Шёпот на крови

Иногда единственная правда, которую мы можем вынести, — это та, что скрыта за ложью. А единственное чувство, которое мы можем позволить, — это то, в котором мы никогда не признаемся.

Утро в Гленвуде пришло не с рассветом, а с медленным, неохотным размыванием ночи. Серый, бесцветный свет просачивался сквозь пыльные занавески, окрашивая комнату в тона свинцовой тоски. Эмма проснулась от собственного озноба — жесткий диван впился в бок, а холод, казалось, просочился сквозь стены и въелся в самые кости. Она лежала, укутавшись в покрывало, и прислушивалась. Из-за стены доносились тихие, размеренные звуки: шелест ткани, мягкие шаги, щелчок застежки на чемодане. Реджина уже была на ногах. Когда Эмма, помятая и продрогшая, выбралась из-под своего убогого укрытия, Реджина стояла на кухне, опираясь о столешницу. Она была уже полностью одета в свой безупречный темный костюм, волосы уложены в идеальную гладь, а в руке она держала дымящуюся чашку с эспрессо, который, судя по всему, приготовила в крошечной машине, найденной в шкафу. От нее исходил запах дорогого парфюма и свежесваренного кофе — островки цивилизации в этом царстве запустения. — Доброе утро, Свон, — ее голос прозвучал ровно, без следов недавней ночи. Взгляд, холодный и ясный, скользнул по помятой футболке Эммы и ее взъерошенным волосам. — Надеюсь, романтика кемпинга на диване не слишком подорвала ваш боевой дух. — Вполне приемлемо, — буркнула Эмма, потирая затекшую шею. — Почти как дома. Уголок губ Реджины дрогнул. — Тогда я рада за ваши спартанские условия проживания. У вас есть тридцать минут, чтобы привести себя в порядок. Затем мы наносим визит в местный храм правопорядка. Мне не терпится познакомиться с гениями, которые довели это дело до нашего приезда. Пока Эмма торопливо собиралась в крошечной, ледяной ванной, Реджина изучала карту города, разложенную на кухонном столе. Ее пальцы с тонкой, почти хирургической точностью вычерчивали маршруты, отмечали места, где находили тела. Она не просто смотрела — она впитывала географию страха, впитывала сам дух этого места. Через полчаса они вышли на улицу. Утренний воздух был чист, колок и пах дымом из печных труб. Город при свете дня выглядел менее зловещим, но не менее унылым. Потухшие вывески, облупленные фасады, редкие прохожие, которые провожали их настороженными, быстрыми взглядами. Полицейский участок оказался таким же невзрачным, как и все в Гленвуде. Внутри пахло старым кофе, дешевой бумагой и отчаянием. За столом у входа сидел немолодой сержант с усталым лицом, испещренным морщинами, каждая из которых казалась отметиной от непрожитой жизни. Увидев их, он медленно поднялся. — Детектив Миллс? — спросил он, и его голос был хриплым, как щебень. — Я сержант Дойл. Ждали вас. Реджина кивнула, ее взгляд уже сканировал помещение, впитывая детали. — Сержант. Это детектив Свон, моя напарница. Мы хотели бы взглянуть на дела. Дойл провел их в заднюю комнату, заваленную папками и картонными коробками. Он был немногословен, его движения — медленными и лишенными энтузиазма. Казалось, сам воздух в этом участке пропитан пораженчеством. — Все, что у нас есть, тут, — он махнул рукой на груду бумаг. — Ни свидетелей, ни отпечатков. Реджина взяла первую папку. Ее пальцы, изящные и уверенные, листали страницы с леденящей душу эффективностью. Эмма наблюдала за ней, видя, как ее глаза сужаются, замечая каждую нестыковку, каждую упущенную деталь. — Сержант, — голос Реджины прозвучал тихо, но в нем была сталь. — В отчете о второй жертве указано, что рядом с телом найдена сигарета определенной марки. Были ли проверены местные магазины, кто покупает эти сигареты? Дойл смущенно потупился. — Ну… это дорогие сигареты. Мало кто здесь их курит. Мы опросили… но ничего не вышло. — Ничего не вышло, — повторила Реджина, и эти слова прозвучали как приговор. Она закрыла папку. — Ясно. Детектив Свон, — она повернулась к Эмме, и в ее глазах горел тот самый холодный огонь, который Эмма знала так хорошо. — Кажется, нам предстоит начать с чистого листа. И, возможно, проявить немного больше… настойчивости. Она посмотрела на сержанта Дойла, и ее взгляд был безжалостен. — Мы начинаем с самого начала. И я настоятельно рекомендую вам и вашим офицерам быть готовыми к долгому дню. Очень долгому. Реджина повернулась к сержанту Дойлу, который нервно переминался с ноги на ногу. — Сержант, мне нужны адреса всех жертв. И маршруты, которыми они обычно возвращались домой. И все, абсолютно все, кадры с камер наблюдения, которые есть в этом городе. Даже если на них только кошки бродят. Дойл кивнул и засуетился, явно почувствовав исходящую от Реджины волну авторитета, которой так не хватало в этом захолустье. Первый день превратился в марш-бросок по заснеженным улицам Гленвуда. Они обошли дома жертв, беседовали с родственниками и друзьями, чьи глаза были пусты от горя и непонимания. Они стучались в двери соседей, которые нехотя приоткрывали их на цепочку, их лица искажены подозрением и страхом. Эмма записывала, задавала вопросы, пыталась уловить малейшую нотку фальши в голосах. Она видела, как Реджина работает — ее вопросы были точными, как скальпель, ее наблюдения — безжалостными. Она могла часами стоять на перекрестке, изучая движение людей, впитывая ритм города. — Смотри, — сказала Реджина, остановившись на углу одной из улиц. — Все жертвы пропадали в радиусе пяти кварталов отсюда. Это не случайность. Он знает эту территорию как свои пять пальцев. Чувствует себя здесь хозяином. Они зашли в местный магазин, где одна из жертв покупала продукты перед исчезновением. Хозяин, толстый мужчина с потным лицом, разводил руками. — Да я ей сдачу выдал, и все, — бурчал он. — Ничего не видел, ничего не слышал. Реджина не спускала с него своего пронзительного взгляда. — А может, вы заметили кого-то? Того, кто часто стал заходить? Кто-то задавал вопросы? Мужчина заерзал. — Ну… был один парень. Новый. Не местный. Пару раз видел, как он у магазина стоял. Но кто он такой — не знаю. Эмма почувствовала, как в воздухе повисло напряжение. Первая зацепка. Пусть крошечная, но все же. — Описание, — потребовала Реджина, ее голос стал тише, но от этого только опаснее. Когда они вышли из магазина, снег снова начал падать, медленно и бесшумно, укутывая город в саван. Эмма шла рядом с Реджиной, чувствуя усталость, но и странное возбуждение. — Вы думаете, это он? — спросила она. — Я думаю, что не бывает дыма без огня, — ответила Реджина, закутываясь плотнее в пальто. — А в этом городе пахнет гарью. Мы найдем источник. Просто нужно время. Она посмотрела на Эмму, и в ее глазах Эмма увидела не привычный лед, а сосредоточенность охотника, который учуял след. — Завтра, — сказала Реджина, — мы начнем с этого «не местного». А сейчас… — она взглянула на темнеющее небо, — нам нужно вернуться. И в ее словах Эмма почувствовала не только профессиональную осторожность, но и что-то еще — невысказанную заботу, тень того самого жеста с покрывалом. И этого было достаточно, чтобы согреться в надвигающейся зимней ночи. Возвращение в свой временный приют было похоже на вхождение в ледяную пещеру. Холод, казалось, не просто витал в воздухе, а въелся в самые стены, в пыльную ткань мебели, в потрескавшиеся половицы. Тишина внутри была еще громче, чем на улице, — густая, звенящая, нарушаемая лишь навязчивым гуденьем холодильника и предательским скрипом дерева под их шагами. Реджина, сбросив на вешалку пальто, прошла на кухню. Ее движения были экономными, лишенными суеты, но Эмма уловила в них легкую скованность, непривычную для ее всегда безупречно собранной напарницы. Она наблюдала, как Реджина наполняет чайник, доставая две чистые кружки — одну для себя, другую, после едва заметной паузы, для Эммы. Этот простой жест, молчаливое признание ее присутствия, отозвался в Эмме теплой волной. — Итак, — Реджина поставила перед Эммой кружку с дымящимся чаем и прислонилась к кухонной столешнице, скрестив руки на груди. Ее взгляд был устремлен в темное окно, за которым медленно опускалась зимняя ночь. — Что у нас есть? Пять жертв. Радиус пять кварталов. И призрак незнакомца у бакалейной лавки. Эмма сжала ладонями теплую посуду, наслаждаясь жаром, прожигающим кожу. — И полное отсутствие свидетелей. Как будто город… сговорился молчать. — Не сговорился, — поправила Реджина, все еще глядя в ночь. — Он парализован. Страх — это яд. Он проникает в воду, в пищу, в самые стены. Люди инстинктивно отводят глаза, запирают двери и надеются, что буря пройдет мимо. — Она медленно перевела взгляд на Эмму. — Наша задача — не просто найти убийцу. Наша задача — вскрыть этот нарыв. Заставить город говорить. Даже если ему больно. Она отпила глоток чая, и ее лицо в тусклом свете кухонной лампы казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжалостным. Когда чай был почти допит, Эмма, ощутив внезапную пустоту в желудке, робко предложила: — Мы с вами, возвращаясь, купили те круассаны и ветчину. Я могу разогреть… — Нет, — ответила Реджина, и ее голос прозвучал ровно, но окончательно, словно захлопнувшаяся дверь. Она принялась мыть пустую кружку, после чего отставила ее в сторону. — Но вы не равняйтесь на меня. Поешьте. С этими словами она выпрямилась и вышла из кухни, оставив Эмму одну в компании гудящего холодильника и нарастающего чувства неловкости. Она направилась в ванную, но на пороге остановилась, не оборачиваясь. — И, Свон… — ее голос прозвучал тише, почти приглушенно, потеряв свою привычную сталь. — Не засиживайтесь допоздна. Холод к ночи только усилится. Фраза повисла в воздухе — не забота, но и не приказ. Нечто среднее, расплывчатое и многозначное, как тень на стене. Дверь закрылась, оставив Эмму одну в полумраке кухни. Она сидела, держа в руках остывающую кружку, и в ее душе боролись противоречивые чувства. Ужас от того, что творилось в этом городе. Возбуждение от погони за призраком. И странное, щемящее тепло от тех редких моментов, когда ледяная стена вокруг Реджины давала трещину, открывая проблеск на ту женщину, что скрывалась за ней. Тишина, последовавшая за щелчком замка, была густой и зыбкой. Эмма застыла на минуту, прислушиваясь к ровному шуму воды из-за двери, затем решительно кивнула самой себе. Она не стала равняться на Реджину. Одинокий круассан, разогретый в микроволновке, наполнил кухню ароматом сливочного масла и теплого теста. Он показался ей невероятно вкусным — простым и настоящим якорем в этом море невысказанного. Пока она ела, стоя у столешницы, вода в ванной умолкла, и вскоре до нее донеслись сдержанные шаги, направлявшиеся уже в спальню. Дверь открылась и закрылась с тихим, но окончательным звуком. Доев последнюю крошку, Эмма аккуратно убрала за собой, вытерла стол и отправилась в ванную. Ритуал чистки зубов в тишине чужого пространства казался одновременно странным и успокаивающим. Собственное отражение в зеркале выглядело уставшим, но уже не таким потерянным. Погасив свет на кухне и в прихожей, она устроилась на своем жестком диване. Пружины подались с негромким скрипом. Через тонкую стену доносился приглушенный звук — возможно, шаги, возможно, шорох страниц. Эмма повернулась на бок, укрывшись одеялом с головой, пытаясь отгородиться и от этого звука, и от собственных мыслей. Жесткая обивка давила на бедро, но это физическое неудобство было ничтожным по сравнению с внутренним напряжением, что все еще сжимало ее грудь. Она зажмурилась, слушая, как ветер за окном усиливается, точно следуя предупреждению Реджины. Холод и впрямь наступал. Следующие несколько дней слились в единый, монотонный ритм, окрашенный в оттенки серого — цвет заснеженных улиц Гленвуда, цвет усталых лиц его жителей, цвет безысходности, витавшей в ледяном воздухе. Их жизнь превратилась в подобие странного, вынужденного танца, где каждое движение было подчинено одной цели. Утро начиналось с горького аромата кофе, который Реджина варила на крошечной машине с почти церемониальной точностью. Они молча пили его, стоя у кухонного стола, глядя в окно на медленно светлеющее небо. Никаких лишних слов, лишь обмен взглядами, в которых читалась общая решимость. Затем — выход в холод. День за днем они прочесывали город, метр за метром, превращаясь в знакомые фигуры на его пустынных улицах. Они нашли «не местного». Им оказался приезжий фотограф, снимавший унылую красоту провинции для стоковых агентств. Его алиби оказалось железным — в ночи нескольких исчезновений он был за сотни миль от Гленвуда. Еще одна зацепка рассыпалась в прах, оставив после себя горький привкус разочарования. Но они не сдавались. Они стучались в каждую дверь, повторяли одни и те же вопросы, вглядывались в глаза, полные страха и недоверия. Эмма училась у Реджины искусству молчаливого давления, умению читать между строк, замечать малейшую дрожь в голосе, беглый взгляд, устремленный в сторону. Их совместное проживание в тесных, холодных стенах тоже обрело свои ритуалы. Вечерами, вернувшись, замерзшие и уставшие, они молча готовили незамысловатый ужин. Реджина, к удивлению Эммы, оказалась педантичной в быту — ее немногочисленные вещи всегда лежали в идеальном порядке, ее косметика на полке в ванной была выстроена в безупречную линию. Эмма же олицетворяла собой творческий хаос — ее свитер мог валяться на стуле, а зубная щетка вечно оказывалась не на своем месте. Однажды вечером, когда Эмма в сотый раз искала свой второй носок, Реджина, не глядя на нее, проронила: — Если бы вашу дезорганизацию можно было превратить в энергию, мы бы смогли обогреть этот сарай до тропических температур. В ее голосе не было яда. Скорее, усталая констатация факта. Эмма фыркнула в ответ: — А ваша любовь к порядку, детектив, могла бы заморозить ад. Уголки губ Реджины дрогнули. Это не была улыбка. Но это было что-то. Постепенно лед между ними продолжал таять, невидимо и неумолимо. Как-то раз Эмма, разбирая записи, нечаянно зевнула. Реджина, сидевшая напротив с картой, подняла на нее взгляд. — Ложитесь, Свон. Вы бесполезны, когда ваши веки слипаются. — Я не бесполезна, — возразила Эмма, пытаясь скрыть новый зевок. — Я просто… перезагружаюсь. — Перезагружайтесь горизонтально, — парировала Реджина, возвращаясь к карте. — И желательно беззвучно. Но когда Эмма через полчаса все еще сидела, борясь со сном, Реджина встала, налила ей стакан воды и без слов поставила перед ней. Жест был красноречивее любых упреков. Они делились не только пространством, но и тишиной. Вечерами, когда ветер выл за стенами особенно жалобно, они могли часами сидеть в гостиной, каждая со своей работой. Реджина изучала улики, ее брови были сведены в сосредоточенной складке. Эмма составляла схемы, перепроверяла показания. Иногда их взгляды встречались над стопками бумаг, и в этих мгновенных, молчаливых пересечениях рождалось нечто новое — не просто профессиональное уважение, а глубинное понимание двух одиноких душ, запертых в клетке обстоятельств. Прошла неделя. Зацепок по-прежнему не было. Но что-то изменилось. Теперь, когда они шли по улицам Гленвуда, они двигались как единое целое. Реджина бросала короткую фразу, Эмма тут же ее подхватывала. Они научились читать друг друга без слов. И в этой вынужденной близости, в этой совместной борьбе с тишиной и страхом, Эмма с ужасом и восторгом понимала, что стена, отделявшая ее от Реджины Миллс, больше не была неприступной крепостью. Она стала прозрачной. И сквозь нее теперь был виден не только детектив, но и женщина. Женщина, которую она, против всякого здравого смысла, продолжала желать все сильнее с каждым днем, проведенным в этом проклятом городе. Это утро началось не с гула чайника и даже не с привычного аромата кофе, а с пронзительного, истеричного звонка на телефон Реджины. Шестая. Пропала шестая девушка. Эльза Мэдисон, восемнадцать лет, студентка местного колледжа. Белокурая, голубоглазая. Сердце Реджины, обычно закованное в лед, на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что отдалось болью в висках. Она бросила взгляд на Эмму, которая, бледнея, слушала разговор. Поиски были отчаянными, лихорадочными. Они прочесали весь маршрут Эльзы, опросили всех, кто мог что-то видеть. Но город, как и прежде, молчал, поглощенный своим страхом. А затем, в заброшенном сарае на окраине, ее нашли. Картина, открывшаяся им, была вычерчена из самого ада. Эльза Мэдисон, или то, что от нее осталось, висела на веревках, врезавшихся в запястья. Но это были не просто следы пут. На ее спине, бедрах, груди зияли темные, запекшиеся раны — следы того, что ее подвешивали за скобы, вбитые прямо в кожу. Следы пыток говорили о долгих, мучительных часах агонии. Насилие было не просто жестоким, оно было ритуальным, методичным, направленным на полное уничтожение не только тела, но и духа. И однозначно выполнено это было не здесь. Сюда ее привезли уже мертвой. Эмма, увидев это, отшатнулась, рука сама потянулась ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Ее лицо стало цвета пепла, глаза, широко распахнутые, были полны немым ужасом. Реджина, напротив, окаменела. Ее лицо стало маской из чистого льда, лишь легкая дрожь в сжатых кулаках выдавала бурю, бушующую внутри. Она подошла ближе, ее взгляд, холодный и безжалостный, сканировал каждую деталь, впитывая боль жертвы, как губка. Но когда ее глаза скользнули по светлым, запутанным волосам Эльзы, а затем на долю секунды встретились с взглядом Эммы, в них мелькнуло нечто неуловимое — не просто профессиональный анализ, а что-то острое, личное, почти животный ужас. — Осмотри периметр, — ее голос прозвучал хрипло, она сама его не узнала. — Ищи… все, что угодно. Камень, окурок, след. Эмма работала молча, механически, ее тело выполняло команды, а разум был парализован увиденным. Она чувствовала на себе взгляд Реджины, тяжелый, оценивающий, но не могла встретиться с ним. Вечером, вернувшись в ледяной дом, они не говорили. Реджина пыталась анализировать, строить теории, но слова повисали в воздухе, не находя отклика. Эмма сидела, уставившись в стену, ее руки все еще дрожали. — Свон, — наконец тихо произнесла Реджина. — Это… часть работы. Ты не должна… — Я знаю, что это часть работы. — перебила ее Эмма, ее голос был плоским, безжизненным. Она встала. Эмма не стала смотреть на Реджину, не стала объяснять. Она просто накинула куртку, обулась и вышла в ночь, захлопнув за собой дверь. Холодный воздух обжег легкие, но не смог прогнать ледяной комок в груди. Эмма шла по темным улицам, не видя ничего перед собой, кроме образа искаженного ужасом лица Эльзы Мэдисон. Она шла, пока ее ноги сами не принесли ее к тускло горящей вывеске единственного в городе заведения, похожего на бар — «У Джерри». Сквозь запотевшее стекло доносился приглушенный гул голосов и музыка кантри. Эмма толкнула дверь и вошла внутрь. Воздух был густым от табачного дыма, запаха дешевого пива и отчаяния. Она подошла к стойке и, не глядя на бородатого бармена, заказала виски. Двойной. Первый глоток обжег горло, но не принес забвения. Второй — тоже. Она заказала еще, отчаянно пытаясь затопить в алкоголе ту пропасть ужаса, что разверзлась внутри нее. Она видела, как бармен смотрит на нее с любопытством, слышала приглушенный смех за соседним столиком, но все это казалось ей происходящим под водой. Единственной реальностью был стакан в ее руке и лицо мертвой девушки, преследующее ее даже здесь, в этом убогом месте. Она не пыталась забыть. Она пыталась выжечь это изображение из своей памяти. И если для этого требовалось утонуть, она была готова пойти на дно. Сознание Эммы плавало в мутной пучине, где виски смешалось с отчаянием. Звонок телефона на стойке был далеким, назойливым жужжанием. Она пыталась игнорировать его, уткнувшись лбом в прохладную, липкую поверхность барной стойки, но он не умолкал. Настойчивый, тревожный, он резал слух сквозь гул голосов и заунывную музыку. — Эй, подруга, — раздался рядом спокойный, приятный голос. Эмма с трудом подняла голову. Рядом стоял молодой человек с темными, почти черными волосами и пронзительными голубыми глазами, которые смотрели на нее с легкой долей участия. Он был симпатичным, в нем была какая-то нездешняя, почти театральная ухоженность. — Твой телефон названивает тебе без остановки уже полчаса. Может, возьмешь трубку? Похоже, кто-то очень хочет с тобой поговорить. Эмма бессмысленно уставилась на мигающий экран. Имя «Детектив Реджина Миллс» плясало перед ее затуманенным взором. Она попыталась сформулировать ответ, но язык заплетался. — Оставь… — прохрипела она. — Не… не могу. Незнакомец с легкой, понимающей улыбкой покачал головой. С изящным, почти небрежным движением он взял ее телефон. Его пальцы были длинными и утонченными. — У-у, детектив звонит. Думаю, в такой ситуации лучше подстраховаться. — мягко сказал он и принял вызов. Голос, прозвучавший из трубки, был низким, резким и полным сдержанной паники. — Эмма, где ты, черт возьми?! — Прошу прощения, с вами говорит Август Бут, — его голос оставался спокойным и вежливым, словно он заказывал столик в ресторане. — Ваша подруга… не в состоянии говорить. Мы в баре «У Джерри» на Мейн-стрит. Думаю, вам стоит поторопиться, пока она не приняла решение переплыть местную реку вплавь. Он положил трубку и вернул телефон Эмме. — Кажется, помощь уже в пути. Когда Реджина ворвалась в бар, ее появление было подобно внезапному арктическому шторму. Воздух вокруг нее застыл. Ее взгляд, острый как бритва, мгновенно нашел Эмму, сгорбленную над стаканом, а затем перешел на молодого человека, который с той же спокойной учтивостью поднялся ей навстречу. — Спасибо вам… — начала Реджина, ее голос был напряженным, а взгляд выжидающе скользнул по его лицу, ожидая имени. — Август Бут, — представился он с легким поклоном. — Рад, что смог помочь. Она… произвела впечатление человека, переживающего не лучшие времена. Реджина кивнула, ее аналитический ум, несмотря на ярость и беспокойство, уже сканировала его: опрятный, вежливый. — Мистер Бут, — отчеканила она. — Благодарю вас за бдительность. Он помог ей поднять Эмму, чьи ноги заплетались, а голова бессильно клонилась набок. Его прикосновения были уверенными, но не навязчивыми. Когда они вышли на холод, он помог усадить Эмму на пассажирское сиденье машины Реджины. — Надеюсь, с ней все будет в порядке, — сказал Август, и его голубые глаза в свете уличного фонаря казались почти прозрачными, бездонными. — С ней будет так, как я решу, — холодно парировала Реджина, захлопывая дверь. Она кивнула ему на прощание, ее лицо было каменной маской. В салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Эммы. Реджина завела машину, ее пальцы с такой силой вцепились в руль, что суставы побелели. Она смотрела прямо перед собой, на темную улицу. — Эмма Свон, — ее голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием, полным ярости, страха и чего-то еще, что она сама не могла определить, — Ты идиотка. Беспомощная, безрассудная идиотка. Эмма что-то пробормотала в ответ, бессвязное и пьяное. Реджина резко тронулась с места, и машина рванула вперед, увозя их прочь от тусклого света бара и от того вежливого незнакомца с бездонными голубыми глазами. Дорога обратно была пройдена в оглушительной тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Эммы и сжатым рулем в руках Реджины. Каждый поворот, каждый рывок машины отдавался в ее висках гулким эхом ярости и страха. Ярости — на эту глупую, безрассудную девчонку, что полезла в первую же пропасть, которую нашла. Страха — от осознания, что могло бы случиться, не окажись рядом тот молодой человек. Она с силой заглушила двигатель у их дома и, распахнув дверь, потянула Эмму наружу. Та едва держалась на ногах, ее тело было обмякшим и непослушным. Реджина, стиснув зубы, почти на себе втащила ее в прихожую, хлопнув дверью ногой. Запах виски, исходивший от Эммы, вызывал у нее отвращение. — Свон, — ее голос прозвучал резко, пока она, обхватив Эмму за талию, тащила ее через гостиную. — Хоть немного прояви стойкость. Она вполсилы втолкнула Эмму в ванную. Та едва не рухнула на кафель, ухватившись раковины. Реджина, не говоря ни слова, наклонила ее над раковиной, одной рукой придерживая за лоб, другой подставив под струю ледяной воды свою руку. Она окатывала ей лицо, смывая с щек грязь отчаяния, пытаясь смыть и этот пьяный угар, это саморазрушение. — Довольно… — простонала Эмма, пытаясь вырваться, но ее движения были слабыми и неуклюжими. — Молчи, — отрезала Реджина, ее пальцы впились в мокрые волосы Эммы. — Ты потеряла право голоса, когда решила утопиться в дешевом виски вместо того, чтобы делать свою работу. Когда вода стекала с лица Эммы прозрачными ручьями, Реджина вытерла его полотенцем грубыми, резкими движениями. Затем, снова обхватив ее, повела к дивану. Эмма шаталась, ее голова бессильно упала на плечо Реджины. И в этот момент, в полумраке гостиной, в запахе влажной кожи, виски и своего собственного, нарушенного спокойствия, Реджина почувствовала, как что-то в ней треснуло. Они стояли посреди комнаты, словно два изможденных бойца после сражения. Эмма не сопротивлялась, но все ее тело было напряжено, будто готовое рассыпаться от первого прикосновения. Ее плечи сжались, а лицо скривилось в беззвучной гримасе — она изо всех сил старалась сдержать рыдания, сжимая веки, но одна предательская слеза вырвалась и скатилась по щеке, оставив мокрый след на бледной коже. — Я… я никогда не видела ничего ужаснее, — выдохнула она, и голос ее сорвался в шепот, полный отчаяния. — Эта девушка… то, что он с ней сделал… Реджина стояла перед ней, сжав кулаки. Внутри нее боролись гнев, усталость и что-то еще, холодное и щемящее — понимание. Понимание того, что эта боль была настоящей, а не очередной слабостью. И это понимание пересилило. Словно повинуясь чужой воле, она сделала шаг вперед. Руки ее, еще минуту назад такие резкие и твердые, разжались. Одной она обхватила плечи Эммы, другой — притянула ее голову к своему плечу, крепко обнимая, почти замыкая в кольцо защиты, пытаясь сдержать дрожь, которая сотрясала тело напарницы. — Тихо, — сказала Реджина, и ее голос прозвучал приглушенно и устало. — Это наша работа. Она состоит из этого. Эмма бессильно всхлипнула, уткнувшись лицом в шею Реджины, и та не стала ее отталкивать. Она просто стояла, глядя в темноту за спиной Эммы. Эмма подняла на нее взгляд. Ее глаза, все еще мутные от алкоголя, были полны чем-то бездонным, уязвимым и безумно откровенным. И прежде чем Реджина успела что-либо понять, прежде чем сработал инстинкт отторжения, Эмма потянулась к ней. Их губы встретились. Сначала это было просто прикосновение — пьяное, неуверенное, влажное. Но вкус… вкус был шокирующе ясным. Сладковатый привкус ванильного бальзама, который Эмма наносила, чтобы губы не обветривались, дешевый алкоголь, и горьковатое послевкусие кофе, которое Реджина чувствовала на своем собственном дыхании. Это было странно, нелепо и до невозможности интимно. Реджина замерла. Ее тело окаменело. Весь ее мир, вся ее броня, все ее строго выстроенные границы рухнули в одно мгновение от этого одного, неловкого, пьяного поцелуя. Она не оттолкнула ее. Не могла. Шок сковал ее мускулы, парализовал волю. А потом… потом что-то дрогнуло в самой глубине, в том темном месте, которое она годами держала на замке. Какой-то давно забытый инстинкт, какая-то жажда, в которой она боялась себе признаться. И она ответила. Ее губы, всего на секунду, приоткрылись. Не для того, чтобы углубить поцелуй, а как бы инстинктивно, отвечая на это внезапное, запретное тепло. Это было мимолетное, почти неосознанное движение, вспышка чистой, нефильтрованной реакции, прежде чем сознание наверстало упущенное с ледяной, обжигающей ясностью. Она резко отстранилась, как от прикосновения раскаленного металла. Ее сердце бешено колотилось, кровь гудела в ушах. Она отшатнулась, ее глаза, широко распахнутые, с ужасом смотрели на Эмму, которая стояла, пошатываясь, с тупым, ничего не понимающим выражением на мокром лице. Она грубо усадила Эмму на диван, с силой натянула на нее одеяло, как будто могла запеленать и спрятать вместе с ним и память об этом поцелуе. Эмма бессмысленно уставилась на нее, ее веки уже смыкались. Но прежде чем погрузиться в забытье, она прошептала слова, которые врезались в Реджину острее любого ножа: — Реджина… ты такая... красивая… И затем ее дыхание выровнялось, тело обмякло, отпустившее алкоголем и изнеможением. Реджина стояла над ней, как над пропастью. Ее губы все еще горели. Ее щеки пылали. А в груди бушевала буря из стыда, ярости и того самого, запретного чувства, которое она только что, на мгновение, позволила себе прочувствовать. Она повернулась и вышла из комнаты, оставив Эмму спать, а себя — наедине с разрушенными укреплениями и призраком вкуса ванили и алкоголя, который, она знала, будет преследовать ее до самого утра. Утро ворвалось в дом с оглушительным грохотом кофемолки. Реджина стояла у кухонной стойки, ее движения были резкими, почти яростными. Казалось, она не просто готовила кофе, а дробила в пыль саму память о прошедшей ночи. Когда Эмма, бледная, с трясущимися руками и раскалывающейся головой, появилась в дверях кухни, на нее обрушился шквал. — А, воскресла, — раздался ледяной голос, прежде чем Эмма успела что-либо сказать. Реджина не поворачивалась, сосредоточенно наливая кипяток в френч-пресс. — Надеюсь, восход солнца не причинил вашим похмельным зеницам невыносимых страданий. Или вы предпочли бы, чтобы я затенила окна в знак уважения к вашему… героическому вчерашнему подвигу? Эмма промолчала, опустившись на стул за кухонным столом. Каждое слово Реджины вонзалось в ее сознание, как раскаленная игла. Но сквозь туман похмелья и стыда пробивалось другое, более яркое и пугающее воспоминание. Вкус. Горьковато-сладкий, отчетливый. Призрачное, но нестерпимо реальное ощущение чужих губ на своих. — Я… — попыталась она начать, но голос сорвался в хрип. — Вы? — Реджина наконец повернулась, держа в руках две чашки. Ее лицо было бесстрастной маской, но глаза, темные и острые, горели холодным огнем презрения. — Вы решили, что оптимальным способом справиться со стрессом от работы будет погружение в алкогольный угар в первом попавшемся придорожном кабаке? Блестящая тактика, детектив. Я обязательно внесу ее в учебник по криминалистике. Глава «Как стать легкой добычей, пока твой напарник разбирается с настоящей работой». Она с силой поставила чашку с черным кофе перед Эммой, так, что жидкость чуть не расплескалась. — Пейте. Может, хотя бы часть ваших мозговых клеток, уцелевших после вчерашнего побоища, удастся привести в рабочее состояние. Эмма взяла чашку дрожащими пальцами. Она подняла взгляд на Реджину, пытаясь поймать ее глаза, найти в них хоть намек на то, что было. Но та уже отвернулась, делая вид, что изучает карту на столе, ее поза была напряженной, неприступной. Она возводила стену — высокую, гладкую, без единой трещины — и делала это с отчаянной, почти панической решимостью. — Реджина… — снова попыталась она, на этот раз тише. — Детектив Миллс для вас, Свон, — отрезала та, не оборачиваясь. — И если вы хоть немного дорожите своим местом в этом деле, вы немедленно прекратите это жалкое зрелище и приведете себя в порядок. У нас украли целый день. И шестая девушка в морге от этого не воскресла. Эмма опустила глаза. Давление в висках нарастало, но теперь оно смешалось с горьким, щемящим пониманием. Они обе оказались в западне. Реджина — в западне собственного отрицания, а она — в западне памяти о том вкусе, который теперь будет преследовать ее, как навязчивый мотив, отзываясь на губах каждый раз, когда она будет видеть Реджину, подносящую ко рту чашку кофе. И самое ужасное было в том, что, несмотря на весь стыд и головную боль, она не хотела этого забывать. Три дня. Семьдесят два часа ледяного молчания, прерываемого лишь отточенными, язвительными комментариями, которые Реджина разбрасывала, как осколки стекла. Каждое ее слово было ударом скальпеля, призванным не ранить, а отсечь, отдалить, восстановить разрушенные границы. Она погрузилась в работу с маниакальным упорством, превратившись в чистейшую концентрацию профессиональной холодности. Эмма следовала за ней, выполняя указания, подавляя в себе растущее смятение. Воздух в их временном жилище стал густым и токсичным, насыщенным невысказанным. Вечер третьего дня застал их на кухне. Реджина, стоя у раковины, мыла свою чашку с той же методичностью, с какой изучала улики. Эмма сидела за столом, глядя на ее непробиваемую спину, и чувствовала, как последние остатки ее терпения подходят к концу. Эта тихая война, это упорное отрицание того, что перевернуло ее внутренний мир, было невыносимым. — Я все помню, — тихо, но четко произнесла Эмма. Стекло в руках Реджины издало легкий звон, ударившись о кран. Она замерла. — Я не знаю, о чем вы, — ее голос прозвучал приглушенно, сквозь плечо. — О поцелуе, — не отступала Эмма, вставая. Ее сердце колотилось где-то в горле. — Я помню его. И я помню, что вы не оттолкнули меня сразу. Вы ответили. Реджина медленно повернулась. Ее лицо было бледным и напряженным, а в глазах бушевала буря — гнев, паника, что-то еще, глубоко запрятанное. — Хватит, — прошипела она. — Прекрати этот детский лепет. Ты была пьяна. Мало ли что тебе еще могло показаться в таком состоянии. — Это неправда, и вы это знаете! — голос Эммы дрогнул. — Почему вы делаете вид, что ничего не было? Почему вы прячетесь за этими… этими ледяными стенами? Реджина резко вытерла руки полотенцем, ее движения стали резкими, отрывистыми. — Потому что ничего и не было! Потому что ты — двадцатичетырехлетняя девчонка, которая не знает, чего хочет! А я… — она сделала паузу, и ее голос сорвался на опасную, хриплую ноту, — я женщина, у которой за плечами лет больше, чем ты можешь себе представить. Ты хотя бы понимаешь, насколько это… это нелепо? Абсурдно? Ты думаешь, у меня есть время или желание на твои юношеские фантазии? Слова обрушились на Эмму, как удар. Они были намеренно жестокими, рассчитанными на то, чтобы ранить, оттолкнуть, уничтожить. — Это не фантазии, — выдохнула она, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — И возраст не имеет никакого значения! — Он имеет! — вспыхнула Реджина, ее глаза сверкали. — Он имеет значение, когда речь идет о репутации, о карьере, о… — она запнулась, с силой сглотнув, — …о здравом смысле! Я твой начальник, черт возьми! Или тебя не волнуют такие мелочи, как профессиональная этика? — Меня волнует правда! — крикнула Эмма, отступая к двери. Ей было душно, не хватало воздуха. — А правда в том, что между нами что-то есть! И вы боитесь в этом признаться даже самой себе! Больше не было сил это выдерживать. Резко кинувшись в прихожую, она, почти не глядя, наступила на задник ботинка, судорожно натянула его на пятку и, не застегивая, рванула с вешалки свое пальто. Не надевая, просто накинув его на плечи, как доспехи, как щит от этого невыносимого напряжения. Холодный вечерний воздух обжег ее легкие, но не смог остудить пылавшие щеки. Она шла, не разбирая дороги, слезы гневные и горькие текли по ее лицу. Не успела она отойти далеко, как услышала спокойный голос: — Кажется, шторм в самом разгаре. Эмма обернулась. Рядом с ней стоял тот парень из бара. Его темные волосы были слегка растрепаны ветром, а голубые глаза смотрели на нее с мягким участием. — Мы снова встречаемся в непростой момент, — заметил он с легкой улыбкой. — На этот раз без участия алкоголя, надеюсь. Эмма смущенно вытерла слезы. — Простите, я… мне просто нужно было подышать. — Иногда стены могут давить, — философски заметил он. Он произнес это с таким пониманием, будто и сам не раз чувствовал эту невидимую тяжесть. В его словах не было ни капли осуждения, лишь тихое признание чужой боли, и это заставило Эмму на секунду забыть о собственном хаосе. — Простите, я не помню ваше имя, — выдохнула она, внезапно осознавая, что этот человек, дважды появившийся в ее жизни как спасательный круг, оставался для нее незнакомцем. Молодой мужчина ей ответил, и его имя прозвучало как твердое, но элегантное обещание. — Август. Август Бут. — Я Эмма, — представилась она, чувствуя, как ком в горле понемногу рассасывается. — Спасибо за… Ну, в баре. Он кивнул, не требуя пространных объяснений. — Все мы иногда нуждаемся в том, чтобы кто-то подставил плечо. Или просто вовремя отвел в сторону. — В его глазах мелькнула искорка тепла. — Прогуляемся? Свежий воздух и компания иногда творят чудеса. Они пошли по тихим улочкам Гленвуда. Август был прекрасным собеседником — ненавязчивым, внимательным, умеющим слушать. Он не лез с расспросами, но его спокойное присутствие действовало на Эмму умиротворяюще. Он рассказывал о жизни в маленьком городке, о своих путешествиях, и Эмма понемногу начала расслабляться, забывая о ядовитой ссоре с Реджиной. Когда сумерки окончательно сменились ночью, а на небе зажглись первые звезды, Август посмотрел на нее. — Уже поздно. Позвольте проводить вас. Они молча шли обратно к ее дому. У калитки он остановился. — Мне было очень приятно, Эмма, — сказал он, и ее имя в его устах прозвучало тепло и естественно. — Может, продолжим? Завтра вечером? Знаю одно тихое кафе, где готовят отличные бургеры. Эмма, все еще чувствуя себя растрепанной и уязвимой, кивнула. Ей хотелось хоть какой-то нормальности, хоть капли человеческого тепла после ледяного приема Реджины. — Да, — прошептала она. — Я бы хотела. Они обменялись номерами телефонов. Август улыбнулся ей напоследок, его голубые глаза на мгновение показались ей почти неземными в лунном свете, и растворился в темноте. Эмма осталась стоять у калитки, сжимая в руке телефон. Внутри дома горел свет. Реджина была там. Одна. Со своими стенами и своим отрицанием. А у Эммы в кармане лежал номер телефона мужчины, который проявил к ней больше доброты за один вечер, чем ее напарница за все недели. И в этой мысли была горькая, опасная ирония.