Шёпот на крови

Мы медлили долго, на краю пустыни, на краю отчаяния. И вдруг нам открылся едва заметный просвет — узкий, как лезвие бритвы.

Дорога обратно в город тянулась, казалось, бесконечно. Осеннее солнце, пробивавшееся сквозь рваные облака, уже не несло тепла, лишь подчеркивая блеклые края увядающего пейзажа за окном. В салоне машины царило молчание, но на сей раз оно не было ни ледяным, ни напряженным. Оно было уставшим, насыщенным тяжестью полученной информации и гулкой пустотой, что остается после небольшой, но значимой бури. Эмма сидела, прислонившись головой к прохладному стеклу, и наблюдала, как мелькают за окном придорожные столбы и пожухлые поля. Обрывки вчерашнего стыда все еще жгли ее изнутри, смешиваясь с острым возбуждением от найденной зацепки. Она украдкой взглянула на Реджину. Та правила машиной с привычной безразличной точностью, ее профиль был резким и непроницаемым. И все же Эмма чувствовала разницу. Между ними что-то сдвинулось. Возможно, всего на миллиметр. Но сдвинулось. — Детектив Миллс, — тихо начала она, нарушая тишину. — Я… мне жаль. За вчерашнее. Мои вопросы были непрофессиональными и бестактными. Реджина не повернула головы, лишь ее пальцы слегка пошевелились на руле. — Вы уже принесли извинения. Однократно. Повторение не сделает их более весомыми, лишь продемонстрирует неуверенность. — Я знаю. Просто… хотела сказать еще раз. Реджина на секунду отвела взгляд от дороги, скользнув по ней. — Вы — стажер. Любопытство, пусть и неуместное, — часть вашего статуса. Я не ожидаю от вас выдержки ветерана. Пока. Так что можете прекратить изводить себя. Это непродуктивно. В ее словах не было прощения. Не было и тепла. Но была констатация факта, лишенная обычной язвительности. Для Эммы это было почти что оправдание. Они проехали еще несколько миль, и город начал наступать на них — сначала робкими одноэтажными постройками, потом все более плотной застройкой, пока, наконец, машина не нырнула в знакомый, серый от смога и времени район, где жила Эмма. Реджина притормозила у ее подъезда — того самого, что она впервые посетила с утренним визитом всего несколько дней назад, что теперь казалось целой вечностью. — Ну что ж, — Реджина выключила передачу, но оставила двигатель работать. — Несмотря на все… перипетии, мы не вернулись с пустыми руками. Перо. Это что-то. Завтра с утра начнем копать. В ее голосе прозвучала редкая нота… не удовлетворения, нет. Скорее, холодного, профессионального признания факта небольшой, но победы. — Должна признаться, вы хорошо поработали, Свон. Найдя Хоппера. Эмма почувствовала, как по ее щекам разливается тепло. Она распахнула дверь, и в салон ворвался шум улицы. — Спасибо. Вы тоже. И… спасибо, что… — она запнулась, не в силах подобрать слова для всего того, что произошло: за конфеты, за терпение, за эту поездку. Реджина лишь слегка кивнула, глядя прямо перед собой. Эмма вышла и, прежде чем закрыть дверь, обернулась. Ее лицо озарила та самая, редкая и потому особенно яркая, лучезарная улыбка, которая преображала все ее черты, делая ее почти ребенком. — Хорошего вам вечера, детектив Миллс. Она захлопнула дверь и, поправив сумку на плече, направилась к подъезду. Реджина смотрела ей вслед, ее лицо оставалось невозмутимым, но где-то в глубине, за броней, шевельнулось что-то неуловимое. Эта улыбка. Слишком открытая. Слишком беззащитная. И тут произошло то, чего Реджина никак не ожидала. Из-за угла подъезда, словно яркий всполох пламени на фоне серого бетона, выскочила темноволосая девушка, чьи волосы были прошиты ядовито-красными прядями — настолько яркими, что они, казалось, царапали глаз, оставляя после себя цветной шрам на безликой монохромности этого дня. Она что-то кричала, ее лицо сияло безудержной радостью. Эмма, услышав ее, обернулась, и ее улыбка стала еще шире, еще счастливее. Девушка влетела в Эмму с разбегу, обхватив ее в объятиях и радостно покружив. Реджина, сидя в машине, не могла разобрать слов — доносился лишь смутный гул их голосов, смех, взрывной и беззаботный. Она видела, как незнакомка, отстранившись, что-то оживленно рассказывала, размахивая руками, а Эмма слушала, закинув голову и смеясь. Потом девушка, стоя на цыпочках, поцеловала Эмму в щеку — быстрый, легкий, дружеский поцелуй. И они, обнявшись за плечи, скрылись в темном проеме подъезда. Машина Реджины стояла в полной тишине. Гул двигателя казался вдруг неестественно громким. Она смотрела на захлопнувшуюся дверь подъезда, за которой исчезли обе девушки. Исчезли в мире, полном смеха, легких прикосновений и безмятежной близости, который был для Реджины такой же чуждой планетой, как и те, что вращаются вокруг далеких звезд. Этот простой, бытовой эпизод — встреча подруг — вызвал в ней странную, сложную гамму чувств. Легкое, почти незаметное щемление. Нечто, отдаленно напоминающее… зависть? Нет, не то. Скорее, острое, болезненное осознание пропасти, разделяющей их миры. Эмма Свон, ее стажер, сирота, у которой «никого нет», на самом деле имела это. Имела того, кто встречал ее с такой безудержной радостью. Того, кто мог обнять ее просто так, без причин и последствий. Она резко включила передачу и тронулась с места, шины с легким визгом зацепились за асфальт. Ей нужно было домой. В ее безупречную, тихую квартиру, где не было ничьих объятий, ничьего смеха, ничьих неуместных, но таких живых вопросов. Где царил только порядок и контроль. Но по дороге образ не отпускал ее. Лучезарная улыбка Эммы. И столь же яркая, пламенная улыбка той темноволосой девушки. Два солнца, столкнувшиеся на сером тротуаре. И холодная, одинокая планета по имени Реджина Миллс, которая молча наблюдала за этим со стороны, прежде чем уйти на свою вечную орбиту. В движениях Эммы появилась новая уверенность — не наглая, а обретенная, выстраданная в тех самых «полевых условиях», о которых говорила Реджина. Она не робко ждала у порога, а заняла свое место в пространстве кабинета, как равная, пусть и младшая по званию. Реджина бросила короткий взгляд на стаканчик, затем на Эмму. В ее мозгу, словно на двух чашах весов, мгновенно взвесились два факта: непрошеное вторжение и инициатива. Инициатива перевесила. — Вы решили, что мой кофе недостаточно плох, и принесли его коммерческую версию? — сухо поинтересовалась она, но все же взяла стаканчик, ощущая его обжигающее тепло даже через картон. — Считайте это тактическим ходом, — парировала Эмма, и в уголках ее губ дрогнула тень улыбки, быстрой, как вспышка. — Чтобы подсластить пилюлю перед тем, как обрушить на вас ворох новой информации. Ночью мне не спалось. Она раскрыла папку на столе, и между ними, словно мост через пропасть невысказанного, легли свежие распечатки, испещренные пометками. — Я провела ночь, пробивая все, что связано с этим пером. Не в буквальном смысле, конечно, — она поспешно добавила, заметив острый, как скальпель, взгляд Реджины. — Я имею в виду — все, что может быть связано с перьями, как символом. Клубы, общества, татуировки, логотипы компаний, основанные в тот период. Реджина медленно подошла к столу, ее взгляд, тяжелый и аналитический, скользнул по разложенным бумагам. Она оценила не только результат, но и затраченные усилия. Темные круги под глазами Эммы, обычно невидимые под слоем упрямства, выдавали бессонную ночь. Это было то самое рвение, которое она когда-то пыталась в себе задавить, а теперь наблюдала его со стороны, со странной смесью раздражения и… признательности. — И что вы нашли? — спросила она, делая небольшой глоток кофе. Он и правда был хуже ее собственного, с привкусом бумаги и поспешности. — Пока ничего конкретного, что кричало бы «улика». Но я сузила круг. «Когтевра́н» был клубом, построенным на идее превосходства. Их символ — птица. Птица… — она сделала небольшую драматическую паузу, встречая взгляд Реджины, — имеет перья. — Блестящее дедуктивное умозаключение, мисс Свон, — не удержалась от сарказма Реджина, но в ее глазах, темных и бездонных, как лесное озеро в безлунную ночь, вспыхнула крошечная искра интереса. Искра, которую Эмма уже научилась ловить. — На самом деле, — Эмма усмехнулась, легкий румянец тронул ее щеки. — Я подумала, а что, если этот «тихоня» не просто носил перо как талисман? Что, если это был его личный… знак? Его собственная метка. Противопоставление общему символу клуба. Он записывал что-то в свой блокнот. Возможно, он был летописцем. Хранителем их тайн. А теперь он эти тайны обнародует. Таким жутким способом. Реджина замерла, ее взгляд устремился в пространство поверх головы Эммы, в ту точку, где сходились невидимые нити логики и интуиции. Мысль была интересной. Очень. Если этот человек вел записи, если он фиксировал все темные делишки и высокомерные речи «Когтеврана»… тогда его молчание двадцать лет спустя могло быть не страхом, а выжидательной позицией хищника. Или тщательной подготовкой к акту возмездия, который был не просто убийством, а… публикацией. Каждое тело — новая глава. Каждый символ «R» — зловещая сноска. — Хорошо, — кивнула Реджина, и в ее голосе, обычно плоском, как гладь льда, прозвучала твердая нота одобрения. Это был не теплый похвальный лепет, а суровая констатация факта, но для Эммы она значила больше любой похвалы. — Это рабочая теория. Значит, мы ищем не просто обиженного изгоя, а… архивариуса. Мстительного летописца. Он не просто хочет их смерти. Он хочет выставить напоказ их гнилую суть. Символ «R» — это не его знак. Это их знак. Знак «Когтеврана». И он оставляет его на месте преступления, как печать, как доказательство их вины. Как титульный лист в книге мертвых. Они стояли по разные стороны стола, разделенные стопкой бумаг и годами опыта, но в этот момент мысленно они были на одной волне. Электричество открытия, пусть и гипотетического, витало в воздухе, густое и упругое, как запах грозы. Доска с фотографиями жертв казалась уже не стеной, а картой, на которой наконец-то появилась едва видимая, но важная точка отсчета. — Что дальше? — спросила Эмма, ее пальцы с нетерпением перебирали уголки папки. В ее позе читалась готовность ринуться в бой немедленно. — Дальше, — Реджина отставила стаканчик с кофе и подошла к своему компьютеру, ее пальцы легли на клавиатуру с привычной, почти интимной уверенностью, — мы копаем глубже. Мы ищем всех, кто имел доступ к протоколам клуба, кто вел записи, кто отвечал за архив, даже если это был студент-практикант. Мы проверяем университетских библиотекарей, младших научных сотрудников, приходящих лекторов, которые могли иметь к этому отношение. И мы ищем все упоминания о перьях в связи с университетом того периода. Газетные заметки, объявления о наборах в клубы каллиграфии, все что угодно. Любые намеки. Она села за стол, и ее мир мгновенно сузился до размеров монитора, до строк поискового запроса. Все остальное — призраки вчерашних неловкостей, мимолетный образ девушки с каштановыми волосами и яркими прядями у подъезда, гулкое одиночество собственной квартиры — было отодвинуто, отсечено, как ненужный балласт. Оставалось только дело. Сложнейший пазл, требовавший всей ее безраздельной концентрации. И девушка напротив, которая из досадной помехи, вопреки всем ожиданиям, превратилась в… в союзника. Пока что. В единственного человека, кто видел ту же нить в этом лабиринте. — Свон, — сказала Реджина, не отрывая взгляда от загорающегося экрана. — Возьмите список выпускников факультета журналистики и филологии того периода. Особое внимание — тем, кто занимался стенографией или работал в университетской газете. — Уже делаю, — прозвучал немедленный ответ, и в голосе Эммы слышались отголоски той самой утренней решимости, что двигала самой Реджиной. И работа закипела с новой, яростной силой. Тишину кабинета теперь нарушал лишь приглушенный стук двух клавиатур, шелест переворачиваемых страниц и изредка — скупой, лаконичный обмен репликами, точными, как удары шпаг. «Проверьте это имя». «Уже ищу. Есть связь с литературным кружком». «Каллиграфия. Вот что нас интересует. Искусство красивого письма. Перо». Они были двумя шестеренками одного механизма, наконец-то нашедшими свой ритм и начавшими работать в унисон. За окном текла своя, чужая жизнь огромного города, но здесь, в этой комнате, время измерялось иначе — скоростью мысли, упрямством воли и тихим, настойчивым шепотом прошлого, которое, наконец, начинало обретать голос. И этот голос, казалось, шептал всего одно слово: «Перо». Солнечный свет, падавший из высоких окон столовой департамента, был мягче и теплее, чем резкий утренний свет в кабинете. Он играл на блестящих поверхностях столов и выхватывал из общего гула голосов отдельные слова, смех, звон посуды. Воздух был насыщен запахом горячей пищи — тем самым, от которого Реджину обычно воротило, но сегодня она шла через этот шумный зал с Эммой Свон, и это придавало банальной процедуре странный оттенок новизны. Они заняли столик у окна. Реджина, как и всегда, с безразличным видом поставила на стол свой аскетичный обед: тарелку с зеленым салатом, где несколько отварных креветок лежали, как одинокие жемчужины в изумрудном море, и стакан воды с тонким ломтиком лимона. Эмма, напротив, с аппетитом наложила себе отбивную с золотистыми макаронами и салат с сочными помидорами. Она украдкой наблюдала, как Реджина безучастно ковыряет вилкой в зелени, и внутри у нее все сияло от простого, почти детского счастья. Они сидели вместе. Как коллеги. Почти как подруги. Идиллию нарушили подошедшие к их столику. Реджина почувствовала их приближение еще до того, как услышала голоса, и ее плечи инстинктивно напряглись. — Ну, посмотрите, кто вернулся с полей! — раздался приятный бархатный голос. Эмма подняла глаза и увидела троих людей. Впереди всех был высокий мужчина с настойчивой теплотой в темных глазах. Рядом с ним — женщина с лицом, сошедшим с полотен прерафаэлитов: фарфоровая кожа, тронутая румянцем, тёмные брови, тонко очерченные губы и пронзительно-добрые глаза, излучающие тепло и сострадание. И замыкал трио мужчина — рослый, плечистый, с темными волосами и с хищной, но обаятельной ухмылкой на лице. — Реджина, — кивнул первый подошедший, его взгляд скользнул по Реджине с немым вопросом, а затем перешел на Эмму с вежливым любопытством. — Мы не помешали? — Уже помешали, просто сделав вид, что это не так, — парировала Реджина, не приглашая их сесть. Но было поздно. — О, брось, Реджина, мы же коллеги, — улыбнулась женщина, и ее улыбка была настолько открытой и беззлобной, что, казалось, могла растопить лед. — Я Мэри Маргарет. Это Грэм Хамберт, а это — Киллиан Джонс. А вы, должно быть, и есть та самая храбрая душа, что согласилась работать с нашей «Королевой»? — ее взгляд упал на Эмму, полный искреннего интереса. — Эмма Свон, — представилась Эмма, чувствуя, как на нее устремляются три пары глаз. Грэм, не дожидаясь приглашения, придвинул стул и сел рядом с Реджиной. Его движение было слишком фамильярным, слишком уверенным. — Да, мы слышали, у вас тут своя одиссея с «Символистом», — сказал он, но его глаза были прикованы к Реджине. — Жаль, что ты не смогла… присоединиться к нашей встрече в субботу. В его голосе висело невысказанное. Встреча в субботу. Эмма мгновенно вспомнила утро в квартире Реджины, ее слова, брошенные в пустоту коридора: «Что, тебе показалось, что до двух слишком долго ждать? Или ты боишься, что я передумаю, пока ты считаешь трещинки на моем потолке в подъезде?». Так вот к кому они относились. К Грэму. Значит, у Реджины и правда были планы. Личные планы. С этим приятным, настойчивым коллегой. Внезапно отбивная в ее тарелке показалась безвкусной, а счастье — хрупким и наигранным. «Конечно, — подумала она с горькой усмешкой, — у такой женщины не может не быть партнера». — У меня были неотложные дела, — холодно отрезала Реджина, даже не глядя на Грэма. Она проткнула вилкой креветку, и ее движение было исполнено такой окончательности, что казалось, даже воздух вокруг застыл. — И они того стоили. Грэм на мгновение сник, но быстро взял себя в руки, переведя взгляд на Эмму. — И как вам работается с детективом Миллс, мисс Свон? Не слишком ли она вас запугивает? — О, да она, наверное, уже привыкла, — вступила Мэри Маргарет, подмигивая Эмме. — Главное — выжить в первую неделю. Правда, Реджина? Я до сих пор помню, как ты смотрела на меня в мой первый день, будто я ошибка системного администратора. — Ты и была ошибкой, Мэри Маргарет, — без тени улыбки парировала Реджина, но в ее тоне не было злобы. — Но, к счастью, исправимой. Эмма заставила себя улыбнуться, отгоняя грустные мысли. — Пока что я на плаву. Держусь благодаря стратегическим запасам M&M's и врожденному упрямству. — Упрямство — это хорошо, — в разговор вступил Киллиан Джонс. До этого он молча оценивал обстановку, его темные глаза, полные насмешливого огня, неотрывно следили за Эммой. Он облокотился на стол, приблизившись к ней. — Очень хорошо. Особенно в такой… привлекательной упаковке. Скажите, мисс Свон, а это упрямство распространяется и на личную жизнь? Или там есть шанс у бедного детектива уговорить вас на ужин? Эмма почувствовала, как заливается краской. Он был чертовски притягательным, в нем чувствовалась опасность и обаяние дикого зверя. Но его напор был слишком прямолинейным, слишком быстрым. — Моя личная жизнь пока что состоит в основном из протоколов и архивных дел, детектив Джонс, — попыталась отшутиться она, опуская взгляд. — Киллиан, пожалуйста. И, поверьте, протоколы — это скучно. А вот ужин при свечах… — Джонс, — голос Реджины прозвучал резко, как щелчок бича. Все за столом замолчали. Она отложила вилку и медленно перевела на него свой ледяной взгляд. — Если ты закончил демонстрировать свой… охотничий инстинкт за обеденным столом, возможно, мы сможем вернуться к обсуждению рабочих моментов. Или твои успехи в деле о картеле вскружили тебе голову настолько, что ты забыл о профессиональной субординации и элементарных приличиях? Тишина повисла густая и неловкая. Киллиан откинулся на спинку стула, его ухмылка не исчезла, но стала более натянутой. Он поднял руки в жесте показной сдачи. — Виноват, королева. Просто не могу устоять перед новым лицом. Особенно таким. Реджина не удостоила его ответом. Она взяла свой стакан с водой и отпила маленький глоток. Но Эмма, сидевшая напротив, видела, как напряглась ее челюсть. И в этом напряжении, в этой внезапной, резкой вспышке, ей почудилось нечто большее, чем просто забота о профессиональной этике. Что-то похожее на… раздражение. Острое и личное. Шум столовой отдалился, превратившись в гулкий, невнятный фон, как морской прибой за стеклом. Для Эммы мир сузился до их столика, до этого малого театра, где разыгрывалась странная, безмолвная пьеса. Ее собственная тарелка с остывающей отбивной и макаронами потеряла всякий вкус. Все ее существо было приковано к двум фигурам напротив — к Реджине и Грэму. Он пытался. Боже, как он пытался. Его усилия были такими же ясными и понятными, как азбука Морзе, которую она научилась читать за эти несколько минут. Каждое его движение, каждый взгляд, каждая нейтральная, на первый взгляд, фраза, были заряжены тихим, настойчивым напряжением. — Итак, «Символист», — говорил Грэм, отламывая кусочек хлеба. Его пальцы, сильные и уверенные, двигались с какой-то лишней, ненужной для этого действия энергией. — Нашли что-нибудь? — Он кивнул в сторону воображаемой доски, как будто был в курсе их утренних открытий, что, вероятно, так и было. Слухи в отделе расползались быстрее пожара. Реджина не поднимала глаз от своей тарелки, где она методично, с хирургической точностью, отделяла лист салата от другого листа. — Мы работаем, — ее ответ был короче краткого, дверью, захлопнутой перед самым носом. — Слышал, вы ездили куда-то за город, — не сдавался Грэм, и в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нотка, которая выдавала его. Это был не просто профессиональный интерес. Это была ревность. Ревность к делу, к поездке, к тому, что Реджина провела выходные с кем-то другим. Эмма наблюдала, как его взгляд скользит по профилю Реджины, задерживаясь на линии ее скулы, на упрямом изгибе губ. В его глазах читалось знакомое выражение — смесь восхищения, досады и той самой собачьей преданности, которую она сама, вероятно, излучала последние недели. Он влюблен в нее, — с внезапной, ослепляющей ясностью поняла Эмма. А Реджина… Реджина была крепостью. Неприступной, молчаливой, отвечающей на самые безобидные попытки штурма градом ледяных, отточенных фраз. Но Эмма, проведя с ней эти насыщенные дни, научилась видеть не только стены, но и едва заметные трещины в кладке. Она видела, как пальцы Реджины сжимают вилку чуть туже, чем нужно. Как ее дыхание, обычно бесшумное, становится чуть более глубоким, когда Грэм обращается к ней напрямую. Это не было ответным чувством. Нет. Это было раздражение. Усталое, знакомое, как застарелая боль в суставе, которая ноет при смене погоды. Они были вместе, — пронеслось в голове у Эммы, и эта мысль вызвала странную, сосущую пустоту под ложечкой. Она позволила ему подойти так близко. Ближе, чем кому-либо. Достаточно близко, чтобы он мог смотреть на нее вот так — с этим немым вопросом и обидой. Мэри Маргарет что-то оживленно рассказывала о своем деле, Киллиан вторил ей своими колкими шуточками, но Эмма почти не слышала их. Она была поглощена этим безмолвным диалогом, этой пантомимой между прошлым и настоящим Реджины Миллс. Грэм снова попытался. — Может, как-нибудь обсудим детали? — его голос стал тише, интимнее, предназначенным только для нее. — Без посторонних. Я мог бы быть полезен. Реджина наконец подняла на него глаза. Ее взгляд был абсолютно плоским, лишенным всякого смысла, кроме одного — предупреждения. — Все, что нужно обсудить, будет обсуждаться на общем брифинге, детектив Хамберт. Мои методы работы не подразумевают личных консультаций. Он откинулся на спинку стула, и Эмма увидела, как гаснет последняя искра надежды в его глазах. Он выглядел… побежденным. И в этом поражении было что-то бесконечно жалкое и в то же время вызывающее болезненную симпатию. Он был таким же, как она. Таким же отвергнутым. Просто он боролся дольше и, видимо, так же безуспешно. И в этот момент Эмма поймала себя на мысли, которая заставила ее внутренне содрогнуться. Она не хотела, чтобы он преуспел. Она не хотела, чтобы Реджина смягчилась, чтобы в ее глазах появилось что-то теплое по отношению к этому красивому, настойчивому мужчине. Это чувство было темным, иррациональным, стыдным. Но оно было. Реджина отпила последний глоток воды и поставила стакан на стол с тихим, но окончательным стуком. — Если вы все закончили с этим импровизированным собранием, у меня есть работа, — она посмотрела на Эмму, и ее взгляд был таким же острым и безличным, как и всегда, но теперь в нем не было прежней отстраненности. В нем был приказ. Побуждение к движению. — Мисс Свон? Эмма встрепенулась, словно очнувшись от сна. — Да. Конечно. Она встала, чувствуя на себе взгляды всей троицы. Взгляд Грэма — усталый и разочарованный. Взгляд Мэри Маргарет — добрый и немного любопытный. И взгляд Киллиана — оценивающий и все еще заинтересованный. Но единственный взгляд, который имел для нее значение, был взгляд женщины, уже направлявшейся к выходу из столовой, ее прямая спина и безупречно уложенные волосы были живым воплощением неприступности. И следуя за ней, Эмма с горечью осознавала, что та пустота, что образовалась внутри при мысли об отношениях Реджины с Грэмом, была куда больше и страшнее, чем просто разочарование коллеги. Это было что-то иное. Что-то, в чем она боялась себе признаться. Тишина, в которую они погрузились, выйдя из шумной столовой, была густой, звенящей, наполненной невысказанным. Реджина шла впереди, ее каблуки отмеряли резкий, безжалостный ритм по линолеумному полу коридора. Она чувствовала, а не видела, как Эмма бредет следом, ее плечи были ссутулены, а взгляд устремлен в пол. Весь ее вид излучал подавленность, так контрастировавшую с утренней решимостью. Они вошли в кабинет. Дверь закрылась, отсекая внешний мир. Реджина остановилась посреди комнаты, ее взгляд упал на нетронутую папку с делами на столе Эммы, а затем перешел на саму девушку, которая молча опустилась на свой стул, словно не в силах больше нести тяжесть собственных мыслей. Раздражение, острое и колючее, кольнуло Реджину. Это была знакомая эмоция — раздражение на слабость, на неумение отгородиться от внешнего шума. Но сегодня к ней примешивалось нечто иное. Нечто, заставившее ее заметить бледность Эммы и то, как та бесцельно водила пальцем по пыльной поверхности стола. «Джонс, — подумала Реджина с холодной яростью. — Этот напыщенный павлин с гелем для волос. Его дешевые ухаживания способны вывести из равновесия кого угодно». Она сделала шаг к своему столу, взяла стакан для ручек — тяжелый, хрустальный, холодный — и поставила его с тихим, но отчетливым стуком. Звук заставил Эмму вздрогнуть и поднять на нее глаза. В ее зеленых, сегодня особенно безрадостных глазах, читалась растерянность и усталость. — Вы позволили мистеру Подводке испортить вам аппетит, мисс Свон? — произнесла Реджина. Ее голос был ровным, но в нем не было привычной насмешки. Скорее, в нем звучала констатация факта, облеченная в форму ледяного презрения к объекту обсуждения. — Я бы не советовала. Его шарм дешевле, чем тот одеколон, которым он так щедро поливается. И выветривается так же быстро. Эмма смотрела на нее, и поначалу ее взгляд оставался пустым, будто слова доходили до нее с задержкой. Потом ее губы дрогнули. Не в улыбке, нет. Скорее, в тени улыбки, в слабом, неуверенном отклике. — Мистер Подводка? — переспросила она тихо. — Надеюсь, вы не ожидали от меня более изощренного прозвища, — Реджина скрестила руки на груди, наблюдая, как по лицу Эммы проходит борьба между оставшейся грустью и зарождающимся весельем. — Очевидные вещи не требуют поэтических метафор. Его прическа — это акт агрессии против хорошего вкуса, и его манеры соответствуют ей идеально. На этот раз Эмма выдавила короткий, почти беззвучный смешок. Он был слабым, но он был. — Кажется, он просто пытался быть добрым. — Доброта мистера Джонса имеет цену, и я не о деньгах, — парировала Реджина, ее губы изогнулись в едва заметную, холодную ухмылку. — И, поверьте, вы не хотите ее платить. Ваша энергия нужна для более важных вещей, чем отбивание атак провинциального донжуана. Сосредоточьтесь на деле. На реальной угрозе, а не на том, кто пахнет как парфюмерный отдел в час распродажи. Она отвернулась и подошла к доске, взяв маркер. Ее слова висели в воздухе — не утешение, не сочувствие. Это был приказ. Приказ выбросить из головы всю эту чепуху и вернуться к делу. Но для Эммы этот резкий, лишенный сантиментов толчок сработал лучше любой жалости. Это напомнило ей, кто она и зачем здесь. Напоминало о том, что их двое против чего-то большего, и что Реджина, вопреки всему, видит в ней теперь не стажера, на которого можно вешать лапшу, а соратника. Эмма глубоко вздохнула, расправила плечи и потянулась к своей папке. — Вы правы. Просто… немного оглушили. — В этом отделе многие пытаются оглушить, — Реджина, не оборачиваясь, провела линию на доске, соединяя перо с фотографией Артура Пима. — Ваша задача — не позволять этому сбивать вас с толку. Теперь вернемся к нашему летописцу. Вы проверили списки сотрудников университетской газеты? Голос Эммы снова обрел твердость. — Да. Исключила всех, кто не совпадает по времени или не имел доступа к закрытым мероприятиям. Осталось три вероятных кандидатуры. — Хорошо, — кивнула Реджина, и в этом одном слове прозвучало безмолвное «наконец-то». — Давайте их обсудим. И работа поглотила их вновь. Напряжение от обеда рассеялось, как дым. Но что-то в атмосфере кабинета изменилось. Стало… прочнее. Будто, отбив эту мелкую, бытовую атаку, они укрепили свои позиции. Эмма больше не смотрела в пол. Ее взгляд был прикован к доске, к распечаткам, к лицу Реджины, когда та выстраивала логические цепочки. И где-то глубоко внутри, под слоем профессионального рвения, теплилась странная, тихая благодарность за это неожиданное, колючее, но такое необходимое участие. За то, что Реджина заметила. И, пусть своим фирменным ядовитым способом, но помогла. Вечер постепенно окрашивал небо за окнами в густые лиловые тона, но в кабинете Реджины царил свой, вневременной мир, освещенный холодным светом мониторов и настольной лампы. Воздух был насыщен электричеством открытия, таким же острым и разрежающим, как запах озона после грозы. Беспорядок на столе Эммы — стопки распечаток, исписанные листы, пустые стаканчики из-под кофе — был священным хаосом охоты. Реджина стояла перед доской, ставшей теперь не просто собранием фактов, а живой картой их расследования. Маркер в ее руке был скальпелем, вскрывающим плоть прошлого. Рядом со словом «ПЕРО» теперь красовались три новых имени, выведенных скупыми, резкими буквами — те самые сотрудники университетской газеты, что попали в финальный список Эммы. — Лоренцо Варгас, — произнесла Реджина, ее голос был низким и сосредоточенным, будто она разговаривала сама с собой, но Эмма, затаив дыхание, ловила каждое слово. — Отчислился на последнем курсе журфака как раз в тот самый семестр. Причина — «семейные обстоятельства». Слишком расплывчато. Она провела линию от его имени к «Перу». — Сара Ли Чен. Уехала на стажировку в Европу сразу после окончания университета. Слишком чисто. Слишком далеко. Вторая линия. — И наконец, Джулиан Мерсер, — Реджина сделала паузу, и в этой паузе висела вся тяжесть нарождающейся уверенности. — Специализация — журналистские расследования. Работал в университетской газете, вел колонку о внутренней жизни кампуса. И… исчез. Эмма, сидевшая за своим столом, подняла на нее глаза. — Исчез? Как исчез? — Именно так, — Реджина повернулась к ней, и в ее темных глазах горел тот самый холодный огонь, который Эмма начала узнавать как предвестник прорыва. — Официально — перевелся на заочное отделение. Но адрес сменил, связи оборвал. Его последняя статья в газете вышла за две недели до официального распада «Когтеврана». Статья о… кумовстве и протекционизме в студенческих клубах. Без указания имен, разумеется. Очень осторожно. Но достаточно смело для того времени. Она подошла к своему компьютеру и несколько раз щелкнула мышью. — Я покопалась глубже. Джулиан Мерсер. Рос в приемной семье. Небогатый. Пробивался сам. Идеальный кандидат в летописцы для тех, кто смотрел на него свысока. И идеальная мишень для унижений. — Но почему он ждал так долго? — спросила Эмма, ее ум уже складывал пазл. — Двадцать лет… — Потому что месть — это блюдо, которое подают холодным, — цинично парировала Реджина. — Или потому, что ему нужно было время, чтобы… подготовиться. Обустроиться. Найти слабые места. Стать призраком, прежде чем начать охоту. Она распечатала несколько листов и положила их перед Эммой. Это были выписки из финансовых отчетов, данные по недвижимости. — После исчезновения из университета следы Мерсера теряются. Ни кредитов, ни серьезных покупок. Но вот что интересно… — она ткнула пальцем в строку. — Пять лет назад была зарегистрирована небольшая компания. «Меркьюриал Архивс». Чем занимается — неясно. Юридический адрес — почтовый ящик. Но владелец — Джулиан Мерсер. — «Меркьюриал»… как Меркурий, посланник богов, — прошептала Эмма. — И «Архивс»… Архивы. — Именно. Он не просто мстит. Он обнародывает архивы. Их грязные тайны. И, похоже, его собственный архив куда обширнее, чем мы предполагали. Реджина откинулась на спинку кресла, ее взгляд снова стал отсутствующим, устремленным вглубь лабиринта. — Завтра, — сказала она тихо, но с железной решимостью, — мы едем по этому адресу. Не по юридическому. Я нашла кое-что получше. Старую налоговую декларацию, поданную до того, как он окончательно ушел в тень. Там указан адрес мастерской. В промышленной зоне, на окраине. Там, где дешево и никто не задает вопросов. Эмма смотрела на нее, и по ее коже бежали мурашки. Это было уже не просто предположение. Это была осязаемая нить, ведущая в самое логово зверя. Страх смешивался с возбуждением. — Вы думаете, он там? — спросила она. — Нет, — Реджина покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень уважения к противнику. — Он слишком умен для этого. Но он педантичен. И у таких людей всегда есть черновики. Наброски. То, что они считают недостаточно важным, чтобы уничтожить, но что для нас может стать ключом. Мы найдем его архив. Его перо. Мы найдем то, что заставит его самого выйти из тени. Она посмотрела на Эмму, и в этот момент между ними не было ни начальника и стажера, ни ледяной королевы и навязчивого щенка. Были два охотника, стоящие на пороге логова. — Отправляйтесь домой, Свон. Выспитесь. Завтра нам понадобятся ясные головы и холодные нервы. Это может быть все. Или ничего. Но мы проверим. Эмма кивнула, собирая свои вещи. Она чувствовала тяжесть ответственности и странное, горькое предвкушение. Они были так близко. И завтрашний день должен был стать решающим. Тишина, опустившаяся в кабинете после ухода Эммы, была иной — не пустой, а насыщенной, густой от невысказанных мыслей и напряжения предвкушения. Реджина осталась стоять перед доской, ее силуэт, резкий и неподвижный, отбрасывал длинную тень в свете настольной лампы. Свет выхватывал из полумрака имя: Джулиан Мерсер. Оно висело в воздухе, обрастая паутиной связей, догадок, почти мистических совпадений. Он был призраком, да. Но теперь у этого призрака было имя. И прошлое. И мотив, такой человеческий, такой понятный, что от этого становилось почти не по себе. Обида. Унижение. Жажда признания, обернувшаяся маниакальным желанием доказать свою значимость самым ужасным из возможных способов. Она понимала эту логику. Слишком хорошо понимала. В мире, где тебя не замечают, единственный способ заставить себя увидеть — это совершить нечто монументальное. Ужасающее. Ее пальцы сжали маркер так, что пластик затрещал. Завтра. Завтра они вскроют этот нарыв. Проникнут в святилище его обиды. Мысль о возможной пустоте мастерской, о еще одном тупике, была почти невыносима. Но мысль о том, что они могут найти нечто, что положит конец этой кровавой эпопее, была чистым адреналином, впрыснутым прямо в сердце, — жгучим, опьяняющим, дающим ясность и силы двигаться дальше. Она бросила взгляд на пустой стул Эммы. Свон. Эта девчонка, со своим наивным упрямством и внезапными прозрениями, оказалась… полезной. Больше, чем полезной. В ее глазах, когда Реджина говорила о завтрашнем дне, горел не страх, а та же яростная решимость, что пылала в ее собственной душе. Это было непривычно. И, черт возьми, притягательно. С резким движением она отложила маркер и потушила лампу. Кабинет погрузился во мрак, лишь отблески городских огней рисовали на стенах призрачные узоры. Пора домой. В тишину. В одиночество, которое сегодня казалось особенно гулким после дня, наполненного голосами, смехом Мэри Маргарет, настойчивостью Грэма и… присутствием Эммы. Эмма шла по вечерним улицам, закутавшись в куртку против пронизывающего ветра. Город сиял вокруг нее миллионами огней, но она почти не замечала его. В ее ушах все еще звучал голос Реджины, ровный и весомый, произносящий имя: Джулиан Мерсер. Они были так близко. Она чувствовала это каждой клеточкой. Это было похоже на ту секунду перед прыжком с вышки, когда земля уходит из-под ног, а впереди — лишь пустота и адреналин. Страшно. Но и невыразимо прекрасно. Она думала о Мерсере. Одинокий, непризнанный парень с пером, который двадцать лет вынашивал свою боль, лелеял ее, как драгоценность, пока она не проросла монструозным цветком ненависти. В его истории было что-то… знакомое. Отголоски ее собственного одиночества, ее собственной борьбы за то, чтобы ее заметили. Только она выбрала иной путь. Она пробивалась через академию, через стажировку, через ледяное презрение Реджины. А он… он выбрал тьму. И Реджина… Мысль о ней вызвала странное тепло в груди, смешанное с трепетом. Сегодня за обедом, когда та осадила Киллиана и назвала его «мистером Подводкой»… это был не просто профессиональный щит. В этом был отзвук глубинного, почти инстинктивного порыва. И потом, в кабинете, когда Реджина смотрела на нее, говоря о завтрашнем дне, в ее взгляде не было прежней отстраненности. Было доверие. Пусть суровое, выстраданное, но доверие. Эмма подошла к своему дому и остановилась, глядя на освещенное окно своей квартиры. Там ждала Руби, наверняка уже приготовившая какую-нибудь нездоровую еду и готовую выслушать все перипетии дня. Обычная жизнь. Дружба. Но сейчас ее мысли были там, в темном кабинете департамента, с женщиной, которая стала для нее центром вселенной, полной боли, тайн и этого странного, зарождающегося чувства, которое она боялась назвать даже сама себе. Она вздохнула, и ее дыхание превратилось в маленькое облачко пара в холодном воздухе. Завтра. Все решится завтра. А пока… пока ей нужно было набраться сил. Для их общего дела, которое с каждым днем становилось все менее общим и все более… личным. Апартаменты Реджины встретили ее стерильной тишиной, пахнущей полированным деревом и легким ароматом бергамота, застывшим в неподвижном воздухе. Она сняла пиджак, повесила его на вешалку с отточенным, автоматическим движением и прошла в гостиную, не включая верхний свет. Лунный свет, бледный и холодный, лился сквозь панорамное окно, выхватывая из полумрака контуры мебели, превращая интерьер в черно-белую гравюру. Она подошла к бару, не глядя налила в бокал виски — один единственный кубик льда, никаких лишних примесей. Алкоголь обжег горло знакомой, терпкой теплотой, но не принес желанного забвения. Мысли, отгоняемые в течение дня работой, теперь навалились на нее всей своей тяжестью. Она сделала еще один глоток, прикрыв глаза. Перед ней встал образ Эммы за обеденным столом — поникшей, почти раненой от глупых ухаживаний Джонса. И свой собственный, резкий, почти инстинктивный порыв вмешаться. Защитить. Почему? Потому что Свон была ее стажером? Или потому, что в ее уязвимости, в этой мгновенной потере боевого духа, она увидела что-то… знакомое? Что-то, что она давно и тщательно замуровала в себе, но что иногда, в самые тихие и беззащитные моменты, напоминало о себе тихим стоном. Она провела рукой по лицу, и ей почудилась на коже та самая ледяная влажность, что сквозила в её собственном голосе. Эта девчонка врывалась в ее жизнь, нарушая все установленные порядки. Своим упрямством. Своей глупой верой в справедливость. Своими дурацкими M&M's. И тем светом, что зажигался в ее глазах, когда Реджина, против всей своей воли, произносила слово одобрения. Завтрашний выезд на окраину, в заброшенную промышленную зону, был не просто следующим шагом в расследовании. Это была точка невозврата. Либо они найдут там ключ, либо окончательно упрутся в стену. И она, Реджина Миллс, боялась. Не физической опасности — с этим она умела справляться. Она боялась провала. Боялась разочаровать ту искру надежды, что горела в глазах Эммы. Боялась увидеть в них то же самое разочарование, что когда-то поселилось в ее собственных глазах. Она поставила бокал, так и не допив его. Алкоголь не помогал. Ничто не помогало заглушить этот внутренний гул — смесь предвкушения, страха и того странного, нового чувства, что связывало ее с этой белокурой занозой в профессиональном деле.