных надписей. Три жертвы. Три успешных, респектабельных мужчины, чьи жизни оборвались с жестокой, театральной беспощадностью. Их объединяло нечто большее, чем насильственная смерть, но это «нечто» ускользало, как скользкая тень в подворотне. Единственная ниточка, которую оставил убийца, была нарисована мелом у тел каждого из них. Символ. Стилизованная, угловатая латинская «R». Он был выведен с почти каллиграфической точностью, что контрастировало с варварством самого акта. «Символист». Так окрестили маньяка в прессе. Реджина ненавидела это прозвище. Оно придавало убийце ореол интеллектуала, романтизировало его. Он говорил с ними на языке символов, и она, Реджина Миллс, должна была найти ключ к этому языку. Это дело было одним из сложнейших пазлов в ее карьере. Оно требовало абсолютной концентрации, одиночества, тишины. Ее пальцы, у которых на среднем правой руки была легкая мозоль от ручки, легли на фотографию первой жертвы. Она закрыла глаза, пытаясь не видеть, а чувствовать. Чувствовать замысел, логику безумия. Ее интуиция, выточенная двадцатью годами в аду улиц и бюрократии, шептала, что ответ где-то здесь, на расстоянии вытянутой руки. Ей нужно было лишь дотянуться. — Детектив Миллс? Голос секретарши, доносящийся из телефона, грубо вернул ее в реальность. — Мистер Голд просит вас зайти в свой кабинет. Реджина не шелохнулась, лишь ее челюсть слегка напряглась. Голд. Его вызовы никогда не сулили ничего хорошего. Он был пауком в центре департаментской паутины, и каждая ниточка вела к нему. Она кивнула, хотя секретарша этого видеть не могла, и медленно, будто нехотя, направилась к двери. Кабинет мистера Голда был ее полной противоположностью. Он дышал старыми деньгами, властью и легким налетом декаданса. Темное дерево, пахнущее полировкой, стеллажи с непонятными диковинками, которые, ходили слухи, были трофеями с его же старых, еще «уличных» дел. Сам Голд сидел за массивным столом, опираясь подбородком на сложенные кисти рук. Его трость с набалдашником в виде горгульи была прислонена к стулу, всегда на расстоянии вытянутой руки. Его улыбка была тонкой, как лезвие бритвы. И именно в этот момент Реджина заметила вторую фигуру в кабинете. Девушку, стоящую у окна. Молодую, лет двадцати четырех, в новеньком, еще не помятом жизнью департамента пиджаке. Ее поза выдавала нервозность, попытку казаться уверенной, но расправленные плечи и прямой взгляд были лишь маской. Свежесть, исходившая от нее, резала глаз, как вспышка солнечного света в подвале. — Реджина, — голос Голда был маслянистым и спокойным. — Рад, что вы нашли время. Знакомьтесь. Это Эмма Свон, лучшая выпускница академии этого года. Она проходит стажировку в нашем отделе. В воздухе повисла пауза, густая и тягучая. Реджина не отвела взгляда от Голда, игнорируя девушку, как игнорируют мебель. — И? — ее собственный голос прозвучал ледяной глыбой. — И она будет работать с вами по делу «Символиста», — закончил Голд, и его улыбка стала чуть шире. Реджина замерла. Внутри нее все сжалось в один холодный, твердый ком. Она медленно перевела взгляд на Эмму, оценивающе, с ног до головы. Новые ботинки. Идеально уложенные волосы. Глаза, полные огня идеализма, который еще не успели потушить первые настоящие трупы. — Мистер Голд, — Реджина произнесла слова с усилием, отчеканивая каждый слог. — Вы не можете быть серьёзны. Это не игра в сыщиков для вундеркиндов из песочницы. — Именно поэтому, — парировал Голд, не моргнув глазом. — Ваш беспрецедентный опыт плюс её свежий, не замыленный взгляд. Идеальное сочетание. Она обучалась новейшим методикам профилирования, криминалистическому анализу… — Я не нуждаюсь в спойлере из учебника, — резко оборвала его Реджина. Ее пальцы сжались в кулаки, но она тут же заставила их расслабиться. Проявить слабость при Голде было равно самоубийству. — Отдайте ее Локсли. Он умеет нянчиться с новичками, находить для них занятие. Я — нет. Мне некогда разжевывать азы и вытирать сопли. Голд медленно поднялся, опираясь на трость. Он подошел к Реджине ближе, и его пронзительный взгляд будто пытался прочитать ее, как открытую книгу. — Робин… недоступен, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучали нотки неоспоримого факта. — Он ушёл в глубокое подполье по делу о наркокартеле «Кобры». Связь с ним невозможна, его нет в городе. И не появится в ближайшие месяцы. Увы, но выбор пал на вас. У вас нет альтернативы. Эмма, стоявшая всё это время молча, сделала шаг вперед. На ее лице застыла робкая, пытающаяся быть дружелюбной улыбка. — Детектив Миллс, я понимаю ваше недовольство. Я обещаю не мешать. Я буду просто внимательно слушать, учиться и делать все, что вы скажете. Я готова работать… Реджина повернулась к ней всем корпусом. Ее темные глаза, холодные и бездонные, впились в Эмму, и слова застряли у той в горле. Взгляд Реджины высказал все, что она думала о ее «готовности», об ее «обещаниях», о ее праве вообще здесь находиться. — Молчать, — тихо, но так, что по спине побежали мурашки, произнесла Реджина. — И делать то, что я скажу. Без вопросов, без рассуждений. Поняли? Эмма кивнула, потеряв дар речи. Реджина снова посмотрела на Голда, в ее взгляде бушевала немая ярость. Она видела его игру. Он подкидывал ей этого юного щенка не для помощи. У Голда всегда были свои планы, свои расчеты. Возможно, он хотел ее сломать? Или, наоборот, закалить? Или просто наблюдал за тем, как она будет пытаться удержать на плаву этот непотопляемый утлый челн своего одиночества с лишним пассажиром? Она резко развернулась и направилась к выходу, бросив на ходу через плечо: — Поздравляю, мисс Свон. Вы только что попали в ад. Надеюсь, ваши учебники подготовили вас к температуре. Она вышла в коридор, не оглядываясь, чувствуя за спиной растерянное присутствие Эммы и пристальный, довольный взгляд Голда. Ее идеальный, выстроенный как крепость мир, ее единственное спасение — работа — только что был нарушен. И теперь ей предстояло разгадывать шифр убийцы под аккомпанемент топота чужих, слишком легких шагов. Следующие несколько дней растянулись для Эммы Свон в бесконечную, монотонную ленту унижений. Ее первоначальный запал, та энергия, с которой она переступила порог отдела, медленно вытекала из нее, как воздух из проколотого шарика, оставляя лишь ощущение пустоты и обманутых ожиданий. Реджина Миллс не тратила сил на открытую конфронтацию. Ее оружием была аристократическая, леденящая душу индифферентность. Рабочее место для стажерки оказалось в глухом углу, заваленном картонными коробками, от которых пахло пылью и забвением. Это был не стол, а пункт приема макулатуры. Утром первого дня Реджина, не отрывая взгляда от свежих, откровенно шокирующих снимков с места преступления, произнесла ровным, лишенным всяких интонаций голосом: — Начните с архива, мисс Свон. За последние двадцать лет в протоколах могли мелькать дела со схожей символикой. Если найдете что-то стоящее, составьте подробный отчет. В электронном виде. С гиперссылками. Мне нужна исчерпывающая база данных. Эмма кивнула, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Хорошо, детектив. Я приступлю сразу. «Схожая символика» оказалась сизифовым трудом. Весь первый день Эмма провела, пролистывая на запыленном мониторе сканы дел о граффити, маргинальных сектах и бытовых расправах, где на стенах были нарисованы кривые сердца или звезды. Ничего даже отдаленно напоминающего тот самый, выведенный с жутковатой элегантностью символ «R». Она понимала, с математической точностью, что это — ловушка. Спись занять ее время и держать в стороне от настоящей работы. Но она стиснула зубы и копала, страница за страницей, дело за делом. К концу дня ее глаза слипались от усталости, а спина ныла от неудобного стула. Увидев, что Реджина ненадолго вышла из кабинета, Эмма решилась поделиться зародившейся мыслью. — Детектив Миллс? Я, кажется, заметила кое-что… в деле 2004 года о ритуальном поджоге. Там использовался символ, отдаленно напоминающий… Реджина остановилась, медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по Эмме поверх очков для чтения, холодный и тяжелый, как глыба льда. — Учебник по основам оккультизма уже одолели, мисс Свон? — ее губы изогнулись в едва заметную, скучающую улыбку. — Как очаровательно. Оставьте эти фантазии маргинальным теоретикам и конспирологам с их досками предсказаний. В реальном мире, символы на стенах рисуют не для того, чтобы оставить нам ключ, а для того, чтобы посмеяться в наши беспомощные лица. Эмма почувствовала, как жарко горит ее лицо. Она опустила взгляд, сжимая пальцы. — Я… я просто подумала. — Не думайте. Работайте, — отрезала Реджина и скрылась за дверью своего кабинета. На второй день ее отправили в наблюдение. Заброшенная квартира в одном из серых, безликих районов, которую первая жертва сдавал в аренду несколько лет назад. Реджина прекрасно знала, что это — пустышка. Все возможные улики были собраны, камеры зафиксировали всех посетителей недели назад. Но Эмма провела там восемь долгих часов, уставившись в грязное окно, за которым, кроме воркующего голубя, ничего не двигалось. Она вернулась в отдел с одеревеневшей шеей и абсолютно пустым блокнотом. Реджина, проходя мимо ее стола по своим делам, бросила короткий, оценивающий взгляд на незаполненные страницы. — Ничего подозрительного? — произнесла она с легкой, язвительной ноткой в голосе. — Как неожиданно. В следующий раз возьмите с собой вязание, мисс Свон. Время пройдет куда продуктивнее. Ветераны отдела, слыша это, переглядывались с сочувственными, чуть циничными ухмылками. «Королева» вершила свой суд, и оспаривать ее методы не решался никто. Их взгляды, бросаемые в сторону Эммы, словно говорили: «Добро пожаловать в реальный мир, девочка. Все мы здесь через это прошли». Стеклянный кабинет мистера Голда на втором этаже оставался немым свидетелем этой холодной войны. Он не звонил, не требовал от Реджины отчетов о «прогрессе» стажера. Он просто наблюдал, как садовник наблюдает за растением, зная, что ему нужно время, чтобы прорасти сквозь асфальт. На третий день, отчаявшись доказать свою ценность, Эмма провела глубокий сравнительный анализ жертв, используя все доступные ей базы данных. И она нашла нить. Тонкую, как паутинка, но все же нить. Все трое мужчин в разное время были членами одного и того же элитного заведения — клуба «Гиперион». Сердце ее забилось чаще. На этот раз это было не из книг. Это было из данных. Собранных ею. Она подождала, когда Реджина выйдет из кабинета, собираясь на очередной, как Эмма подозревала, бесполезный допрос. — Детектив Миллс, я, кажется, нашла кое-что важное, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Клуб «Гиперион». Все три жертвы были его членами. Возможно, это связующее звено… Реджина, не прекращая застегивать пальто из дорогой, темной шерсти, медленно повернула к ней голову. Ее взгляд был пустым. — Я в курсе. — Но… в материалах дела этой информации нет! — выпалила Эмма, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я проверяла все отчеты… — Потому что это не имеет никакого значения, мисс Свон, — Реджина закончила с пальто и взяла свою сумку. — Членами «Гипериона» является половина финансовой и политической элиты этого города. Это клуб для гольфа, дорогих сигар и заключения сделок, а не для планирования убийств. Это — статистическая погрешность, а не улика. Не тратьте мое время на отсеивание очевидного. Она развернулась и ушла, ее каблуки отстукивали ровный, безжалостный ритм по линолеуму. Эмма осталась стоять посреди отдела, сжимая распечатанные данные, чувствуя, как жгучая обида подступает к горлу. Самое ужасное было в том, что Реджина, вероятно, снова была права. Это могло быть простым совпадением. Но откуда она знала? Почему эта информация была скрыта от всех? Она побрела обратно к своему пыльному углу. Ее взгляд упал на доску с фотографиями изуродованных тел и на тот зловещий, насмешливый символ. Она была так близко. Прямо у эпицентра бури. Но между ней и разгадкой стояла непроницаемая, титановая стена по имени Реджина Миллс. Когда отдел опустел и за окном потемнело, Эмма все еще сидела на своем месте. Она не видела монитор перед собой. Она смотрела на закрытую дверь кабинета детектива Миллс, за которой царила абсолютная тишина. Внутри нее кипели обида, гнев и горькое разочарование. Ее вера в учебники, протоколы и справедливость дала трещину. Чтобы выжить здесь, чтобы ее услышали, ей придется измениться. Стать жестче. Холоднее. Возможно, даже чуть более похожей на саму Реджину. Она не могла знать, что за той самой дверью Реджина, стоя у своего сейфа с личными, никому не показанными записями, на мгновение замерла, ее взгляд скользнул по второму, абсолютно пустому стулу в кабинете. Всего на одно мгновение. Затем она достала из сейфа бутылку выдержанного виски и единственный хрустальный бокал. Она налила себе порцию, бросила пару кубиков льда. Они звонко стукнулись о хрусталь, и этот звук — одинокий, чистый и окончательный — был единственным, что нарушало тишину. Именно таким, каким она его любила. Ледниковый период был в полном разгаре, и ни один луч солнца, казалось, не мог растопить эту вечную, безмолвную мерзлоту. Ощущение было таким же острым и унизительным, как удар хлыста. Каждый день, проведенный в отделе, заставлял Эмму чувствовать себя невидимой. Ее присутствие было призрачным, ее голос — эхом в пустой комнате. Реджина Миллс не просто игнорировала ее; она делала так, что само существование Эммы казалось административной ошибкой, досадным сбоем в безупречной системе ее работы. Но Эмма Свон не была сделана из того материала, что ломается под давлением пренебрежения. Напротив, оно закаляло ее, как сталь в горне. Ее идеализм, хоть и потрескавшийся, не исчез — он трансформировался в упрямую, несгибаемую решимость. Пока город за окном погружался в ночь, окрашиваясь в цвета асфальта и неона, Эмма оставалась на своем посту в пыльном углу. Монитор ее компьютера был единственным источником света в опустевшем отделе, выхватывая из тьмы ее сосредоточенное, бледное лицо. Она пробиралась сквозь цифровые джунгли архивов, отчетов и баз данных. Она уже не искала «схожую символику» по приказу Реджины. Она искала связь. Логику в хаосе. Ниточку, которую все упустили. Она спала урывками, по три-четыре часа, засыпая лицом в клавиатуре и просыпаясь от собственного кашля в затхлом воздухе. Кофе стал ее кровью, холодная пицца — топливом. Она перечитывала биографии жертв снова и снова, пока буквы не начинали расплываться перед глазами. Успешные бизнесмены, финансисты, инвесторы. Разные компании, разные круги общения, разные районы города. Казалось, их ничего не объединяло, кроме жестокой смерти и насмешливого символа. И вот, в одну из тех бесконечных ночей, когда разум уже отказывался служить, а веки наливались свинцом, она нашла это. Не в текущих делах, не в финансовых отчетах, а в пожелтевших цифровых копиях студенческих газет почти двадцатипятилетней давности. Все трое. В один и тот же трехлетний период. Они были членами малоизвестного, почти закрытого университетского клуба «Когтевра́н». Клуб позиционировал себя как элитное сообщество будущих лидеров, куда попадали по личному приглашению. Информации было мало, лишь пара размытых фотографий и короткие заметки о благотворительных акциях. Сердце Эммы заколотилось, сметая усталость. Она распечатала найденные материалы, ее пальцы дрожали. Это было не совпадение. Слишком специфично, слишком точно. Она дождалась утра, когда Реджина, как всегда безупречная в своем темно-синем костюме, появилась в отделе со стаканом черного кофе, и подошла к ней, переступая порог кабинета без приглашения. Это был вызов. — Детектив Миллс, мне нужно, чтобы вы это посмотрели, — голос Эммы был хриплым от недосыпа, но твердым. Она положила распечатки на стол прямо перед Реджиной. Та, не отрывая взгляда от своего монитора, медленно, с явной неохотой перевела глаза на листы. Она пробежала их взглядом, и Эмма увидела, как в ее темных, как бездонный колодец, глазах мелькнуло знакомое раздражение. — Университетский клуб, — произнесла Реджина, и ее голос был плоским, как лезвие ножа. — Мисс Свон, вы хотите сказать, что серийный убийца выслеживает своих жертв по спискам выпускников четвертьвековой давности? Это абсурд. Совпадение. Она отодвинула листы, как отодвигают нежелательную почту. Но Эмма не отступила. Она сделала шаг вперед, ее зеленые глаза, подернутые дымкой усталости, вспыхнули упрямым огнем. Она положила на стол последний лист — увеличенное, зернистое изображение старой эмблемы клуба «Когтевра́н». Стилизованная птица, чьи когти и изгиб крыла формировали ту самую, угловатую, почти готическую букву «R». — А почему тогда, — тихо, но с металлом в голосе, спросила Эмма, — символ, который он оставляет на месте преступления, до жути похож на их эмблему? Повисла тишина. Густая, звенящая, будто воздух в комнате внезапно превратился в лед. Реджина замерла. Ее пальцы, лежавшие на клавиатуре, непроизвольно сжались. Ее взгляд, скользнув по эмблеме, резко вернулся к Эмме. Не мимо нее. Не сквозь нее. А на нее. Внутри Реджины что-то перевернулось. Она видела эту эмблему. Мельком, в глубине своего собственного, не оцифрованного архива, в папке со старыми, не связанными между собой делами. Ее мозг, отточенный двадцатилетиями работы с закоренелыми насильниками, ворами и убийцами, машинально отбросил эту информацию как мусор, как незначительный атрибут далекого прошлого, не имеющий отношения к жестокости настоящего. Она искала сложные мотивы, денежные потоки, криминальные связи. А ответ, возможно, лежал в пыльном прошлом юности жертв. И этот ответ нашла она. Эта девочка. Эта настырная, невыносимая стажерка, которая не спала ночами. Реджина медленно подняла голову. Впервые за две долгие, ледяные недели она по-настоящему смотрела на Эмму Свон. Она видела синяки под ее глазами, легкую дрожь в руках от переизбытка кофеина и нервного истощения, но также и непотухшую искру упорства в ее взгляде. Это был не взгляд наивного идеалиста. Это был взгляд охотника, учуявшего кровь. Не как на помеху. Не как на обузу. Впервые Реджина смотрела на нее как на человека. Возможно, даже как на коллегу. Она медленно вытянула руку и пододвинула к себе распечатку с эмблемой. Ее пальцы легли на бумагу, и она долго молча рассматривала изображение, ее лицо было невозмутимой маской, но за этой маской бушевала буря переоценки ценностей. — «Когтевра́н», — наконец, тихо, почти про себя, произнесла она, пробуя это слово на вкус. Оно звучало на ее устах странно, как отголосок из другого мира. Она оторвала взгляд от бумаги и снова посмотрела на Эмму. Теперь ее взгляд был иным — тяжелым, оценивающим, лишенным прежнего откровенного презрения. — Хорошо, мисс Свон, — сказала Реджина, и ее голос потерял прежнюю ледяную инерционность, в нем появилась низкая, вибрирующая нота. — Допустим, это не совпадение. Объясните мне, что, по вашему мнению, связывает университетский клуб двадцатипятилетней давности с тремя жестокими убийствами сегодня. И говорите по существу. У вас есть пять минут, чтобы меня заинтересовать. Воздух в кабинете сгустился, стал тяжелым и упругим, как наэлектризованная вода. Тиканье настенных часов, прежде сливавшееся с общим гулом отдела, теперь отдавалось в висках Эммы громким, назойливым стуком. Пять минут. Один шанс. Она сделала глубокий вдох, собирая в клубок разбегающиеся мысли. Усталость, обида, ярость — все это нужно было отодвинуть. Сейчас требовалась только ясность. — Хорошо, — начала Эмма, и ее голос, к ее собственному удивлению, звучал ровно, без дрожи. Она подошла к доске, где висели фотографии жертв, и указала на них. — Артур Пим, сорок пять лет. Основатель хедж-фонда «Пандора». Майлз Тэтчер, сорок семь. Глава строительной корпорации «Тетчер-Групп». Дэвид Нельсон, сорок шесть. Владелец сети элитных бутиков. Успешные, состоятельные мужчины на пике карьеры. Она повернулась к Реджине, встречая ее пристальный, неотрывный взгляд. — Их настоящее чисто, как слеза. Слишком чисто. Ни тени скандалов, серьезных судебных разбирательств. Но их прошлое… — Эмма взяла со стола распечатанную фотографию старой группы студентов. Трое молодых людей, улыбающихся в камеру, с эмблемой «Когтеврана» на груди. Их лица, хоть и размытые временем, были узнаваемы. — Их прошлое связано этим клубом. Закрытым, элитным. Туда брали не по оценкам, а по протекции. По принципу «своих». Реджина молчала, ее пальцы по-прежнему лежали на изображении эмблемы. Она не соглашалась, но уже и не перебивала. Она слушала. А для Реджины Миллс это было действием куда более значительным, чем простое молчание. — Я изучила устав клуба, то, что удалось найти в цифровых архивах университета, — продолжала Эмма, чувствуя, как азарт открытия начинает перебарывать нервное напряжение. — Их девиз: «Право сильного — право правого». Их риторика была построена на идее превосходства, избранности. Они были не просто студенческим клубом. Они были братством. Со своей внутренней иерархией, своими ритуалами. Она сделала паузу, глотнув воздуха. — А что, если не все осталось в прошлом? Что если что-то произошло тогда? Что-то, что кто-то помнит. И мстит. Убийца не грабит, не пытает их для выкупа. Он казнит. И оставляет знак. Не случайный символ, а их же собственную, забытую ими эмблему. Как клеймо. Как приговор. Эмма подошла к столу и положила рядом с Реджиной еще одну распечатку — увеличенное, максимально очищенное от помех изображение символа, нарисованного мелом на месте последнего убийства. — Посмотрите, детектив. Это не просто буква «R». Это та самая птица. Те же углы, тот же изгиб. Это не насмешка. Это напоминание. Реджина медленно подняла глаза с бумаги на Эмму. Ее взгляд был тяжелым, аналитическим. Она сканировала не только слова, но и саму Эмму — ее позу, огонь в глазах, уверенность, рожденную не из апломба, а из кропотливой работы. Прошло несколько секунд. Тиканье часов заполняло комнату. — Допустим, — наконец произнесла Реджина, и это одно слово прозвучало как величайшая уступка. — Допустим, вы правы, и корни этого дела уходят в их студенческие годы. Как это нам поможет найти убийцу сейчас? Списки членов клуба? Они нигде не задокументированы в открытом доступе. Это было закрытое сообщество. — Но кто-то же знал, кто в нем состоял, — парировала Эмма. — Кто-то, кто не был его членом, но был рядом. Друзья, сокурсники, девушки. Или… кто-то из самого клуба. Может, тот, кого они когда-то исключили? Предали? Реджина откинулась на спинку кресла. Ее кабинет, обычно бывший для нее крепостью, вдруг показался тесным. Мысли, ранее двигавшиеся по проторенным, логичным тропам, теперь ринулись в новое, неизведанное русло. Она смотрела на Эмму и видела не стажера, а человека, который только что в одиночку сдвинул с мертвой точки дело, бывшее для нее сложнейшим профессиональным вызовом. Это было неприятно. Это было унизительно. Но это было фактом. Она провела рукой по лицу, и в этом жесте впервые за многие дни сквозила не показная усталость для манипуляции, а настоящая, глубокая усталость. — Списки, — повторила она задумчиво. — Да, списки… Университет их не хранит. Но… — ее взгляд стал острым, цепким. — У таких клубов обычно был куратор. Преподаватель. Или почетный член. Кто-то, кто вел протоколы, хранил символику. — Мы можем это проверить, — немедленно откликнулась Эмма, чувствуя, как между ними впервые протянулась невидимая нить — не дружбы и не симпатии, но профессионального резонанса. Реджина медленно кивнула. Она взяла со стола ручку, ее пальцы с привычной легкостью обхватили дорогой корпус. — Хорошо, мисс Свон. Ваши пять минут истекли. Вы меня… заинтересовали. Она отложила ручку и снова посмотрела на Эмму, и теперь в ее взгляде, помимо оценки, читалось нечто новое — холодное, вынужденное, но уважение. — С этого момента вы прекращаете копаться в архивах. Забудьте про наблюдения за пустыми квартирами. — Она сделала паузу, давая словам прочувствоваться. — Вы работаете со мной. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вы будете искать всё, что связано с этим клубом. Все имена, все упоминания, даже самые незначительные. Любого преподавателя, любого студента того времени, кто мог быть с ними связан. Используйте все ресурсы, какие сочтете нужными. Но, — ее голос вновь стал стальным, — каждый ваш шаг, каждая найденная зацепка — через меня. Понятно? Эмма застыла на месте. Эти слова были не похвалой, не одобрением. Это был приказ. Суровый и безоговорочный. Но за ним стояло признание. Признание ее права быть здесь. Не стажером-невидимкой, а частью расследования. Она выпрямила спину и кивнула, ее взгляд был таким же твердым, как у Реджины. — Понятно, детектив. — Тогда не теряйте времени, — Реджина снова повернулась к своему монитору, но ее поза, собранность и скорость, с которой ее пальцы заскользили по клавиатуре, говорили об одном — лед тронулся. Расследование только что обрело новое, неожиданное направление. И в центре этого нового вихря оказались они обе. Опытная, циничная детектив, для которой прошлое было лишь сноской, и молодая, упрямая стажерка, заглянувшая в эту сноску и увидевшая в ней ключ. Эмма вернулась к своему столу, но теперь ее угол не казался таким пыльным и заброшенным. Она села за компьютер, и ее пальцы побежали по клавиатуре с новой энергией. Она была внутри. По-настоящему внутри. И это было только начало. Слова Реджины «Вы работаете со мной» еще горели в ушах Эммы, как раскаленные угли, смешиваясь с адреналином и остатками горькой обиды. Она села за свой компьютер, и ее пальцы, привыкшие за последние недели к бессмысленному перебиранию архивной пыли, теперь летали по клавиатуре с новой, яростной целеустремленностью. Она была допущена внутрь. За бронированную дверь, которую так ревностно охраняла детектив Миллс. Но странным образом, эта долгожданная победа вызвала в душе не только триумф. С каждой строчкой нового запроса, с каждым погружением в базы данных двадцатипятилетней давности, из глубин памяти поднимались старые, знакомые призраки. Может, дело было в нервном истощении. А может, в том, что поиск потерянных связей и забытых людей невольно будил в ней ее собственное, сиротское прошлое. «Мы не можем оставить ее, Марта. У нас свои дети». Голос первого приемного отца, человека в чистой рубашке, который два месяца назад улыбался ей и обещал «новый дом». Эмме тогда было семь. Она старалась изо всех сил: тихо сидела, мыла за собой тарелку, не плакала по ночам. Но этого оказалось мало. Однажды вечером они просто отвезли ее обратно, в серое кирпичное здание с запахом капусты и дезинфекции. Она стояла на пороге, сжимая в руке подаренного им плюшевого зайку, и смотрела, как их машина скрывается за поворотом. Это был первый урок: ничто не бывает твоим по-настоящему. Щелчок клавиш. Поиск: «Когтевра́н», список членов, 1998-2001. «Ешь и не поднимай глаз, найденыш». Вторая семья. Ей было десять. Они брали ее для доплаты от государства. Ее уголком была раскладушка на кухне. Приемный отец пах луком и водкой, а его руки были быстрыми и жесткими, если она случайно роняла вилку. Она научилась быть тише воды, ниже травы. И все равно, через год ее вернули, как бракованную вещь. «Не прижилась», — сухо сказала соцработница. Второй урок: доверие — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Эмма зажмурилась на секунду, пытаясь отогнать наваждение. Она снова сосредоточилась на экране. Университетские архивы, газеты, списки выпускников. Она искала любую зацепку, любого человека, причастного к «Когтеврану». Ирония судьбы не ускользала от нее. Она, выброшенная обществом на обочину с самого детства, теперь рыскала по биографиям элиты, золотой молодежи, у которой было все — связи, деньги, будущее, написанное по шаблону успеха. Та самая элита, которая смотрела бы на нее, девочку из приюта, свысока. А потом был тот день. Ей было шестнадцать. Отчаявшись, она сбежала из очередной временной семьи и пряталась в городской библиотеке — единственном месте, где было тепло, тихо и тебя не гнали. Она наткнулась на старую подшивку газет с репортажами о громких уголовных процессах. И ее зацепило. Не сенсационность, а логика. Цепочка улик, выстроенная детективом, чье имя было упомянуто мельком. Как пазл. Как математическая формула, объясняющая хаос человеческого зла. В тот день, сидя на скрипучем стуле в читальном зале, пахнущем старыми книгами и пылью, она нашла свое дело. Это была не романтика, а необходимость. Понимание мотивов, раскладывание по полочкам чужих поступков, поиск правды — это давало ей иллюзию контроля над миром, который всегда был к ней так жесток. Она схватилась за эту цель, как утопающий за соломинку. Учеба стала ее побегом, ее броней. Она завалила себя учебниками, готовилась ночами, стирая в кровь пальцы, заполняя конспекты. И поступила. Сама. Без денег, без связей. Только за счет упрямства и острого, как бритва, ума, отточенного в борьбе за выживание. И вот теперь она здесь. В логове врага. Или, возможно, в месте, где она могла бы доказать, что заслуживает права находиться здесь не меньше, чем любой из этих благополучных людей с безупречным прошлым. Ее пальцы замерли. На экране было сканированное изображение старой университетской внутренней газеты. Небольшая заметка о благотворительном аукционе, организованном «Когтевраном». И подпись под фотографией: «Куратор мероприятия — доцент кафедры философии, доктор Мэрион Уивер». Эмма почувствовала, как по спине пробежал холодок. Куратор. Она быстро составила новый запрос. Мэрион Уивер. Философия. Примерный возраст — сейчас около семидесяти лет. Она нашла ее. Доктор Уивер давно уже не преподавала, но все еще числилась почетным профессором и, согласно университетским записям, иногда проводила закрытые семинары. Эмма подняла голову. Реджина сидела за своим столом, уткнувшись в какую-то папку, но Эмма чувствовала — ее внимание, как радар, сканирует комнату, частью которого она теперь сама являлась. — Детектив Миллс, — тихо, но четко произнесла Эмма. Реджина медленно подняла на нее взгляд. Уже без прежней стены раздражения, но с тяжелой, испытующей ожиданием. — Я, кажется, нашла того, кто мог хранить списки. Или, по крайней мере, знать всех, кто входил в «Когтевра́н». Доктор Мэрион Уивер. Почетный профессор философии. Она была куратором клуба. Реджина не двигалась секунду, затем ее губы тронуло едва заметное движение, не улыбка, а скорее тень удовлетворения от точного попадания. — Уивер, — повторила она, пробуя фамилию. — Адрес? — В базе данных университета указан старый адрес в историческом центре. Район Бомонт-Хайтс. — Хорошо, — Реджина отодвинула от себя папку и поднялась. Ее движения были плавными, наполненными новой, хищной энергией. — Готовьтесь к выезду. Мы наведаемся к доктору Уивер. Неофициально. Пока что. — Она взяла свое пальто с вешалки и, накидывая его, бросила взгляд на Эмму. — И, мисс Свон? Возьмите блокнот. Настоящий. Записывайте всё. Каждое слово. Понятно? — Понятно, — Эмма кивнула, ее сердце забилось чаще. Это был не просто выезд. Это была ее первая настоящая полевая работа. С ней. Пока она собирала вещи, достав с нижней полки новый, нетронутый блокнот, в голове пронеслись воспоминания о библиотеке, о пыльных газетах, о девочке, которая искала в чужих историях ответы на свои вопросы. И теперь она ехала сама задавать эти вопросы. Возможно, чтобы наконец-то найти свои собственные ответы. Район Бомонт-Хайтс дышал молчаливым высокомерием. Здесь не было вычурности новостроек, лишь спокойная, непоколебимая уверенность в своей принадлежности к истории. Кирпичные таунхаусы, увитые плющом, отполированные до блеска чугунные ограды, кованые фонари, даже в пасмурный день излучавшие теплый, искусственный свет. Воздух был тихим, приглушенным, поглощающим звук шагов, словно обитатели этих домов договорились не нарушать веками установившуюся гармонию. Реджина припарковала свой темно-бордовый, неброский седан прямо напротив нужного дома. Ее пальцы легким движением выключили зажигание, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя по крыше. — Запомните, мисс Свон, — ее голос в замкнутом пространстве прозвучал особенно отчетливо, — мы здесь не для того, чтобы пугать старую женщину. Мы задаем вопросы о ее бывших студентах. О благотворительном клубе. Никаких подробностей дела. Никаких упоминаний об убийствах. Пока что. Эмма кивнула, сжимая в руках новый кожаный блокнот. Он казался ей инородным телом, символом нового статуса, к которому она еще не привыкла. Она смотрела на Реджину, на ее профиль, обрамленный каплями дождя на стекле. Эта женщина была крепостью, и Эмма лишь получила пропуск во внешний двор. Что творилось за главными воротами, оставалось загадкой. — Вы думаете, она станет говорить? — спросила Эмма, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Реджина повернула голову, ее темные глаза изучали Эмму с холодной любознательностью. — Все говорят, мисс Свон. Просто не всегда словами. Интонация. Пауза. Взгляд, устремленный в угол, где висит портрет человека, о котором не хотят вспоминать. Ваша задача — видеть это. Слышать тишину между слов. Она вышла из машины, не дав Эмме возможности ответить. Та последовала за ней, чувствуя, как каблуки вязнут в мокром асфальте. Дом доктора Уивер был таким же безупречным, как и его соседи: три этажа из темного кирпича, лаконичная черная дверь с полированной бронзовой ручкой в виде львиной головы. Реджина нажала кнопку звонка. Где-то в глубине дома прозвучал элегантный, негромкий перезвон. Прошла минута. Эмма уже готовилась предположить, что никого нет, когда дверь бесшумно отворилась. В проеме стояла женщина. Высокая, прямая, с седыми волосами, убранными в строгую, но изящную прическу. Ей можно было дать и семьдесят, и все восемьдесят — время, казалось, отточило, а не стерло ее черты. На ней была темно-серая твидовя юбка и такая же кофта, под которой виднелась белоснежная блуза. Взгляд из-под очков в тонкой золотой оправе был пронзительным и настороженным. — Доктор Уивер? — голос Реджины был вежливым, но лишенным подобострастия. Она открыла кожаный жетон. — Детектив Миллс. Это моя коллега, мисс Свон. Департамент полиции. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов. Мэрион Уивер не изменилась в лице. Ее взгляд скользнул по жетону, затем перешел на Реджину, потом на Эмму. Он задержался на Эмме на секунду дольше, будто пытаясь разгадать ее роль в этом дуэте. — Полиция? — ее голос был низким, бархатистым, идеально подходящим для чтения лекций. — По какому поводу? Я давно не преподаю. — Это касается некоторых ваших бывших студентов, — мягко парировала Реджина. — Мы надеемся, вы поможете нам прояснить некоторые детали их биографий. Это не займет много времени. Профессор медленно отступила, жестом приглашая войти. — Входите. Только, прошу, вытрите ноги. Паркет начала прошлого века. Прихожая была просторной и залитой мягким светом от большой хрустальной люстры. Воздух пах старыми книгами, воском для мебели и легким ароматом лаванды. Повсюду стояли стеллажи, ломящиеся от книг в одинаковых кожаных переплетах. Не дом, а библиотека, в которой кто-то жил. «Тише воды, ниже травы», — пронеслось в голове у Эммы, старый, выученный в детстве рефлекс. Она чувствовала себя непрошеным гостем в этом храме знаний и порядка, грубым пятном на безупречном паркете. Она снова была той девочкой из приюта, которую привели в чей-то идеальный дом и ждали, что она что-то испортит. — Проходите в гостиную, — указала доктор Уивер. Гостиная была продолжением прихожей — книги, портреты неизвестных людей в золоченых рамах, тяжелая мебель темного дерева. Профессор заняла кресло у камина, в котором, несмотря на прохладу, не тлело ни полена. Она сложила руки на коленях, ее осанка была безупречной. Реджина села напротив, ее поза была такой же собранной, но более расслабленной, будто она чувствовала себя в такой обстановке как дома. Эмма осталась стоять чуть поодаль, у стола, готовая записывать. — О ком из моих студентов идет речь? — спросила Уивер, ее пальцы слегка постукивали по костяшкам. — О членах одного студенческого общества, — начала Реджина, тщательно подбирая слова. — «Когтевра́н». Вы, если не ошибаюсь, были его куратором. На лице Мэрион Уивер не дрогнул ни один мускул, но ее пальцы замерли. — «Когтевра́н»… Да, было такое. Очень давно. Я курировала несколько студенческих клубов в то время. Что вас интересует? — Их состав. Идеология. Возможно, внутренние конфликты. Все, что вы помните. — Это было сообщество перспективных молодых людей, — ответила Уивер, ее голос стал чуть более отстраненным, лекционным. — Они занимались благотворительностью, дискуссиями о философии власти и управления. Ставили себе высокие цели. — Высокие цели? — мягко повторила Реджина. — Их девиз, если я не ошибаюсь, звучал как «Право сильного — право правого». Не слишком ли… ницшеански для благотворительного клуба? Доктор Уивер наклонила голову. — Молодость часто бывает радикальной в своих суждениях, детектив. Они интерпретировали это как ответственность сильных перед обществом. Эмма, стоя у стола, смотрела не на профессора, а на Реджину. Она видела, как та внимательно слушает, ее взгляд был направлен на Уивер, но казалось, что она воспринимает всю комнату целиком — каждый портрет, каждую книгу, каждый жест. — Были ли среди них те, кто… неправильно понял эту идею? — продолжала Реджина. — Кто воспринял ее как оправдание собственного превосходства? Возможно, кто-то был исключен? Или добровольно покинул клуб из-за идеологических разногласий? Пальцы Мэрион Уивер снова встрепенулись. Почти неуловимо. Она отвела взгляд в сторону, к окну, за которым моросил дождь. — Конфликты есть в любом сообществе. Конкретики я уже не помню. Прошло слишком много лет. — Попробуйте, доктор Уивер, — настаивала Реджина, ее голос стал тише, но плотнее. — Это очень важно. В комнате повисла тишина. Была слышна лишь тихая возня пера Эммы в блокноте. Она записывала не только слова, но и эти паузы, это отведенный взгляд. «Она лжет», — подумала Эмма с внезапной ясностью. Не полностью. Но что-то умалчивает. Она видела эту уловку взгляда у воспитателей в приюте, когда те не хотели говорить правду о том, почему очередные родители передумали брать ребенка. — Был… один молодой человек, — наконец, медленно произнесла Уивер, все еще глядя в окно. — Не из бедной семьи, нет. Но и не из той, что могла бы открыть все двери самостоятельно. Очень амбициозный. Очень одаренный. Он считал, что его ум и воля дают ему право на большее, чем у других. — Его имя? — спросила Реджина без колебаний. Уивер покачала головой, резко повернувшись к детективу. — Нет. Я не буду называть имен. Это было давно. Эти мальчики… они построили свои жизни. Я не буду ворошить прошлое из-за ваших смутных подозрений. — Доктор Уивер, — Реджина наклонилась вперед, и ее голос потерял вежливую оболочку, обнажив стальную суть. — Речь идет не о смутных подозрениях. Речь идет о трех мертвых людях. Все они были членами «Когтеврана». Эффект был мгновенным. Мэрион Уивер побледнела. Ее идеально сложенные руки сцепились так, что костяшки побелели. — Мертвы? Артур… Майлз… Дэвид? — прошептала она. Реджина молча кивнула, наблюдая за каждой эмоцией на лице женщины. Старая профессор закрыла глаза. Казалось, она на секунду съежилась в своем кресле, став не строгой академической дамой, а испуганной старушкой. — О Господи… — выдохнула она. — Но… как? — Мы и пытаемся это выяснить, — мягко, но настойчиво сказала Реджина. — И мы считаем, что ключ лежит в том, что произошло тогда, в «Когтевране». Этот молодой человек, которого вы не хотите называть… что с ним случилось? Уивер открыла глаза. В них плескался ужас и тяжесть давно похороненных воспоминаний. — Его… выжили, — тихо сказала она. — Он бросил им вызов. На одном из дебатов. Говорил, что они играют в благородство, а настоящая сила — в умении брать то, что хочешь, не оглядываясь на правила. Он перешел грань. Его обвинили в краже… одного ритуального предмета клуба. Серебряного кинжала. Доказательств не было, но давление… Его вынудили уйти. Он исчез из университета в середине семестра. Я больше никогда о нем не слышала. — Ритуальный предмет? — переспросила Реджина, и Эмма увидела, как в ее глазах вспыхнула та самая искра, которую она видела у себя в кабинете. Искра охотника, учуявшего кровь. — Да. Кинжал с рукоятью в виде той самой птицы с эмблемы. Символический. Но для них он значил очень многое. — И его имя, доктор Уивер, — настаивала Реджина, и теперь в ее голосе звучала не просьба, а приказ. — Его имя. Мэрион Уивер смотрела на нее, и борьба была видна в ее глазах. Страх перед прошлым против страха перед настоящим. Наконец, она прошептала, почти беззвучно: — Лео Бланшар. Реджина медленно кивнула, впитывая имя. Она встала. — Благодарю вас, доктор. Вы были очень полезны. — Вы… вы найдете его? — голос Уивер дрогнул. — Вы думаете, это он? — Мы найдем правду, — уклончиво ответила Реджина, уже направляясь к выходу. — Это все, что я могу пообещать. Эмма последовала за ней, ее разум лихорадочно работал. Лео Бланшар. Обиженный гений, изгнанный из своего братства. Это была идеальная мотивация. Слишком идеальная? На пороге Реджина обернулась. — И, доктор Уивер? — ее голос снова стал вежливым, но в нем висела невысказанная угроза. — Никому ни слова о нашем разговоре. Ради вашей же безопасности. Они вышли на улицу, в прохладный, влажный воздух. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь блестящий, мокрый асфальт и тяжелые капли на листьях плюща. Реджина шла к машине быстрым, решительным шагом, не оглядываясь. Эмма едва поспевала. — Вы думаете, это он? Лео Бланшар? — спросила она, запыхавшись. — Я думаю, что мы нашли первую настоящую зацепку, — отрезала Реджина, открывая дверь машины. — А не это ли ваша работа, мисс Свон? Находить зацепки? Она села за руль, и Эмма, прежде чем сесть на пассажирское место, на секунду задержалась, глядя на дом доктора Уивер. В одном из окон на втором этаже она заметила едва различимое движение задернутой шторы. Как будто кто-то наблюдал за их уходом. И в этот момент Эмма поняла: они только что всколыхнули тихую воду. И теперь им предстояло увидеть, какие твари всплывут на поверхность.