Шёпот на крови

Истина не всегда кричит. Иногда она — легкое прикосновение пера к замерзшему стеклу души. Достаточно одного тихого слова, чтобы оно треснуло.

Реджина свернула с шоссе на узкую дорогу, ведущую к маленькому, сонному городку. Призрачное солнце окончательно скрылось за тучами, и мир за окном погрузился в ровный, безрадостный серый цвет. Но внутри машины, несмотря на всю напряженность, что-то изменилось. Струна тишины была слегка ослаблена. Всего на несколько тонов. Но для их ледяного путешествия этого было уже немало. «Забытая роза» оказалась не просто цветочным магазином. Это была унылая лавчонка на окраине городишка, заставленная вялыми горшками с хризантемами и засохшими букетами, от которых пахло пылью и тлением. Самого садовника, некоего Арчибальда Хоппера, они не застали. Пожилая соседка, ковырявшаяся в палисаднике, сообщила, что мистер Хоппер уехал к сестре неделю назад в соседний штат «на денек-другой». Ее беглый, лишенный интереса взгляд на фотографии жертв ничего не выдал. Да и вся обстановка кричала скорее о безысходной провинциальной тоске, чем о хладнокровном, длящемся два десятилетия заговоре. Обратная дорога к машине проходила в гнетущем молчании. Осенний ветер, теперь уже пронизывающий и холодный, рвал с деревьев последние листья и швырял им в лица горсти колючего дождя. Еще одна надежда, столь ярко вспыхнувшая, рассыпалась в прах. Тупик. Снова. Реджина завела машину, и теплый воздух, хлынувший из дефлекторов, стал единственным утешением в промозглых сумерках. — Что теперь? — спросила Эмма, сжимая руки, чтобы согреть заледеневшие пальцы. Разочарование было горьким, как полынь. Она почти чувствовала его физический вкус на языке. — Теперь, — Реджина посмотрела на темнеющее небо, где уже собирались тяжелые, свинцовые тучи, — мы никуда не едем. Эмма с недоумением посмотрела на нее. — Но… город всего в нескольких часах. Мы можем… — Можем промокнуть до костей на обочине, если этот «дождик» перерастет в обещанный шторм, — холодно парировала Реджина, включая дворники, которые безнадежно пытались справиться с накрапывающим ливнем. — И кроме того, Хоппер может вернуться завтра утром. Я не намерена проделывать этот путь дважды из-за непогоды и старого садовника. Мы ночуем здесь. Эмма остолбенела. Ночуем. Это слово повисло в салоне, такое же невероятное, как если бы Реджина предложила им спеть дуэтом. — Здесь? — растерянно повторила Эмма, оглядываясь на унылые улицы, где, казалось, сама жизнь замерла в ожидании зимы. — Но… где? — В цивилизации, какой бы убогой она ни была, обычно есть хотя бы одно заведение, готовое предоставить кров за деньги, — Реджина тронула с места, и машина медленно поползла по главной улице городишка. Ее взгляд скользил по вывескам, ища спасения. — Ах, вот он. Рай в глуши. Она указала на невзрачное двухэтажное здание из серого кирпича с потускневшей вывеской: «Отель "У исправившегося путника"». Название звучало как плохая шутка. Через пятнадцать минут они стояли у стойки регистрации в холле, пахнущем старым ковром, вареной капустой и тоской. Реджина, не моргнув глазом, заплатила за два номера наличными. Клерк, молодой парень с потухшим взглядом, протянул им два ключа с брелками в виде ржавых подков. — Ужин? — лениво поинтересовался он. — Кухня работает до девяти. Меню на доске. Реджина скользнула взглядом по выцветшим меловым буквам. Предсказуемый набор: стейк с подливкой, жареная курица, овощное рагу. — Полагаю, альтернативы в виде обслуживания в номере нет? — спросила она, и в ее голосе прозвучала не надежда, а скорее риторическое подтверждение собственных худших ожиданий. — Только если вы сами принесете себе еду в свой номер, — безразлично ответил клерк. Поднявшись по скрипучей лестнице и осмотрев свои смежные, одинаково унылые номера с потертыми коврами и картинами с видами на несуществующие водопады, они снова оказались в коридоре. Эмма чувствовала себя совершенно потерянной. Ситуация была настолько сюрреалистичной, что даже не укладывалась в голове. Она, Эмма Свон, застряла в глухой дыре с Реджиной Миллс. Именно тогда Реджина, стоя у своей двери и глядя куда-то мимо Эммы, произнесла фразу, от которой у той окончательно поехала крыша. — Что ж, — сказала Реджина, ее голос был ровным, но в нем слышалось глухое отвращение к обстоятельствам. — Похоже, нам придется спуститься в это… заведение общественного питания. Если вы, конечно, не предпочитаете умереть с голоду в одиночестве. Эмма просто смотрела на нее, не в силах вымолвить ни слова. Ее мозг отказывался обрабатывать информацию. Реджина Миллс. Предлагает. Пойти. Поесть. Вместе. — Вы… вы уверены? — наконец выдавила она. — Я могу… я не против… то есть, я могу просто посидеть у себя… Реджина повернула к ней голову, и в ее темных глазах читалась целая гамма эмоций: усталость, раздражение, смирение и та самая, знакомая Эмме, железная решимость делать то, что необходимо, даже если это противно. — Мисс Свон, сегодня вы проявили инициативу, потратили свой выходной и притащили меня в этот богоспасаемый уголок. Последнее, чего я хочу, — это объяснять мистеру Голду, как моя стажерка умерла от голода или отравилась консервами сомнительного качества, купленными на местной заправке. Идемте. Будем считать это… полевыми условиями. И постарайтесь не пролить ничего на себя. У меня нет сменной одежды для вас. Не дожидаясь ответа, она развернулась и направилась к лестнице, ее каблуки отстукивали властный ритм по скрипучим ступеням. Эмма, все еще находясь в легком ступоре, поплелась следом, чувствуя себя школьницей, которую только что пригласили за стол к строгой, но справедливой учительнице. Это было страшно, неловко и… чертовски интересно. Столовая отеля «У исправившегося путника» была такой же унылой, как и все остальное. Несколько столиков с крахмальными скатертями, на которых застыли в вечном ожидании солонка и перечница. Воздух был густым и тяжелым от запаха жареного лука и тушеного мяса. Единственный другой посетитель — пожилой мужчина в дальнем углу — увлеченно хлебал суп, полностью игнорируя их появление. Они заняли столик у окна, за которым бушевала непогода. Дождь хлестал по стеклам, превращая огни уличных фонарей в размытые сгустки света. Реджина села, выпрямив спину, ее осанка была насмешкой над убогой обстановкой. Она изучила меню с выражением лица, с каким патологоанатом изучает труп. — Я предупреждала о пластиковой пище, — сухо заметила она, откладывая листок. — Похоже, здесь специализируются на ее кулинарной интерпретации. Эмма, все еще чувствуя себя не в своей тарелке, попыталась шутить: — Может, закажем стейк? Интересно, они подадут его с такими же «ядовитыми» овощами, как мои M&M's? Реджина бросила на нее взгляд, в котором промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее насмешку. — Судя по цвету занавесок, я не удивлюсь, если морковь здесь имеет тот же химический состав, что и ваши красные «кризисные» драже. Они сделали заказ — курицу и рагу, с одинаковой долей скепсиса. Когда официантка удалилась, повисло неловкое молчание. Шум дождя за окном лишь подчеркивал его. — Вы давно… — начала Эмма, чтобы заполнить паузу, но тут же замолчала, поняв, что вопрос может быть слишком личным. Реджина подняла на нее бровь. — Я давно что, мисс Свон? Не ночевала в столь очаровательных заведениях? Позвольте вас заверить, мой опыт достаточно богат. — Я хотела спросить… вы всегда работали одна? — быстро переформулировала вопрос Эмма. — До меня, я имею в виду. Пальцы Реджины, лежавшие на столе, слегка пошевелились. — Предпочитаю. Это эффективнее. Меньше отвлекающих факторов. Меньше… разочарований. — А ваша семья? Они не волнуются, когда вы пропадаете на таких выходных? На лице Реджины не дрогнул ни один мускул. — У меня нет семьи, мисс Свон. В том понимании, о котором вы, вероятно, спрашиваете. Эмма кивнула, глядя на свои руки. Слова сами вырвались наружу, тихие и простые: — Я понимаю. У меня тоже никого нет. Реджина внимательно посмотрела на нее. Не оценивающе, а скорее… аналитически. — Родители? — спросила она, и в ее голосе не было любопытства, лишь констатация. — Не знаю, кто они. Детский дом. Потом приемные семьи, — Эмма пожала плечами, стараясь сделать это жестом безразличия, но у нее плохо получалось. — Ни у одной не прижилась. Так что, по сути, да. Никого. Она ожидала колкости. Едкого замечания о том, что это объясняет ее «потребность в общении». Но его не последовало. Реджина просто смотрела на нее, и в ее темных, как бездонные колодцы, глазах что-то изменилось. Не смягчилось — Реджина Миллс не могла смягчиться. Но в них появилась тень… узнавания? Не сочувствия, нет. Скорее, холодного понимания того, каково это — быть абсолютно одной в этом мире. — Детский дом, — повторила она безразлично, отводя взгляд к залитому дождем окну. — Это объясняет ваш… бойцовский дух. Чтобы выжить в системе, нужно либо сломаться, либо закалить сталью каждую клеточку. Их еда прибыла, прервав этот странный, задушевный момент. Разговор за столом больше не возвращался к личному. Они обсуждали дело, строили теории о Хоппере, анализировали каждую мелочь. Это была безопасная территория. Общая почва. Позже, поднявшись в свои номера, они молча кивнули друг другу у дверей. Не «спокойной ночи», не улыбки. Просто кивок. Но для них и это было немыслимым прогрессом. Комната Реджины была ледяной, пропитанной сыростью, въевшейся в самые стены. Она включила обогреватель, и тот, с надрывным грохотом, принялся извергать слабые струи теплого воздуха, безнадежно пытаясь одолеть промозглый холод. Скинув пиджак, она наконец позволила себе взглянуть на телефон. Экран, яркий и требовательный в полумраке, светился уведомлениями. Три пропущенных звонка. Грэм. И одно сообщение, короткое и тревожное: «Реджина? Все в порядке?» Она почувствовала знакомый, острый укол раздражения, быстрый и точный, будто кто-то вонзил в кожу булавку и тут же выдернул ее. Конечно, он волновался. Он всегда волновался, этот неисправимо-настойчивый Грэм, с его претензией на часть ее жизни, на долю в ее времени и внимании, которые она никогда никому не собиралась уступать. Она не стала отвечать. Просто отложила телефон, словно отодвигая саму возможность этого диалога. Но тишина комнаты тут же заполнилась другим — призрачным эхом сегодняшнего дня. Детский дом. Свон, оказывается, была сиротой. Эти слова, такие тяжелые и безрадостные, прозвучали из ее уст с поразительной простотой, будто констатация погоды за окном. И это многое объясняло. Ту яростную, почти животную независимость. Жажду доказать свою ценность, вцепившись в работу мертвой хваткой. Это была знакомая мелодия, та самая, что годами звучала в ее собственной душе, но сыгранная в ином, более отчаянном ключе. Она сама возвела одиночество в ранг философии, сделала его своим доспехом. Одиночество Свон было изначальным и безоговорочным приговором. И против этого аргумента не поспоришь. Она прошла в душ, резким движением повернув ручку. Вода хлынула скудной, прохладной струей, далекой от обжигающего потока, которого она жаждала. Она встала под нее, закрыв глаза, позволив влажной прохладе окутать кожу. Но вместо очищения, вода лишь принесла с собой наваждение. Образы дня, яркие и навязчивые, проносились перед ее внутренним взором: упрямый овал лица Эммы, освещенный приборной панелью; ее смех за ужином — неожиданно легкий, разрывающий унылую атмосферу забегаловки; ее голос, тихий и твердый, признающийся в том, что за душой — никого. Реджина провела мокрыми ладонями по лицу, словно пытаясь стереть эти картины. Ее пальцы скользнули ниже, по напряженной шее, по застывшим мышцам плеч, несущим на себе груз неудачи, неловкого сближения, всего этого абсурдного дня. Напряжение копилось, свинцовой тяжестью расползаясь под кожей. Ей был нужен сброс. Контролируемый, безэмоциональный, чисто физический акт, чтобы обнулить перегруженную систему. Ее рука, скользкая от воды, опустилась с плоского живота ниже, пальцы впились в собственную кожу. Это был отработанный, почти механический жест. Способ сбросить пар, не теряя контроля, не допуская слабости. Она попыталась вызвать в воображении привычные, безопасные образы: анонимную темноту, лишенные лица прикосновения, ничего не значащую близость. Но сегодня ее собственный разум восстал против нее. Призрачные тени не складывались в нужную картину. Вместо них ее настойчиво преследовали обрывки сегодняшнего: стойкий запах дешевого шампуня, странным образом смешивающийся с элегантным шлейфом ее собственных духов, уцелевших на коже; звук ее собственного дыхания, которое казалось ей неестественно громким, почти постыдным в звенящей тишине чужого душа. Она попыталась сосредоточиться на чистой физиологии, на нарастающем, тупом напряжении внизу живота, но ее мысли, сбитые с толку, метались в хаосе. Вспышка — зеленые глаза Эммы, цвета морской волны в шторм, полные непоколебимой решимости. Другая — ее же едкое замечание про M&M's, которое почему-то заставило ее собственные губы дрогнуть в почти улыбке. Еще одна — как та, откидывая со лба непослушную прядь волос, на мгновение обнажила тонкий, едва заметный шрамик на лбу, крошечную деталь уязвимости на этом упрямом лице. Реджина резко выдохнула, ее рука замерла в полудвижении. Это было глупо. Непрофессионально до крайности. Опасно. Она с силой выключила воду, и внезапно воцарившаяся тишина оглушила ее. Резко, почти грубо, завернувшись в жесткое, безликое полотенце, она вышла из ванной. Холодный гнев — на себя, на обстоятельства, на эту настырную девчонку, которая врывалась в ее жизнь со своим одиночеством-побратимом и своими зелеными, слишком проницательными глазами, — был единственным, что согревало ее в промозглой комнате. Лежа в своей кровати, Эмма прислушивалась к звукам старого отеля. Скрип половиц, завывание ветра, приглушенный гул из соседней комнаты — Реджина, вероятно, тоже не спала. Она думала о сегодняшнем дне. О том, как Реджина слушала ее за ужином. Без насмешек. Без осуждения. Просто слушала. Она думала о том, как та правила машиной — с такой концентрацией и силой. О том, как пахли ее духи — холодный бергамот, кожа и что-то еще, неуловимое, почти древесное. Элегантное. Сильное. Как она сама. Эмма поймала себя на том, что думает о шрамике над губой Реджины. Крошечная деталь, которая делала это идеальное, отточенное лицо… человеческим. Реальным. Ей вдруг дико захотелось узнать историю этого шрама. Она перевернулась на бок, прижимая подушку к груди. Эти мысли были… неправильными. Непрофессиональными. Реджина была ее начальником. Легендой. Ледяной королевой. Но сегодня лед дал трещину. И сквозь нее проглядывало что-то… притягательное. Что-то, от чего по коже бежали мурашки, а в груди поселялось странное, согревающее чувство, которого она не могла объяснить. Она закрыла глаза, и перед ней снова возник образ Реджины. Строгая, собранная, с тем пронзительным взглядом, который, казалось, видел ее насквозь. И вместо того чтобы испугаться этого взгляда, Эмма поймала себя на мысли, что хочет снова его увидеть. Утро в отеле «У исправившегося путника» встретило Реджину таким же унынием, как и вечер. Серый свет пробивался сквозь пыльные гардины, окрашивая комнату в цвет пепла. Она проснулась мгновенно, как всегда, ее сознание включилось, словно от щелчка выключателя, без промежуточных стадий сонливости. Первой мыслью, холодной и ясной, был план: чашка кофе в одиночестве, разбудить Свон, пережить этот убогий завтрак, проверить Хоппера и, если повезет, к полудню покинуть это проклятое место. Она привела себя в порядок с привычной безупречностью — темный костюм, легкий макияж из той косметики, которую она всегда носила в своей сумке, скрывавший следы бессонной ночи. Внизу, в столовой, ее ждал тот же запах старого масла и отчаяния. Она заказала черный кофе, ожидая худшего, и не ошиблась. Напиток был горьким и жидким, оскорблением для вкусовых рецепторов. Просидев ровно столько, сколько требовали приличия, она поднялась обратно, чтобы вытащить свою стажерку из объятий сна. Подойдя к двери Эммы, Реджина постучала — сначала сдержанно, потом настойчивее. Ответом ей была лишь гробовая тишина. Раздражение, дремавшее в ней с самого утра, начало медленно подниматься, как дрожжевое тесто. — Прекрасно, — прошипела она себе под нос, доставая телефон. — Проспала. Идеальное завершение этого великолепного уик-энда. Она пролистала контакты, нашла номер Свон и набрала его. И почти тут же из-за двери послышался тонкий, настойчивый звонок. Телефон Эммы был в номере. Реджина замерла, ее брови поползли вверх. Это было уже за гранью. Она мысленно перебирала варианты: заснула так крепко, что не слышит? Случилось что-то? Последняя мысль заставила ее сжать челюсть, но не от беспокойства, а от досады. Новые проблемы — это все, чего ей сейчас не хватало. В этот момент по коридору проходила уборщица, толкая перед собой тележку с тряпками и моющими средствами. — Вы не видели девушку из этого номера? — резко спросила Реджина, даже не поприветствовав ее. Женщина с тусклыми глазами кивнула. — Ага, полчаса назад, наверное. Выходила. Куда-то побрела. Побрела. Реджина ощутила прилив чистейшего, концентрированного негодования. Значит, Свон не только не дождалась ее, но и умудрилась куда-то уйти, забыв телефон. Профессионализм просто зашкаливал. Она уже собиралась позвонить Голду, чтобы сообщить о пропаже нерадивого стажера, когда в конце коридора появилась сама виновница торжества. Эмма брела медленно, ее плечи были ссутулены, а в руках она сжимала пластиковый пакет из местного магазинчика. Увидев Реджину, она слегка вздрогнула и попыталась выпрямиться, но это вышло неубедительно. — Доброе утро, детектив Миллс, — голос ее прозвучал слабым и каким-то приглушенным. Реджина подождала, пока Эмма подойдет ближе, и скрестила руки на груди. Ее взгляд был ледяным. — Не смейте называть это утром «добрым», мисс Свон. Где вы пропадали? И почему, позвольте поинтересоваться, вы решили отправиться на утреннюю прогулку, забыв средство связи, как рассеянная школьница? Эмма потупила взгляд. На ее лбу выступила испарина, а лицо было бледным. — Я… мне нужно было в магазин. Срочно. — Срочно? — Реджина измерила ее взглядом с ног до головы, отмечая неестественную бледность и чуть заметную дрожь в руках. — В этом захолустье есть нечто, что требовало вашего немедленного присутствия в это утро в воскресенье? Зеркало души этого городка, которое вы боялись упустить? Эмма сглотнула, и ее щеки покрылись легким, стыдливым румянцем. Она потянула за собой пакет, пытаясь скрыть его содержимое, но Реджина успела заметить знакомую коробку с гигиеническими прокладками и пачку обезболивающего. Поняв все в одно мгновение, Реджина почувствовала, как ее гнев… не растаял, но сменился другим, более сложным чувством. Оно представляло собой смесь досады («и это еще что?»), легкого, почти забытого понимания и остатков ярости за испорченные планы. — А, — произнесла она, и ее голос утратил часть своей ледяной остроты, став просто плоским. — «Женские дела». Прекрасное оправдание для срыва рабочего графика. — У меня… просто немного болит живот, — тихо сказала Эмма, избегая ее взгляда. — Я сейчас приму таблетку, и все будет в порядке. Мы можем ехать. — О, нет, — Реджина покачала головой, ее губы сжались в тонкую ниточку. — Вы не поедете никуда в таком состоянии. Последнее, что мне нужно, — это чтобы вас вырвало в мою машину или вы потеряли сознание от боли во время допроса. Идемте в свой номер. Ложитесь. — Но детектив… Хоппер… — Хоппером займусь я, — отрезала Реджина, открывая дверь в номер Эммы и жестом приглашая ее войти. — А вы будете лежать и… восстанавливать свои силы. И не вздумайте спорить. Это приказ. Она проводила Эмму до кровати, наблюдая, как та, покорная и обессиленная, устраивается под одеялом. Раздражение все еще клокотало где-то внутри — этот проклятый выходной превращался в настоящий фарс. Но поверх него уже ложился слой холодной, практичной логики. Больной стажер был обузой. Ее нужно было обезвредить. — Я вернусь через час, — сказала Реджина, поворачиваясь к выходу. — Постарайтесь не умереть до моего возвращения. Она вышла, хлопнув дверью, и направилась к своей машине. Воздух был холодным и свежим, и она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь очистить легкие от запаха безнадежности, витавшего в отеле. Поездка к дому Хоппера заняла не больше десяти минут. Его маленький, обшарпанный домик по-прежнему выглядел пустым. Ни машин, ни признаков жизни. Она постучала, подождала, затем обошла дом, заглянув в окна. Ничего. Пустота. Вернувшись за руль, она с силой сжала его. Еще один тупик. Еще один потерянный день. Ее пальцы сами потянулись к телефону, чтобы набрать Голда и доложить о провале. Но вместо этого она заметила яркую вывеску небольшого супермаркета на окраине городишка. Мысль пришла внезапно, почти неосознанно. Та самая, о «стратегических резервах» и «сахарных ударах». Это была не доброта. Нет. Это была стратегия. Поддержание боевого духа подчиненного для повышения эффективности работы. Сугубо практическое решение. Заехав на парковку, она через пять минут вышла из магазина с маленьким пакетом. Внутри лежало несколько пачек M&M's. Она даже не стала выбирать цвета — взяла первые, какие попались под руку. Садясь в машину, она все же набрала Голда, чтобы сообщить, что в понедельник их не будет. Разговор был кратким и по делу. Голд, к ее удивлению, не стал допытываться, лишь сухо заметил: «Надеюсь, это того стоит, Реджина». Она бросила трубку, не ответив. Вернувшись в отель, она снова подошла к номеру Эммы. На этот раз постучала тише. Из-за двери послышался слабый звук, похожий на разрешение войти. Эмма лежала на кровати, свернувшись калачиком, ее лицо было бледным, но более расслабленным. Обезболивающее, видимо, начало действовать. Реджина вошла и, не говоря ни слова, положила пакет с M&M's на тумбочку рядом с ней. Эмма медленно открыла глаза и уставилась на пакет, потом на Реджину, потом снова на пакет. На ее лице было чистейшее, ничем не разбавленное недоумение. — Это… что это? — Стратегический резерв, как вы изволили выразиться, — ответила Реджина, ее голос был ровным, но в нем не было прежней едкой колкости. — Красные, чтобы пережить «кризис». Или зеленые, для «смелости» переносить неловкость. Я не вдавалась в детали вашей цветовой тактики. Эмма смотрела на нее, и в ее зеленых глазах, помимо боли и усталости, появилось что-то теплое и безмерно удивленное. Она потянулась к пакету, ее пальцы дрожали. — Спасибо, — прошептала она, и в ее голосе прозвучала такая искренняя, немудреная благодарность, что Реджине стало почти не по себе. — Не стоит, — Реджина отвернулась, подходя к окну. — Хоппера нет. Мы никуда не едем до завтра. Так что у вас есть время… прийти в себя. Она стояла, глядя на серые улицы, и чувствовала, как остатки утреннего раздражения наконец отступают, сменяясь усталым принятием ситуации. Этот день был полным провалом с профессиональной точки зрения. Но почему-то, глядя на отражение в стекле — свою собственную строгую фигуру и лежащую на кровати Эмму, — она ловила себя на мысли, что не все в этом провале было абсолютно невыносимым. Были в нем и странные, необъяснимые моменты, которые не укладывались в ее привычную, строго выстроенную картину мира. Тишина в номере Эммы была иной, нежели вчерашняя — напряженная, ожидающая. Она висела между ними, наполненная невысказанными вопросами и странностью происходящего. Реджина оставалась у окна, ее поза была все такой же безупречной и закрытой, но энергия, исходившая от нее, изменилась. Яростный гнев уступил место тяжелой, почти осязаемой усталости. Она смотрела на застывший за стеклом мир, но видела, кажется, лишь отражение собственного замешательства. Эмма, прижав к животу прохладную пластиковую бутылку с водой, которую Реджина молча поставила рядом с M&M's, наблюдала за ней украдкой. Она видела идеальную линию спины, темные волосы, убранные в строгую гладкую прическу, жесткую линию плеч. И в этом безупречном образе силы и контроля ее поражала одна простая, невероятная деталь: пакет с цветными конфетами на ее тумбочке. Это был жест, который не укладывался ни в одну из известных ей схем поведения Реджины Миллс. Это не была доброта. Это было… что-то другое. Нечто, от чего в груди Эммы сжималось что-то теплое и колючее одновременно. — Спасибо, — снова тихо сказала Эмма, уже не только за конфеты, а за все. За то, что не стала читать нотаций. За то, что вернулась. За это молчаливое дежурство у окна. Реджина не обернулась. Ее голос донесся ровный, лишенный интонаций, будто она комментировала погоду. — Рассматривайте это как инвестицию в вашу работоспособность. Мертвый или обессиленный стажер мне не нужен. Это непрактично. Эмма улыбнулась в подушку. Всегда практичность. Всегда холодная логика. Но за этой логикой вдруг проглядывало что-то человеческое. — Я знаю. Но все равно. Реджина медленно повернулась. Ее взгляд скользнул по Эмме, лежащей на кровати, по смятому одеялу, по пакету с лекарствами. В ее темных глазах бушевала внутренняя буря, но на поверхности царил лед. — Вы должны были сказать мне утром. Прежде чем куда-то идти. — Я… не хотела создавать проблем. Мы и так из-за меня здесь застряли. — Мы здесь из-за дела, мисс Свон. Из-за вашей зацепки, — поправила ее Реджина. — А ваше физическое состояние — это переменная, которую можно и нужно учитывать в уравнении. Скрывая ее, вы не избегаете проблем, вы создаете их. Большие. Понятно? В ее тоне не было заботы. Была та же безжалостная логика, та же стратегия. Но для Эммы, выросшей в мире, где ее болезни и слабости были лишь обузой для взрослых, и это было ново. Ее проблемы не отмахнулись, а были холодно приняты к сведению как фактор, влияющий на работу. — Понятно, — кивнула она. Реджина снова уставилась в окно. Ее мысли были хаотичны. Этот проклятый уик-энд. Провал с Хоппером. Грэм со своими назойливыми звонками. И эта девушка… эта Свон, которая своим наивным упрямством и этой внезапной, раздражающей уязвимостью вносила диссонанс в отлаженный механизм ее существования. Покупка этих дурацких конфет была импульсом, слабостью. Но, наблюдая, как тусклый свет играет на упаковке, она с удивлением осознавала, что не чувствует сожаления. Было некое странное удовлетворение в том, чтобы нарушить собственные правила. Всего на немного. — Он не вернется, не так ли? — тихо спросила Эмма, прерывая ее размышления. — Хоппер. — Вероятность стремится к нулю, — констатировала Реджина. — Его отъезд слишком удобно совпал с нашим визитом. Либо мы напугали кого-то, кто его предупредил, либо это просто чудовищное стечение обстоятельств. Я склоняюсь к первому. — Значит, мы зря сюда приехали. — Мы проверили зацепку. Это и есть работа. Девять из десяти ведут в тупик. Десятая… — она не закончила, но Эмма поняла. Десятая окупает все. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было не таким неловким. Оно было общим. Разделенным. Как будто они вдвоем сидели в лодке, посреди бескрайнего океана неудач, и от этого странным образом становилось не так одиноко. Эмма взяла пачку M&M's, с хрустом развернула ее и высыпала несколько драже в ладонь. Она посмотрела на цвета. — Желтый, — объявила она. — Для поднятия настроения. Хотите? Один. В знак перемирия. Реджина обернулась. Ее взгляд упал на разноцветные пятнышки на бледной ладони Эммы, потом на ее лицо. Уголок ее рта дрогнул почти неуловимо. — Я рискую отравиться, — заметила она. Но после паузы сделала шаг от окна, подошла к кровати и с видом величайшего брезгливого любопытства взяла один желтый M&M. Она разглядывала его, словно редкий артефакт. — Ну? — подбодрила ее Эмма. — Смелее, детектив. Это не яд. Реджина с выражением человека, идущего на эшафот, положила конфету в рот. Она медленно разжевала ее, ее лицо оставалось невозмутимым. — Приторно, — вынесла она вердикт. — И текстура оставляет желать лучшего. Но она не выплюнула ее. И не пошла полоскать рот. Она просто приняла этот факт — факт съеденной конфеты в номере захудалого отеля, в компании больной стажерки. И в этот момент, глядя на ее невозмутимое лицо, Эмма поняла, что это было куда больше, чем просто желтое драже. Это был крошечный белый флажок, знак того, что лед тронулся. Немного. Всего на градус. Но для их полярной экспедиции и этого было достаточно. Спустя час Реджина, нарушив свое правило никогда не появляться в общественных местах отеля без необходимости, все же спустилась в столовую. Воздух по-прежнему пах тушеной капустой и разочарованием, но теперь он казался менее враждебным. Она собрала на поднос два скромных завтрака — овсянку, тосты, яйца — и кувшин апельсинового сока, чья кислотная яркость обещала хоть какой-то взрыв вкуса в этом гастрономическом царстве тоски. Возвращаясь в номер, она ловила себя на странном ощущении. Действие — отнести еду больному подчиненному — было логичным. Но сопровождающее его чувство… не было ни раздражением, ни холодной обязанностью. Это было нечто более спокойное, почти привычное, как будто так и должно было быть. Эта мысль была настолько чужеродной, что она отогнала ее, сосредоточившись на том, чтобы не пролить сок на идеально отглаженные брюки. Эмма, к ее удивлению, сидела на кровати, прислонившись к изголовью. Цвет понемногу возвращался к ее щекам, а в глазах угасла та тупая боль, что была там утром. — Кажется, я возвращаюсь в строй, — сказала она, и в ее голосе снова появились знакомые нотки упрямства. — Не торопитесь с выводами, — парировала Реджина, ставя поднос на стол. — Ваш «строй» еще час назад напоминал поле боя после артобстрела. Они ели в почти комфортном молчании, прерываемом лишь стуком ложек. Овсянка была пресной, яйца — резиновыми, но в этом был свой странный уют. Когда худшее было позади, напряжение окончательно спало, уступив место усталому затишью. Именно тогда Эмма, отодвинув тарелку, рискнула. — Знаете, а ведь если бы не все это, — она обвела рукой комнату, — здесь могло бы быть довольно мило. В своем роде. Как в тех старых фильмах, где детективы застревают в глухом городке и распутывают дело. Реджина подняла на нее бровь. — В тех фильмах, как правило, есть очаровательная владелица отеля, идиллические пейзажи и остроумные диалоги. У нас же, — она указала тостом в сторону окна, за которым моросил все тот же дождь, — есть это. И запах жареного лука, въевшийся в ДНК здания. — Ну, насчет остроумных диалогов я бы поспорила, — парировала Эмма с ухмылкой. — Ваши комментарии по поводу моих M&M's были почти что шекспировскими. И тут случилось нечто. Уголки губ Реджины дрогнули, а затем из ее горла вырвался звук. Не привычная язвительная усмешка, а короткий, низкий, но совершенно искренний смех. Он был негромким, всего лишь выдохом, но он прозвучал. И для Эммы этот звук стал чем-то вроде редкого астрономического явления — вспышкой сверхновой в черной как смоль галактике Реджины Миллс. Она замерла, желая запечатлеть этот момент: легкие морщинки у глаз, смягчившуюся линию губ, и этот самый звук, который Эмма хотела запомнить навсегда. Ее взгляд скользнул выше, к тому самому тонкому, почти невидимому шрамику над верхней губой. Импульс был сильнее осторожности. — А откуда у вас шрам? — спросила она, и тут же пожалела, увидев, как маска мгновенно вернулась на лицо Реджины. Та отложила ложку. Ее движения снова стали собранными и отточенными. — Это не имеет отношения к делу, мисс Свон. Но Эмма, ободренная смехом и овсянкой, не отступила. Возможно, это была глупость, но ей вдруг страстно захотелось знать. Не только про шрам. — А почему вы… не замужем? — выпалила она, чувствуя, как горит лицо. — Были ли вы вообще замужем? Просто… вы такая… Вы кажетесь человеком, который знает, чего хочет. А семья… это ведь то, чего многие хотят. Пространство между ними снова стало ледяным. Реджина отодвинула свой стул, ее взгляд стал острым и отстраненным, как скальпель. — Моя личная жизнь, как я уже неоднократно пыталась вам донести, не является темой для обсуждения за завтраком. Или в любое другое время. — Она встала, ее фигура снова вытянулась в безупречную, неприступную вертикаль. — Похоже, вы чувствуете себя лучше. Это хорошо. Отдохните. В шесть вечера мы снова проверим дом Хоппера. Не дав Эмме возможности ответить, она развернулась и вышла из номера, закрыв дверь с тихим, но окончательным щелчком. Эмма осталась сидеть, чувствуя, как жар стыда заливает ее с головы до ног. Она испортила все. Этот хрупкий, едва зародившийся мост был разрушен одним неосторожным вопросом. Или двумя. Вечером, когда они подъехали к дому Хоппера, ничего не изменилось. Его по-прежнему не было. Та же пожилая соседка поливала те же чахлые кусты, тем же отсутствующим взглядом скользнула по их удостоверениям и тем же голосом сообщила, что мистер Хоппер не возвращался. Очередная поездка оказалась пустой тратой времени, лишь усугубившей ощущение безнадежного застоя. Следующее утро, понедельничное, встретило их хмурым, но чистым небом. Реджина была такой же, как всегда, — собранной, холодной, профессиональной. Ни единого намека на вчерашний смех или последовавшее за ним охлаждение. Они молча позавтракали, молча сели в машину и молча доехали до дома садовника. И вот, чудо из чудес — на крыльце старого домика, сгорбившись над чашкой кофе, сидел сам Арчибальд Хоппер. Увидев приближающихся женщин, он насторожился, как старый, потрепанный жизнью зверь. Их разговор был долгим и осторожным. Старик поначалу бурчал, отнекивался, говорил, что ничего не помнит. Но Реджина, с ее безжалостной, выверенной тактикой, и Эмма, с ее умением найти неожиданный подход, раскачали его. Это был танец — Реджина наносила точные, холодные удары, Эмма — мягко прощупывала почву, находила бреши в его обороне. И он сломался. Не полностью, нет. Но он вспомнил. — Да, помню я этих мальчиков, — пробормотал он, глядя в свою чашку. — Из «Когтеврана». Надменные чертенята. Ходили, носы задирали. А один… тот, что потише… он не такой был. Эмма замерла, перехватывая взгляд Реджины. — Потише? — мягко переспросила она. — Джонатан Грей? — Нет, не он, — Хоппер мотнул головой. — Тот еще тише был. Почти тень. Всегда с блокнотом. Что-то там записывал, за всем наблюдал. А потом… — он замолчал, и его старческие пальцы сжали чашку крепче. — Я подрезал кусты у главного входа в их клуб. Слышу, крики. Гляжу — они, трое тех, что мертвы теперь, этого тихоню загородили. И тот, главный, Пэм, что ли… Или Пим… он ему говорит… — старик замялся, ища слова. — Что он сказал? — голос Реджины был тихим, но в нем вибрировала сталь. — Сказал: «Ты думаешь, твои бумажки что-то значат? Ты — никто. Пыль. И останешься пылью. Забудь о нас. Забудь, где был. Или мы сотрем тебя обратно в ту грязь, из которой ты выполз». Они стояли, переваривая услышанное. Угроза. Унижение. И «тихоня» с блокнотом. Не Грей. Кто-то другой. Еще один призрак из прошлого. — Его имя, мистер Хоппер, — потребовала Реджина. — Как его звали? Старик снова покачал головой, и в его глазах был неподдельный страх, отголосок того, что он видел двадцать лет назад. — Имен я не знаю. Не для меня это было. Но… у него была одна странность. Когда он нервничал… а он тогда весь дрожал, как осиновый лист… он все время теребил в пальцах какой-то предмет. Маленький, металлический. Блестел. — Что это было? — выдохнула Эмма. — Перо, — сказал Хопкинс. — Маленькое, стальное перо. Как у старинных перьевых ручек. Он его словно оберег какой держал. Перо. Не кинжал, не символ «R». Перо. Реджина и Эмма снова обменялись взглядами. В воздухе витало электрическое напряжение. Тупик дал трещину. Из глубины времен, сквозь толщу лет, до них донесся слабый, но отчетливый шепот. Шепот новой надежды. И имя ему было — Перо.