Шёпот на крови

Мы шли по следу, что оказался тенью. Искали голос, что растворился в эхе. И в звенящей тишине рождалось понимание: мы охотились за призраком.

Следующие несколько дней превратились в бешеную гонку по цифровым лабиринтам. Имя «Лео Бланшар» висело в воздухе кабинета Реджины, наполняя воздух напряженным гулом, будто от работавшего трансформатора. Эмма погрузилась в поиски с новой, яростной энергией. Она выуживала из архивов все, что могла найти: студенческое дело Бланшара, его академические успехи (блестящие), дисциплинарные взыскания (отсутствовали до самого инцидента), адрес прописки (общежитие, затем — ничего). Реджина действовала со своей методичной, безжалостной эффективностью. Она разослала запросы в финансовые учреждения, миграционные службы, базы данных по недвижимости. Она искала человека, который, казалось, испарился двадцать лет назад. И они нашли его. Слишком быстро. Лео Бланшар жил в трех часах езды от города, в сером, безликом индустриальном районе, застроенном унылыми двухэтажными таунхаусами. Он работал системным администратором в небольшой логистической компании. Его жизнь, судя по всему, была воплощением посредственности — никаких связей с бизнес-элитой, никаких следов старой вражды, никаких криминальных наклонностей. Когда к его порогу явились Реджина и Эмма, он выглядел искренне ошарашенным. Не испуганным, а именно сбитым с толку. Средних лет, с начинающей лысеть макушкой и уставшими глазами за очками в простой оправе. Их короткий разговор на пороге его дома был полным фиаско. Да, он помнил «Когтевра́н». Помнил унижение, несправедливое обвинение в краже. Но это было давно. Он давно перевернул ту страницу. У него была жена, двое детей, ипотека и проблемы с давлением. Он не видел своих бывших одноклубников со времен университета и, судя по его горькой усмешке, не испытывал ни малейшего желания их видеть. Алиби на все три даты убийств было железным — рабочие смены, подтвержденные коллегами и записями с камер, семейные вечера, визиты к врачу. Возвращались они в город в гнетущем молчании. Первый луч надежды, так ярко вспыхнувший, оказался лишь блуждающим огоньком над болотом, затягивающим их вглубь. — Иголка в стоге сена, — наконец, сквозь зубы произнесла Реджина, глядя на мокрый асфальт, убегающий под колеса. Эмма сидела, сжимая в руках свой блокнот, в котором аккуратно были записаны бесполезные показания Лео Бланшара. Разочарование было горьким, как полынь. Она так надеялась… Так хотела доказать… Ее собственная жизнь за стенами департамента была разительным контрастом безупречному, хоть и мрачному, порядку кабинета Реджины. Квартирка, которую Эмма снимала в старом, обшарпанном доме на другом конце города, была ее крепостью лишь по названию. Это была клетушка с протекающим краном в крошечной кухне, скрипучим полом и вечно запотевавшим от разницы температур окном, выходящим в глухой, заставленный мусорными баками двор. Именно здесь, на единственном стуле у шаткого стола, заедая разогретой в микроволновке пиццей свое одиночество, она по-настоящему ощутила всю глубину жизненной неустроенности. Стипендия стажера была мизерной, и почти вся уходила на аренду и скудное пропитание. Иногда ей казалось, что она сменила детский дом на просто чуть более просторную версию его, с той лишь разницей, что платила за это сама. Зато здесь, в этих убогих стенах, у нее была Руби. Телефон завибрировал, разрывая тягостную тишину. На экране заулыбалось жизнерадостное селфи темноволосой девушки с лихим подмигиванием — Руби Лукас. Эмма взяла трубку, чувствуя, как на лице само собой появляется улыбка. — Привет, Руб. — Леди-коп! — оглушительно весело крикнула в трубку Руби. — Ты еще не разложилась там вся в своих протоколах и трупах? Живая? — Еле-еле, — фыркнула Эмма, отодвигая тарелку. — Отлично! Потому что я в «Убежище». Здесь темно, пахнет пивом и грехом, и как раз не хватает одной замкнутой блондинки, чтобы испортить всю вечеринку. Вылезай из своей норы и приезжай. У меня для тебя стул, бургер и пол-литра чего-нибудь крепкого, чтобы стереть с твоего лица это вечное выражение «мир во зле лежит». «Убежище» был их баром. Местом, где Руби, работавшая официанткой и по совместительству начинающим тату-мастером, чувствовала себя как дома, а Эмма могла на несколько часов забыть о серийных убийцах и ледяном взгляде Реджины Миллс. — Я не знаю, Руб… — Эмма с тоской посмотрела на стопку распечаток с делами «Когтеврана», которые она притащила домой. — У меня куча работы. Дело… — Ага, дело, — передразнила ее Руби. — Слушай, твой маньяк никуда не денется. А вот мое терпение и этот идеально прожаренный бургер — да. Я тебе заказала уже. И если ты через сорок минут здесь не появишься, я приеду сама и вытащу тебя силой. Клянусь своими новыми красными прядями. Эмма вздохнула, но внутри ей стало ощутимо светлее. Руби была глотком чистого, беззаботного воздуха в ее удушливом мире. Они познакомились случайно, в очереди за кофе, когда Руби громко возмущалась ценой на латте, а Эмма невольно улыбнулась ее харизме. С тех пор Руби ворвалась в ее жизнь, как ураган, — со своими татуировками, яркими прядями, бесшабашностью и железной, непоколебимой верностью. — Ладно, ладно, — сдалась Эмма. — Только без твоих подозрительных настоек. Пиво. Одно пиво. — Ура! Лети, мой ангел полицейский! И надень что-нибудь не серое! — протрубила Руби и бросила трубку. Эмма отложила телефон. Ее взгляд упал на распечатки. Лео Бланшар смотрел на нее с усталой фотографии из базы данных. Не убийца. Так… пешка. Она встала и пошла к своему захудалому шкафу, чтобы найти «что-нибудь не серое». И пока она переодевалась, мысль о Реджине не отпускала. Что делала сейчас детектив Миллс? Наверняка не собиралась в бар. Она, наверное, сидела в своем безупречном кабинете, в свете одной настольной лампы, с бокалом виски, вглядываясь в доску с фотографиями, пытаясь разгадать следующий ход невидимого противника. И странное дело, мысль об этом вызвала в Эмме не злорадство, а нечто похожее на… понимание. Они были заперты в одной клетке, пусть и по разные стороны решетки. И противник у них был общий. Она поймала свое отражение в потрескавшемся зеркале — девушка в простых джинсах и темно-синей кофте, с еще влажными от душа волосами и тенью усталости под глазами. Но в этих глазах, помимо привычной решимости, горела теперь и новая искра — крошечная, едва заметная искра чего-то, что можно было бы назвать смутной, выстраданной симпатией к женщине, которая стала для нее одновременно и тюремщиком, и единственным союзником в этой безумной игре. Вздохнув, она выключила свет и вышла из своей каморки, захлопнув за собой дверь в тот единственный мир, где ее никто не ждал. Кроме Руби. И кроме дела, которое не собиралось отпускать ее так просто. «Убежище» оказалось именно тем, что прописал доктор. Вернее, что прописала Руби. Бар тонул в приглушенном гуле голосов, музыке старого рока и теплом, янтарном свете, исходящем от пивных кранов и неоновых вывесок. Запах жареного мяса, пива и старого дерева был удивительно уютным после стерильного холода департамента и затхлости ее квартиры. Руби, сияющая в своем бархатном топе и с новыми красными прядями в темных волосах, уже захватила столик в углу. Перед ней стоял огромный бургер и две пинты темного пива. — Вот она, наша затворница! — крикнула она, увидев Эмму. — Выглядишь ужасно. Идеально! Значит, работаешь не покладая рук. Эмма скинула куртку и с облегчением плюхнулась на стул. — Ты не представляешь, Руб. — А я и не буду! — весело парировала Руби, пододвигая к ней одну из пинт. — Первое правило «Убежища» — никаких разговоров о работе. Только сплетни, жалобы на жизнь и обсуждение моих последних шедевров. — Она гордо показала свежую татуировку на запястье — стилизованного ворона. Эмма с благодарностью сделала большой глоток пива. Хмельная горечь разлилась по телу, смывая часть напряжения. Она пыталась следовать правилу, слушая беспечные истории Руби о неадекватных клиентах в кафе и ее планах покорить мир тату-индустрии. Но мысли упрямо возвращались к делу. К доске с фотографиями. К холодному, оценивающему взгляду Реджины. К имени Лео Бланшар, которое висело в воздухе, как мина замедленного действия. — …и он такой: «Мне нужно тату с драконом, но чтобы он был… философским». А я ему… Эм, ты меня слушаешь? Эмма вздрогнула. — Да, да, конечно. Философский дракон. И что ты ему сказала? — Я сказала, что за дополнительные пятьдесят баксов дракон может цитировать Канта, — фыркнула Руби. — Ладно, хватит. Вижу, тебя там совсем закрутило. Давай, выкладывай. Что стряслось? И Эмма сломалась. Под давлением второй пинты, усталости и потребности выговориться, она осторожно, опуская детали, рассказала о тупике с Бланшаром. О том, как их водят за нос. О ледяной стене по имени Миллс, которая, кажется, начала давать едва заметные трещины. Руби слушала, подперев подбородок, ее веселые глаза стали серьезными. — Черт, Эм. Настоящее детективное дерьмо. А эта твоя Миллс… Звучит как стерва, но, похоже, чертовски хороша в своем деле. — Лучшая, — без колебаний подтвердила Эмма, и сама удивилась своей уверенности. — И я… я почти что-то нашла. А оказалось, что это ловушка. — Знаешь что? — Руби решительно отпила своего пива. — Твоя проблема не в том, что ты недостаточно хороша. Твоя проблема в том, что ты слишком стараешься это доказать. Этой ледяной королеве. Себе. Всем. Расслабься. Один вечер. Один. Давай еще по одной, и забудем обо всем. Это было плохой идеей. Эмма знала это. Но стресс, обида, усталость и разочарование были слишком велики. Третья пинта сменилась четвертой. Потом Руби заказала какие-то мятные шоты, которые жгли горло и на время стирали все мысли. Смех давался легче, тяжесть отступала. Мир превращался в размытое, громкое и не такое уж страшное место. Сознание вернулось к ней медленно и болезненно. Сначала — глухая, пульсирующая боль в висках. Потом — сухость во рту, напоминающая наждачную бумагу. И наконец — осознание того, что ее будит не будильник, а яростный, непрерывный стук в дверь. Эмма с трудом открыла глаза. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, резал их как нож. Она лежала на кровати, не успев даже раздеться. Рядом валялась куртка. Часы на тумбочке показывали 10:37. Десять утра? Ужас, холодный и пронзительный, пронзил ее с ног до головы. Она проспала. Она проспала работу. Стук в дверь повторился — не просьба, а требование. Сердце Эммы бешено заколотилось. Она свалилась с кровати, едва удерживаясь на ногах, и, спотыкаясь, побрела к двери. Голова раскалывалась. Она щелкнула замком и открыла дверь. На пороге, залитая холодным светом скудного подъездного освещения, стояла Реджина Миллс. Она была облачена в свой безупречный темно-серый костюм-двойку, ее волосы были уложены в идеальную гладкую волну. В руках она держала два бумажных стаканчика с кофе. Ее взгляд, холодный и безжалостный, скользнул по Эмме с ног до головы, впитывая все детали: помятые джинсы, мятая кофта, спутанные волосы, опухшее лицо с темными кругами под глазами. — Доброе утро, мисс Свон, — произнесла она. Ее голос был ровным и тихим, но каждый звук вонзался в мозг Эммы, как раскаленная игла. — Я принесла вам кофе. Кажется, он вам нужен больше, чем мне. Эмма отшатнулась, пропуская ее внутрь. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Реджина переступила порог, и ее взгляд, быстрым, оценивающим сканированием, обошел крошечную, захламленную квартирку. Он задержался на груде грязной посуды в раковине, на разбросанных по полу папках с делами, на пустой бутылке из-под дешевого вина на столе. На ее лице не было ни отвращения, ни гнева. Было нечто худшее — ледяное, безразличное презрение. — Я позволила себе предположить, что вы проспали из-за того, что были поглощены анализом данных, — продолжила Реджина, поставив один стаканчик с кофе на заваленный бумагами стол. — Но, судя по… атмосфере, я ошиблась. — Детектив, я… — голос Эммы сорвался в хриплый шепот. — Молчите, — отрезала Реджина, поворачиваясь к ней. Ее глаза сузились. — Вы проспали три моих звонка. Вы заставили меня потратить сорок минут на дорогу сюда, в этот… квартал. В то время как в городе орудует убийца, который, напомню, уже перешагнул через три жизни. Вы считаете это приемлемым? — Нет, — прошептала Эмма, глядя в пол. Она снова была той маленькой девочкой, которую отчитывает воспитательница. — Нет, что? — холодно осведомилась Реджина. — Нет, детектив Миллс. — Правильно. Потому что это непрофессионализм высшей пробы. Ваше личное время и ваши… методы снятия стресса, — ее взгляд снова скользнул по бутылке, — меня не интересуют. Пока вы находитесь под моим командованием, ваша жизнь принадлежит этому делу. Поняли меня? Эмма кивнула, чувствуя, как по щекам ползут предательские слезы унижения и злости. Злости в первую очередь на саму себя. — Я не слышу, мисс Свон. — Поняла, — выдавила Эмма, заставляя себя поднять на нее взгляд. Реджина изучала ее еще несколько секунд, ее лицо было каменной маской. Потом она бросила взгляд на свои часы. — У вас пятнадцать минут, — объявила она. — Принять душ. Привести себя в человеческий вид. Найти чистую одежду. Я буду ждать вас в машине. Если через пятнадцать минут вас там не будет, можете больше не появляться в отделе. Я лично прослежу, чтобы вашу стажировку прекратили. Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, закрыв за собой дверь без единого звука. Эмма осталась стоять посреди своего хаоса, дрожа от стыда и адреналина. Пятнадцать минут. Она метнулась в ванную, срывая с себя одежду. Ледяная вода душа заставила ее вздрогнуть и протрезветь окончательно. Она терла кожу, словно пытаясь смыть с себя не только вчерашний вечер, но и всю свою неуверенность, всю свою боль. Она была права. Все, что сказала Реджина, было правдой. Она вела себя как непрофессионал. Как ребенок. Она натянула чистую блузку и темные брюки, наскоро высушила волосы феном и собрала их в хвост. Зубная паста и кофе, который Реджина все-таки оставила, немного вернули ее к жизни. Прихватив стакан с кофе, чтобы допить его по дороге, она схватила сумку и выбежала из квартиры, на ходу проверяя время. Четырнадцать минут. Машина Реджины была припаркована возле подъезда. Эмма рванула дверь и запрыгнула на пассажирское сиденье, запыхавшись. Реджина, не глядя на нее, завела двигатель. — Ремень. Эмма щелкнула ремнем безопасности. В салоне пахло дорогим кофе и ее парфюмом — что-то холодное, с нотками кожи и бергамота. Они выехали на главную улицу. Минуту царило молчание, тяжелое и густое. — Куда мы едем? — наконец осмелилась спросить Эмма. — Мы возвращаемся к началу, — ровным голосом ответила Реджина, не сводя глаз с дороги. — К доктору Уивер. Она что-то недоговорила. Эмма смотрела на профиль Реджины, на ее руки, уверенно лежащие на руле. Никаких упреков. Никаких дальнейших нотаций. Просто работа. Всегда работа. И в этот момент, сквозь остатки похмелья и жгучего стыда, Эмма почувствовала нечто новое. Не симпатию. Не благодарность. А некое странное, вынужденное доверие. Реджина не вышвырнула ее. Не отдала приказ о ее отчислении. Она дала ей пятнадцать минут и продолжила расследование. В мире Эммы, полном отказов и предательств, это было больше, чем она могла ожидать. Она откинулась на спинку кресла, глядя на проплывающие за окном серые улицы. Битва была проиграна, но война продолжалась. И она была еще в строю. Машина катила по мокрому асфальту, и в салоне стояла та самая звенящая тишина, которую Реджина, казалось, предпочитала всякому общению. Эмма сидела, сжимая в руках бумажный стаканчик с кофе. Он был крепким, без сахара и молока, таким же горьким и бодрящим, как и сама детектив. Каждый глоток прогонял остатки тумана из головы, но не мог рассеять тяжесть унижения. Она украдкой наблюдала за Реджиной. Та смотрела на дорогу, ее профиль был резким и непроницаемым, как высеченный из гранита. Руки в черных кожаных перчатках уверенно лежали на руле в положении «без десяти два». Ни единого лишнего движения. Ни единого признака того, что происшедшее утром хоть как-то ее задело. Для Реджины это был инцидент, исчерпанный за те пятнадцать минут, что она дала Эмме на сборы. Именно это полное, тотальное самообладание и пробуждало в Эмме жгучее любопытство. Что скрывалось за этой безупречной броней? Что за женщина пряталась за титулом «легенды отдела»? Осторожно, подбирая слова, Эмма нарушила молчание. — Спасибо. За кофе. Реджина не повернула головы, лишь скользнула к ней коротким взглядом. — Не стоит благодарностей. Это была необходимость. Мне нужен функционирующий партнер, а не полуживой стажер. Эмма сглотнула. Партнер. Впервые она услышала это слово из ее уст, даже в таком, утилитарном контексте. — Все равно. Я… я ценю, что вы дали мне шанс исправиться. — Это не шанс, мисс Свон. Это отсрочка. Не оправдывайте ее. Эмма кивнула, сжимая стаканчик так, что крышка едва не треснула. Она смотрела на город за окном, на спешащих куда-то людей, у каждого из которых была своя жизнь, свои тайны. — Вы давно в департаменте? — снова спросила она, пытаясь сменить тему на что-то более нейтральное. — Двадцать лет, да? Должно быть, вы многое повидали. Реджина слегка повернула голову, и в ее глазах мелькнула тень насмешки. — Вы пытаетесь завести светскую беседу? Со мной? — Она мягко покачала головой. — Не тратьте силы. Моя биография не является предметом обсуждения. Сосредоточьтесь лучше на деле. Продумайте, какие вопросы мы зададим Уивер. Отпор был таким же холодным и твердым, как и ожидалось. Но Эмма уже успела разглядеть щель в броне. Небольшую, но реальную. Она решила рискнуть еще раз, ведомая странным желанием понять эту женщину, которая стала центром ее вселенной, полной боли и напряжения. — Просто… трудно представить, что можно так долго заниматься этим, — тихо сказала Эмма, глядя на свои руки. — Видеть столько… тьмы. И не сломаться. Как вы это делаете? — был настоящий вопрос, висящий в воздухе. Как вы стали такой сильной? Реджина замерла на секунду. Казалось, даже ее дыхание прервалось. Молчание в салоне снова стало густым и тяжелым. Когда она наконец заговорила, ее голос был низким и лишенным всяких эмоций, будто она зачитывала сводку погоды. — Тьма… это лишь отсутствие света. Ни больше, ни меньше. К нему можно привыкнуть. Как к плохому зрению. Со временем начинаешь видеть в полумраке так же четко, как другие при ярком солнце. Она сделала паузу, ее пальцы слегка постучали по рулю. — А что касается того, чтобы не сломаться… Ломаются те, у кого есть что терять. У кого есть мягкие места. Уязвимости. В ее словах не было ни капли самосожаления. Только констатация факта. Жестокого и неоспоримого. У кого есть мягкие места. Мысль Реджины на мгновение унеслась в прошлое, в те времена, когда она сама еще пыталась быть мягкой. Когда она верила в справедливость, в закон, в то, что добро должно побеждать. Ей было немногим больше Эммы, когда она пришла в департамент, полная того же идеалистического огня. И так же, как и Эмме, ей дали в наставники старого, изможденного детектива, который видел в работе лишь способ дожить до пенсии. А потом было дело Корилла. Похищение девочки. Они нашли ее слишком поздно. Реджина, тогда еще полная рвения, настаивала на своем варианте поисков, но ее осадили, назвав зеленой и самонадеянной. Тело нашли там, где она и предполагала. Это был ее первый настоящий труп. Не на фотографиях, а в жизни. Холодный, восковой, с синяками на тонкой шейке. Именно тогда ее наставник, пахнущий дешевым виски, положил ей руку на плечо и сказал: «Запомни, Миллс. Никогда не относись к делу как к своему. Это просто работа. Бумаги, улики, отчеты. Как только ты начнешь чувствовать — ты проиграла. Они выжгут тебя изнутри, и от тебя останется одна пепельная шелуха». Он был прав. Она видела, как «чувствующие» коллеги сгорали за год-два, спивались, уходили в депрессию. Она выбрала другой путь. Она построила вокруг себя крепость. Камень за камнем. Каждое раскрытое дело, каждая неудача, каждая несправедливость становились новым слоем гранита. Она отрезала все личное. Не заводила друзей в отделе. Не пускала никого в свой дом, который стал для нее не жилищем, а бункером. Она заморозила все, что могло причинить боль. И это сработало. Она не сломалась. Она стала лучшей. Ценой собственной души. Она резко выдохнула, отгоняя призраков. — Ваши попытки меня «раскрыть» трогательны, мисс Свон, но бесполезны. Я не книга, которую можно прочитать за приятной беседой. Я — инструмент. Очень острый и очень эффективный. И вам следует научиться пользоваться мной, а не пытаться понять, из какого металла я выкована. Эмма слушала, и ее собственное сердце сжалось от чего-то похожего на жалость. Она слышала не только слова. Она слышала боль, спрятанную так глубоко, что та стала частью скелета. Она видела не просто сильную женщину. Она видела одинокую крепость, стоящую на пустынном утесе, откуда открывался вид лишь на бушующее море хаоса и зла. — Я не пытаюсь вас раскусить, детектив, — тихо сказала Эмма. — Мне просто… интересно. Реджина бросила на нее быстрый, испытывающий взгляд. В ее темных глазах что-то мелькнуло — не гнев, не раздражение, а нечто более сложное. Почти… удивление. — Сохраните ваше любопытство для дела, — окончательно закрыла тему она. — Мы почти на месте. Приготовьтесь. На этот раз мы не будем церемониться. Она свернула на знакомую улицу в Бомонт-Хайтс, и ее лицо снова стало той самой непроницаемой маской, за которой не было ни прошлого, ни эмоций, только холодная, ясная цель. Но для Эммы что-то изменилось. Она увидела трещину. Небольшую, почти невидимую. И этого было достаточно, чтобы ледяная стена перестала казаться ей абсолютной. В ней была дверь. И Эмма интуитивно чувствовала, что ключ к этой двери лежал не в личных вопросах, а в их общей работе. В деле, которое с каждым часом становилось все более личным для них обеих. Дом доктора Уивер встретил их той же безупречной, ледяной тишиной. На сей раз профессор открыла дверь почти мгновенно, будто поджидала их за ней. Ее лицо было бледным, а в глазах читалась тревога, которую она тщетно пыталась скрыть за маской академического спокойствия. На сей раз Реджина не стала тратить время на светские условности. Переступив порог, она без лишних слов прошла в гостиную и заняла то же кресло, что и в прошлый раз. Ее поза была не просто собранной — она была агрессивной. — Доктор Уивер, — начала она, опуская протокол вежливости. — Лео Бланшар не наш убийца. У него железное алиби. Мэрион Уивер, медленно опускаясь в свое кресло, дрожащей рукой поправила очки. — Я… я рада это слышать. Я не думала, что он способен… — Но кто-то способен, — резко оборвала ее Реджина. — Кто это мог быть? — Я не знаю! — голос профессора дрогнул. — Это было так давно… — Вспомните, — потребовала Реджина, и ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Кто еще был в клубе? Кто знал все внутренние дрязги? Кто мог испытывать обиду? Не только Бланшар. Другие. Те, кто остался в тени. Эмма стояла чуть поодаль, блокнот в руках, стараясь дышать тише. Она видела, как под давлением Уивер сжимается, как улитка в раковине. Старая женщина заламывала пальцы, ее взгляд блуждал по комнате, цепляясь за книжные корешки, портреты, любую точку, лишь бы не встречаться с ледяным взглядом Реджины. — Были… другие, — наконец, прошептала она. — Не все были такими… яркими, как Артур или Майлз. Некоторые просто приходили. Слушали. Были частью группы. — Имена, — потребовала Реджина. — Я… я не помню! Джон… какой-то Джон. Или Джеймс. Бледный, тихий молодой человек. Он всегда был на вторых ролях. Делал заметки на собраниях. — Фамилия? — настаивала Реджина, и Эмма видела, как напряглись ее скулы. Уивер отчаянно замотала головой. — Не помню! Клянусь! Он был… незначительным. — В убийствах нет незначительных людей, доктор! — голос Реджины прозвучал как хлыст, заставив Эмму вздрогнуть. — Есть только те, кого все предпочитают не замечать, пока они не начнут убивать! Она встала, ее тень упала на сидевшую в кресле Уивер. — Вы храните списки? Дневники? Фотографии с подписями? — Нет! Все это давно утеряно! — почти взмолилась профессор. — После того как клуб распался… я все выбросила. Реджина смотрела на нее несколько секунд, и Эмма видела, как в ее глазах гаснет последняя искра надежды на быстрый прорыв. Она видела, как каменная маска на лице детектива трескается, обнажая под ней нечто усталое и яростное. Не сказав больше ни слова, Реджина развернулась и направилась к выходу. Эмма бросила извиняющийся взгляд на побелевшую профессора и последовала за ней. Они вышли на улицу, и Реджина шла к машине таким быстрым, яростным шагом, что Эмме пришлось почти бежать. Она молча села за руль, запустила двигатель и резко тронулась с места, шины с визгом зацепились за мокрый асфальт. Они ехали в гнетущем молчании. Напряжение в салоне было таким густым, что его можно было резать ножом. Эмма чувствовала, как гнев исходит от Реджины почти физическими волнами. — Ничего, — сквозь зубы прошипела наконец Реджина, с силой сжимая руль. — Абсолютно ничего. Старая дура, которая боится теней из прошлого, и единственная зацепка, которая у нас была, оказалась пустышкой. Эмма попыталась найти слова. — Может, этот «тихий Джон»… мы можем поискать в университетских архивах… — И что? — резко обернулась к ней Реджина, и в ее глазах пылал холодный огонь. Ее взгляд был направлен на Эмму, но, казалось, видел в ней причину всех своих неудач. — Мы будем перебирать всех «тихих Джонов» и «бледных Джеймсов» в надежде найти того, кто, возможно, даже не существует? У нас нет времени на это! Пока мы роемся в пыльных архивах, он выбирает следующую жертву! Она снова уставилась на дорогу, ее челюсть была сжата. — И все из-за чего? Из-за того, что кто-то решил устроить себе пьяную вечеринку и проспать полдня! Удар пришелся точно в цель. Эмма почувствовала, как будто ее ошпарили кипятком. Стыд и обида подступили к горлу. — Это несправедливо, — тихо, но твердо сказала она. — Я нашла связь с клубом. Я привела нас к Уивер. — И что с того? — язвительно бросила Реджина. — Мы топчемся на месте! Ваше «открытие» завело нас в тупик, из которого мы не можем выбраться! И теперь, вместо того чтобы быть на шаг впереди убийцы, мы плетемся у него в хвосте, и я трачу свое время на то, чтобы будить невыспавшихся стажеров! Эмма сжала кулаки, ногти впиваясь в ладони. Она смотрела на Реджину, на ее идеальный профиль, искаженный сейчас гримасой гнева, и впервые за все время почувствовала не уважение, а жгучую, несправедливую обиду. Она была удобным громоотводом для ее разочарования. — Я делаю все, что в моих силах, — сквозь стиснутые зубы произнесла Эмма. — Ваших сил недостаточно! — отрезала Реджина. — В этом и проблема! Вы думаете, что достаточно умны и упрямы, чтобы играть в больших девочек? Это не университетские дебаты, Свон! Здесь ошибки оплачиваются кровью. Чужой кровью! Она резко свернула на подземную парковку департамента и с визгом тормозов вписалась в свое парковочное место. Заглушив двигатель, она повернулась к Эмме. Ее гнев уже улегся, сменившись ледяным, безразличным истощением. — Идите в архив, — сказала она, глядя прямо перед собой. — Найдите все, что можете, по этому «тихому Джону». Все студенческие дела, списки проживания в общежитиях, все. И не появляйтесь у меня на глазах, пока не найдете хоть что-то, что не будет очередным тупиком. Не глядя на Эмму, она вышла из машины и направилась к лифту, ее каблуки отстукивали резкий, отрывистый ритм по бетонному полу. Эмма осталась сидеть в машине, в пахнущем кожей и дорогим парфюмом салоне. Дрожь проходила по ее телу. Она смотрела на уходящую спину Реджины и понимала, что была не права. Не в том, что проспала. А в том, что позволила себе думать, что между ними возникла какая-то связь. Это была иллюзия. Для Реджины Миллс она была всего лишь инструментом. Сломанным инструментом, который в любой момент можно было заменить. Она глубоко вздохнула, заставляя слезы отступить. Гнев был плохим советчиком, но он давал силы. Силы доказать, что она чего-то стоит. Не ей. А самой себе. Она вышла из машины и направилась не к лифту, а к лестнице. Ей нужно было идти. Двигаться. Дышать. А потом — с головой погрузиться в пыльные архивы. И найти этого призрака. «Тихого Джона». Чтобы доказать им обеим, что ее силы — достаточны. Следующие несколько дней слились для Эммы в одно бесконечное, монотонное полудремо, окрашенное в цвет пыли и старой бумаги. Архив департамента был подземным царством, расположенным глубоко в подвальных этажах, куда не доносились ни городской шум, ни суета отдела. Воздух здесь был спертым и прохладным, пахнущим остывшим металлом стеллажей, кислотной пылью разлагающейся бумаги и чем-то еще — забвением, пожалуй. Эмма выполняла приказ Реджины с фанатичным, почти мазохистским упорством. Она отпросилась у заведующего архивом и превратила свой пыльный угол в командный центр. Стол был завален папками, коробками с микрофильмами и распечатками студенческих списков двадцатипятилетней давности. Она искала призрака. «Тихого Джона». Бледного молодого человека, который делал заметки. Работа была каторжной. Она пролистывала тысячи имен, сотни фотографий выпускных групп, где улыбающиеся молодые лица сливались в одно безликое пятно. Она проверяла списки проживания в общежитиях, расписания занятий, даже отчеты о мелких правонарушениях в кампусе. Ничего. Каждый день начинался и заканчивался одинаково. Она приходила в архив раньше всех, включала слабый свет над своим столом и погружалась в прошлое. Время от времени она поднималась наверх, в отдел, чтобы проверить новые данные в электронных базах, но делала это быстро и незаметно, стараясь не попадаться на глаза Реджине. Та, казалось, полностью забыла о ее существовании, погруженная в свои собственные, неизвестные Эмме маневры. Иногда Эмма видела ее через стеклянные стены кабинета — неподвижную, уставившуюся на доску с фотографиями жертв, ее лицо было маской сосредоточенности. Одиночество, всегда бывшее ее спутником, здесь, в подвале, ощущалось особенно остро. Оно было не просто отсутствием людей; оно было физической тяжестью, давившей на плечи. В тишине архива, нарушаемой лишь шелестом страниц и гулом серверов, ее мысли становились слишком громкими. Она снова была той маленькой девочкой, которую оставили в приюте на попечение государства. Она сидела на своей кровати в общей спальне и смотрела, как другие дети играют, зная, что она — не часть их мира. Она была иной. Не такой. Слишком тихой. Слишком замкнутой. Слишком злой на весь мир. Одиночество стало ее панцирем. Ее защитой. Она научилась не надеяться. Не привязываться. Потому что все, кого она подпускала близко, рано или поздно уходили. Или ее бросали. Или предавали. И теперь, сидя в этой пыльной могиле для бумаг, она чувствовала себя точно так же. Брошенной. Реджина выпроводила ее сюда, подальше от глаз, потому что она оказалась неудачным инструментом. Потому что она подвела. Мысль о том, чтобы сдаться, была соблазнительной. Закрыть папку, подняться наверх и сказать: «Я не могу его найти. Его не существует». Но что тогда? Позволить Реджине быть правой? Позволить ей считать себя слабой, ненадежной, недостойной? Нет. Эмма Свон не сдавалась. Она пробилась через систему детского дома. Она сама поступила в академию. Она пережила голод, холод и отчаяние. И она переживет это. На пятый день, когда ее глаза слипались от усталости, а буквы на старых распечатках начинали плясать перед глазами, она наткнулась на него. Случайно. В списке студентов, проживавших в общежитии «Башня Эйншема» в тот же период, что и члены «Когтеврана». Имя: Джонатан Грей. Не Джон. Джонатан. Он не был на групповых фотографиях клуба. Но он был там, на заднем плане, на одной из размытых фотографий университетской газеты, где члены «Когтеврана» организовывали свой благотворительный аукцион. Он стоял у стола с регистрацией, его поза была сгорбленной, в руках он держал папку, а взгляд был устремлен в землю. Бледный. Тихий. Ничем не примечательный. Сердце Эммы заколотилось. Она нашла его студенческое дело. Успеваемость — средняя. Дисциплинарных взысканий — нет. Фотография на студенческом билете: худощавое лицо, светлые, редкие волосы, глаза, смотрящие куда-то мимо объектива. В графе «контактное лицо» стоял прочерк. Она углубилась дальше. После университета Джонатан Грей не исчез. Он сменил несколько рабочих мест низкого уровня: курьер, кладовщик, оператор колл-центра. Ничего существенного. Никаких связей с бизнес-элитой. И тогда она увидела это. Совсем недавно, всего полгода назад, Джонатан Грей зарегистрировал ИП. Название было ничего не значащим: «Грей Консалтинг». Род деятельности — «информационные услуги». Адрес был указан виртуальный. Но был и другой адрес. Фактический. Тот, где он проживал. Эмма распечатала все, что нашла: фотографию, адрес, данные по ИП. Ее руки дрожали. Это мог быть еще один тупик. Еще один Лео Бланшар. Но это было что-то. Первая настоящая, осязаемая ниточка за последние несколько дней. Она собрала бумаги и, почти бегом, поднялась по лестнице из подвала. Она шла по коридору к кабинету Реджины, ее сердце стучало где-то в горле. Она не знала, какой прием ее ждет. Будет ли Реджина все еще зла на нее? Отмахнется ли она от этой находки? Но когда она подошла к стеклянной стене, она увидела, что Реджина стоит у своей доски. Не неподвижно, а активно — она проводила линию между фотографией первой жертвы и какой-то старой схемой городских коммуникаций. На ее лице была не маска холодной отстраненности, а живое, яростное напряжение. Она была в работе. Поглощена ею полностью. Эмма постучала в дверь, едва слышно. Реджина обернулась. Ее взгляд был острым, отсутствующим, будто она возвращалась из далекого путешествия. Он упал на Эмму, на папку в ее руках, и в нем не было ни гнева, ни раздражения. Был лишь вопрос. — Входите, — сказала она, и ее голос был хриплым от долгого молчания. Эмма переступила порог, чувствуя, как подкашиваются ноги от усталости и волнения. — Я… я кажется, нашла его. Она положила распечатки на стол Реджины. Та медленно подошла, ее взгляд скользнул по фотографии, по адресу. Она ничего не сказала. Просто смотрела. Потом ее пальцы легли на изображение бледного молодого человека. — Грей, — тихо произнесла она, пробуя фамилию. — Консалтинг. Информационные услуги. Она подняла глаза на Эмму. В них не было одобрения. Не было благодарности. Но в них было нечто иное — тяжелое, сосредоточенное внимание. — Расскажите мне все, что у вас есть, мисс Свон. И не упустите ни одной детали. И в этот момент, стоя перед своим начальником, истощенная и измотанная, Эмма почувствовала не триумф, а странное, горькое удовлетворение. Она была не просто стажером. Она была охотником. И она только что выследила свою первую добычу. Одиночество все еще висело на ней тяжелым плащом, но теперь в нем была хоть какая-то цель. Эмма, все еще стоя, сделала глубокий вдох, организуя мысли. — Джонатан Грей. Дата рождения соответствует. Окончил университет в тот же период, что и жертвы. Проживал в том же общежитии. На фотографии со студенческого он… он идеально подходит под описание профессора Уивер. — Под описание, которое она дала под давлением и которое может быть плодом ее воображения, — холодно парировала Реджина, но ее взгляд был прикован к распечаткам. — Продолжайте. — После университета его следы теряются в низкооплачиваемых работах. Никаких контактов с жертвами в базах данных. Никаких совместных компаний, проектов. Полная тишина на протяжении двадцати лет. — До этого, — Реджина ткнула пальцем в данные по ИП. — «Грей Консалтинг». Информационные услуги. Что это значит? — Я проверяла, — Эмма почувствовала прилив азарта. — Это фирма-однодневка. Нет сайта, нет клиентов, нет транзакций. Только зарегистрированный юридический адрес и этот… фактический. Она указала на адрес в старом промышленном районе, на окраине города, где когда-то кипела жизнь, а теперь царили заброшенные цеха и унылые многоквартирные дома. — Это все? — Реджина подняла на нее взгляд. В ее глазах Эмма прочла ту же самую, горькую тень сомнения, что грызла и ее саму. — Это… отправная точка, — сказала Эмма, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала. — У нас есть его лицо. Его имя. Его последний известный адрес. Реджина медленно кивнула, откидываясь на спинку кресла. Ее пальцы сложились домиком перед лицом. — Отправная точка, — повторила она безразлично. — Как и Лео Бланшар. Как и клуб «Когтевра́н». Каждая наша зацепка, мисс Свон, оказывается дверью, за которой — очередная стена. Она закрыла глаза на мгновение, и Эмма увидела, как по-настоящему устало выглядело ее лицо без маски холодной собранности. Были морщины у глаз, глубокая складка между бровей. Она была измотана. Так же, как и Эмма. — Что будем делать? — тихо спросила Эмма. Реджина открыла глаза. В них снова была сталь. — Что мы всегда делаем. Проверим. Опросим соседей. Установим наблюдение. Узнаем про его жизнь за последние двадцать лет так глубоко, чтобы найти каждую копейку, которую он потратил на кофе. Но, — она сделала паузу, и ее взгляд стал тяжелым, — не питайте иллюзий. Этот человек, если он и есть наш убийца, слишком умен, чтобы вести нас прямо к своему порогу. Скорее всего, этот адрес — еще одна обманка. Пустышка. Последующие двое суток доказали ее правоту. Наблюдение за убогой квартирой в заброшенном районе не дало ничего. Соседи, немногие оставшиеся в полуразрушенном доме, едва помнили Грея. «Тихий», «неприметный», «исчезал на дни». Сама квартира, когда они наконец получили ордер, оказалась стерильной. Ни мебели, ни личных вещей, ни следов пребывания. Только пыль да ощущение, что кто-то тщательно замел за собой все следы. Параллельно они копали его прошлое. Грей не общался с жертвами. Не работал в их компаниях. Не пересекался с ними в социальных сетях (которых у него, по всей видимости, не было). Он был призраком. Тенью, которую они видели лишь на одной размытой студенческой фотографии. Тупик. Абсолютный и оглушительный. Вечером второго дня, когда серый свет за окном сменился черной ночью, они сидели в кабинете Реджины в полной тишине. Доска с фотографиями жертв и зловещим символом «R» казалась насмешкой. Все их усилия, вся эта бешеная гонка привели их к… ничему. Эмма чувствовала тяжесть во всем теле. Глаза горели от недосыпа и долгого всматривания в экран. Руки немели. Но хуже всего была пустота внутри. Ощущение полной профессиональной несостоятельности. Реджина сидела за своим столом, неподвижно, уставившись в одну точку на стене перед собой. Она не пила виски. Не листала бумаги. Просто сидела. И в этой ее неподвижности было отчаяние, куда более страшное, чем любая ярость. Эмма смотрела на нее и видела не «Королеву», не ледяную стерву, а человека, потерпевшего поражение. И это зрелище было невыносимым. — Детектив Миллс, — тихо начала она, нарушая тишину. Реджина медленно перевела на нее взгляд. Ее глаза были пусты. — Может… может, нам стоит сделать перерыв? — Эмма сглотнула, чувствуя, как глупо звучат эти слова. — Уже поздно. Мы валимся с ног. Может, пойти… я не знаю… выпить кофе? Или просто посидеть где-нибудь? Не говорить о деле. Она произнесла это. Выбросила в пространство это жалкое, наивное предложение, рожденное из ее собственного одиночества и внезапного, острого желания хоть как-то разрядить атмосферу. Показать, что они все еще люди, а не просто инструменты в руках неуловимого убийцы. Реджина смотрела на нее несколько секунд. Ничего не выражая. Потом ее губы изогнулись в едва заметную, холодную улыбку. Не насмешливую, а… усталую и безжалостную. — Кофе, мисс Свон? — ее голос был тихим и острым, как осколок стекла. — Вы действительно считаете, что сейчас подходящее время для… посиделок? Эмма почувствовала, как кровь отливает от ее лица. — Я… я просто подумала… — начала она, но Реджина ее перебила. Мягко, но неумолимо. — В прошлый раз, когда вы решили «отдохнуть», мне пришлось ехать к вам домой и вытаскивать вас из постели, пока в городе хозяйничает маньяк. — Она произнесла это без злобы, с ледяной, клинической точностью, вскрывая старую рану. — Ваша потребность в снятии стресса понятна, но неуместна. Пока это дело не раскрыто, у нас нет личной жизни. У нас нет друзей. У нас нет «посиделок». У нас есть только работа. И если вы не способны с этим смириться, — она откинулась на спинку кресла, и ее взгляд снова стал отстраненным, — значит, вы находитесь не в том месте. Эмма сидела, словно парализованная. Удар был точен и безжалостен. Реджина не просто отвергла ее предложение. Она уничтожила саму его возможность, напомнив Эмме о ее месте. О ее ошибке. О пропасти, которая разделяла их не только в профессиональном, но и в человеческом плане. Она медленно поднялась с места, ее ноги были ватными. — Я поняла, — прошептала она. — Я… пойду еще раз проверю базы данных. На всякий случай. Реджина не ответила. Она уже снова смотрела на доску, ее мысли ушли вглубь, в лабиринт, из которого, казалось, не было выхода. Эмма вышла из кабинета и побрела к своему столу. Тишина отдела давила на уши. Она села и уронила голову на сложенные на столе руки. Чувство одиночества было теперь таким всепоглощающим, что ее тошнило. Она пыталась. Она старалась изо всех сил. А в итоге снова оказалась той самой девочкой из приюта, которой указывают на ее место. Она не знала, что хуже: осознание, что убийца все еще на свободе, или понимание, что стена между ней и Реджиной не просто высока, а монолитна, и пробить ее не под силу никому.