Шёпот на крови

Самое сложное дело — раскрыть преступление в собственном сердце. Особенно когда твой единственный подозреваемый спит за тонкой стенкой.

Дверь кабинета мистера Голда закрылась за Реджиной с мягким, но окончательным щелчком, словно захлопнулась ловушка. Она стояла секунду в тихом, полутемном коридоре, ее лицо, обычно являвшее собой маску бесстрастного контроля, было озарено внутренней борьбой. Легкая тень досады скользнула в глубине карих глаз, прежде чем она с привычной железной волной вернула себе самообладание. Командировка. В какой-то богом забытый городишко. Со Свон. Она ровным, мерным шагом, от которого по полу расходились вибрации неоспоримой власти, направилась к их общему кабинету. Эмма в этот момент с упоением, достойным лучшего применения, копошилась в очередном отчете, ее брови были сведены в сосредоточенной гримасе. Она так увлеклась, что не сразу заметила появление напарницы. Реджина остановилась на пороге, скрестив руки на груди, и несколько мгновений молча наблюдала за ней. Ее взгляд скользнул по склоненной светловолосой голове, по пальцам, быстро стучащим по клавиатуре, по той самой, нелепой и раздражающей, концентрации, с которой Эмма брала штурмом любую, даже самую рутинную задачу. — Надеюсь, у тебя нет дома ни капризных гардений, чахнущих от неверного взгляда, ни кота, мяукающего от одиночества, — раздался над самым ухом Эммы ее голос, низкий, с легкой, ядовитой ноткой сарказма. — Потому что полюбоваться на свои зеленые насаждения и послушать кошачьи серенады ты сможешь не скоро. Если, конечно, твой питомец обладает достаточным запасом провизии и феноменальным терпением. Эмма вздрогнула и подняла голову, застигнутая врасплох. Она уставилась на Реджину, пытаясь расшифровать заложенный в этих словах смысл. — Я… простите, детектив? — Английский, Свон, или тебе нужно время на перевод? — Реджина прошла дальше по кабинету и опустилась в свое кресло, ее движения были плавными и полными скрытой силы. — Собирай вещи. Нас ждет очаровательная поездка в глушь, которую на картах из вежливости называют городом. Там, если верить панике коллег, орудует некий джентльмен с дурными манерами и отвратительным вкусом к юным леди. Местные, судя по всему, исчерпали весь свой детективный потенциал, состоящий, подозреваю, из опроса соседей и гадания на кофейной гуще. Теперь черед за нами. — Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Голд, в своей неизменной прозорливости, счел, что мы — идеальные санитары для этого болота. Нам предоставят апартаменты с, я не сомневаюсь, убийственным интерьером и потрясающим видом на местные достопримечательности. В общем, готовься к идиллическому отдыху от благ цивилизации. Эмма слушала, и поначалу ее лицо отражало лишь легкий шок, который постепенно сменялся робким, но настоящим интересом. Новое дело. Настоящее, сложное дело. И они — вдвоем. — Понятно, — наконец выдохнула она, пытаясь придать своему голосу такую же небрежную твердость, как у Реджины. — А что насчет дела? Есть подробности? — Подробности, — Реджина с усмешкой выдохнула слово, словно это был ругательный термин. — Подробности таковы: девушки. Пропадают. Потом их находят. В состоянии, которое не описать в приличном отчете. Зацепок, как водится в таких сказках, — ноль. Ни свидетелей, ни ДНК, ни мотива. Один лишь запах страха и промозглой сырости в каком-нибудь переулке. — Она откинулась на спинку кресла, и ее взгляд стал острым, цепким, каким он всегда становился на пороге охоты. — Идеальное место, чтобы проверить твои академические знания на прочность, Свон. Готовься пачкать туфли. Похоже, нам предстоит побегать. И, если повезет, — ее губы растянулись в узкой, безрадостной улыбке, — кого-нибудь даже поймать. Квартира Эммы погрузилась в хаос, столь несвойственный ее обычно спартанскому укладу. На кровати, словно приговоренные к изгнанию, лежали груды одежды: практичные темные джинсы, простые футболки, теплый свитер, непромокаемая куртка. Рядом, на полу, зияла пустая сумка-рюкзак, большая и вместительная, будто ожидая, когда ее наполнят не только вещами, но и гнетущей неизвестностью предстоящей командировки. — Ну, и куда это вас, Шерлок, с вашей личной Ирен Адлер посылают? — раздался голос Руби, которая, развалясь на единственном кресле, с интересом наблюдала за метаниями подруги. В руках она держала банку с M&M's, методично выуживая оттуда зеленые конфетки. — Или это служебная тайна, за разглашение которой меня будут пытать на дыбе? Эмма, стоя на коленях перед комодом, выуживала оттуда стопки носков. — Командировка. С Реджиной. В какой-то маленький город. Надо помочь местным с одним… делом. — Ага, «делом», — протянула Руби, подмигнув. — Значит, романтическое путешествие вдвоем в захолустье? С совместным проживанием? О, детка, я начинаю видеть в этом определенный шарм! Правда, сомнительный. Ты уверена, что ваша королева льдов не планирует закопать тебя в лесу за неправильно заваренный чай? — Руб, это работа, — вздохнула Эмма, с силой застегивая молнию на рюкзаке. — Серьезная работа. Там… там пропадают девушки. Легкомыслие мгновенно испарилось с лица Руби. Она выпрямилась, отложив конфеты. — В смысле, пропадают? Как пропадают? — Так пропадают, — Эмма посмотрела на подругу, и в ее глазах Руби прочла ту самую, знакомую по прошлым делам, смесь азарта и тяжелой, давящей ответственности. — А потом находят. Неживыми. И не… в лучшем виде. Воздух в комнате стал гуще. Руби присвистнула. — Вах. Вот это поворот. И вас двоих послали разбираться? Ну, ладно Миллс, она, я слышала, местная легенда. Но тебя-то зачем? В качестве приманки? Эмма фыркнула, но в ее улыбке не было веселья. — В качестве напарницы. И, наверное, чтобы кто-то помнил, как заполнять протоколы, пока она будет вершить правосудие с помощью взгляда. Она окинула взглядом собранный рюкзак. Сколько брать? На какой срок? Реджина бросала фразы вроде «не скоро», но что это значит? Неделя? Две? Месяц? Она действовала по наитию, руководствуясь смутным принципом «лучше больше, чем меньше». Зубная щетка, паста, запас шампуня, мощный фонарик, пауэрбанк для телефона, блокноты и ручки. Аптечка. Все это клалось в рюкзак мертвым грузом, превращаясь в материальное доказательство того, что ее жизнь снова перевернулась с ног на голову. — И надолго это все? — спросила Руби, словно читая ее мысли. — Не знаю, — честно призналась Эмма, садясь на край кровати рядом с рюкзаком. Она чувствовала странную смесь тревоги и предвкушения. — Реджина не из тех, кто разбрасывается точными датами. Сказала «не скоро». Значит, до победного. — До победного, — повторила Руби, качая головой. — Звучит эпично и жутко. Смотри, чтобы это самое «победное» не оказалось к твоим собственным похоронам. — Она встала и обняла подругу. — Будь осторожна, ладно? И… следи за ней. Не только за маньяком, а за ней. Та, что прячется за своей броней, иногда опаснее любого преступника. Эмма кивнула, прижимаясь к подруге. Она знала, что Руби права. Эта поездка была не просто работой. Это было путешествие в неизвестность вдвойне — в неизвестность дела и в неизвестность отношений с женщиной, которая была для нее и наставником, и загадкой, и тихим, невысказанным объектом всех ее мыслей. И теперь им предстояло жить бок о бок в каком-то чужом городе, в чужой квартире. От этой мысли по спине у Эммы пробежали мурашки — не только от страха, но и от чего-то иного, трепетного и запретного. Темно-бордовый седан Реджины скользил по заснеженному шоссе, оставляя за собой два ровных следа на идеально белом полотне. За городской чертой зима обрела иное, величественное звучание. Снег, пушистый и нетронутый, укрывал поля, искрясь под лучами низкого зимнего солнца, которое, несмотря на мороз, светило с каким-то пронзительным, чистым упорством. Деревья, одетые в тяжелые шапки снега, стояли как молчаливая стража по обочинам. Эмма сидела на пассажирском сиденье, и ее настроение, вопреки мрачности их миссии, было на удивление легким, почти воздушным. Возможно, виной тому было это ослепительное зимнее солнце, заливавшее салон золотистым светом. Возможно, само бегство из душного города в эту заснеженную тишь. А возможно — она боялась признаться себе самой — близость Реджины, их вынужденное уединение в этом движущемся пространстве. Реджина правила машиной с той же безраздельной концентрацией, с какой вела расследования. Взгляд прикован к дороге, руки в положении «без десяти два». Она была молчаливым островком в этом потоке мимо несущихся пейзажей. — Знаете, — нарушила тишину Эмма, глядя на сугробы, — мне кажется, если бы мы сейчас свернули в лес, мы бы нашли избушку на курьих ножках. Или, на худой конец, медведя, который разливает мед по горшочкам. Реджина не повернула головы, но уголок ее рта дрогнул. — Медведи, Свон, в это время года спят. А избушки на курьих ножках, как правило, не имеют центрального отопления и представляют сомнительный интерес для проживания. И вообще, я бы сказала, вам в другую страну нужно за этим. — Вы всегда так практичны, — рассмеялась Эмма. — Вы просто не даете волю воображению. Могли бы представить себя, например, бесстрашной путешественницей, которая везет своего верного оруженосца навстречу приключениям. — Я предпочитаю представлять себя детективом, который везет своего стажера на место совершения серии жестоких преступлений, — парировала Реджина, но в ее голосе не было привычной колючести. Была лишь усталая, почти что снисходительная терпимость. — Это куда полезнее для психики. И для карьеры. Эмма улыбнулась, глядя в окно. Эта легкость, это почти что подтрунивание, были новы и пьянящи. Воздух в салоне казался менее напряженным, границы — чуть более размытыми. И именно это ощущение, эта обманчивая иллюзия близости, подтолкнула ее к краю, за который она никогда раньше не решалась заглянуть. Она сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду. — Реджина… — начала она, и имя прозвучало непривычно громко в тишине салона. Она тут же поправилась. — Детектив Миллс, я… могу я обращаться к вам на «ты»? Слова повисли в воздухе, хрупкие и значимые, как елочная игрушка, упавшая на пол. Эмма замерла, чувствуя, как бешено заколотилось ее сердце. Реджина не ответила сразу. Она не изменила позы, не замедлила ход. Но Эмма увидела, как напряглись мышцы ее шеи, как ее пальцы чуть сильнее сжали руль. Казалось, сама машина на секунду притихла, затаив дыхание. — Нет, — прозвучал наконец ответ. Голос Реджины был ровным, чистым, абсолютно лишенным эмоций, как лед на поверхности озера. В нем не было ни гнева, ни раздражения. Была лишь простая, безапелляционная констатация факта. — Не можете. Одного слова оказалось достаточно. Оно упало между ними, как нож, разрезав натянувшуюся было нить легкости. Воздух снова стал густым и холодным. Эмма опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жгучий румянец. Глупая. Наивная, глупая девочка. Она позволила зимнему солнцу и иллюзии уединения обмануть себя. Стена была все так же высока и неприступна. И никакие совместные поездки, никакие бульоны и трубочки не могли этого изменить. — Понятно, — тихо сказала она, уставившись на свои руки. — Простите. Больше они не разговаривали. Машина мчалась вперед, увозя их в гущу темного леса, который с каждой минутой становился все плотнее, а солнце, еще недавнее такое яркое, скрылось за тяжелыми снеговыми тучами, словно сама природа решила подчеркнуть внезапно наступившую между ними зиму. Пейзаж за окном плавно сменился с угрюмых хвойных лесов на заснеженные поля, простирающиеся до самого горизонта. Солнце, одержав победу в схватке с утренними тучами, разлилось по небу ослепительной, почти белой лавиной. Свет бил в лобовое стекло, отражаясь от белоснежного покрова, и становился невыносимым. — Свон, — голос Реджины, ровный и лишенный интонаций, нарушил затянувшееся молчание. — В бардачке. Подайте мои очки. Эмма, все еще пережевывая грусть от недавнего отказа, машинально потянулась к перчаточному ящику. Ее пальцы нашли защелку, и внутри, в идеальном порядке, лежали темные очки в строгом металлическом футляре, папка с документами и… Эмма замерла. Рядом с очками, ярким, кричащим пятном на фоне серой подкладки, лежала пачка M&M's. Та самая, с разноцветными конфетками, которые она так любила. Сердце Эммы сделало в груди забавный кульбит. Она медленно взяла пачку, ощущая ее шуршащую обертку под пальцами, и подняла взгляд на Реджину. Та смотрела прямо на дорогу, но Эмма уловила едва заметное напряжение в ее челюсти. — Так-так, — протянула Эмма, и в ее голосе снова зазвучала осторожная, но живая нота. Она повертела пачку в руках. — Выходит, эти разноцветные пластмасски все-таки завоевали ваше суровое сердце, детектив? Или… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — это такой изощренный способ проявить заботу о своем стажере? Признавайтесь. Реджина резко, почти по-кошачьи, повернула голову. Ее взгляд на секунду упал на пачку в руках Эммы, и Эмма ясно увидела, как по ее щекам пробежал быстрый, смущенный румянец. Это было мгновение — вспышка, но оно было! Оно было настоящим. Не гнев, не раздражение, а именно смущение. Женщина, способная одним взглядом заморозить кровь, смутилась из-за пачки конфет. Но, как и все в Реджине Миллс, это состояние было мимолетным. Она резко отвернулась, уставившись в дорогу, и ее пальцы с такой силой вцепились в руль, что кожа на перчатках натянулась. — Мисс Свон, — ее голос прозвучал ледяными осколками, каждый из которых был отточен годами сарказма и самозащиты. — Если бы я имела желание проявлять к вам какую-либо «заботу», кроме той, что удерживает вас на плаву в качестве более-менее полезного сотрудника, я бы предпочла купить вам словарь синонимов, чтобы разнообразить ваш лексикон, состоящий преимущественно из криминалистических терминов и названий сладостей. Это, — она бросила короткий, уничтожающий взгляд на пачку, — всего лишь тактическая мера. Чтобы занять ваш речевой аппарат полезной деятельностью — например, пережевыванием — и дать моим ушам столь необходимую передышку перед предстоящим кошмаром провинциального делопроизводства. Так что сделайте одолжение — воспользуйтесь этим примитивным, но эффективным глушителем. Отрезав эту тираду, она снова уставилась в дорогу, ее поза была воплощением оскорбленного достоинства. Но Эмма уже не чувствовала прежнего укола. Она смотрела на Реджину, на идеально уложенные волосы, и улыбка медленно расползалась по ее лицу. Слишком много слов. Слишком яростная оборона. Настоящая Реджина Миллс никогда не тратила бы столько сил на оправдание, если бы это действительно было неважно. — Как скажете, детектив, — с легкой насмешкой в голосе проговорила Эмма, разрывая обертку. Звук шуршащей пачки показался ей победным маршем. Она закинула в рот несколько разноцветных шариков. — Молчу. Как рыба. Она снова отвернулась к окну, и солнце, которое всего минуту назад слепило ей глаза, теперь казалось теплым и дружелюбным. Спустя несколько часов монотонного гула двигателя и мелькания заснеженных полей на горизонте возник спасительный оазис — ярко-желтая вывеска заправочной станции, одинокая и приветливая в белой пустыне. Реджина плавно свернула на заснеженную парковку, и шины с хрустом утопились в свежем насте. — Десять минут, — отчеканила Реджина, заглушая мотор. — Не больше. Воздух на заправке был густым и обволакивающим — терпкая смесь бензина, кофе из автомата и сладковатого запаха жареных сосисок. Эмма, едва выбравшись из машины, потянулась, чувствуя, как затекшие мышцы благодарно отзываются на движение. Она с наслаждением вдохнула этот непритязательный, но такой живой коктейль запахов, так контрастирующий со стерильной атмосферой салона. Внутри мини-маркета царил свой, несуетливый мирок. Они подошли к стойке с едой. Эмма, не задумываясь, ткнула пальцем в витрину с хот-догами, медленно вращающимися на гриле. — А мне, пожалуйста, вот этого, со всем, что есть. И кофе с сахаром. — сказала она продавщице, и ее живот предательски заурчал в предвкушении. Реджина, стоя рядом, смотрела на эту кулинарную вакханалию с выражением легкого, почти физиологического отвращения на лице. Ее взгляд скользнул по баночкам с горчицей, кетчупом и таинственным розовым соусом, словно она изучала улики на месте преступления. — Кофе. Без сахара. И… — она с неохотой указала на холодильник с готовой едой, — этот салат. Зеленый. С курицей. Продавщица, женщина с усталым лицом, достала пластиковую коробку, в которой под прозрачной крышкой уныло лежали несколько листьев салата-айсберг, пара ломтиков безвкусно розовой куриной грудки и два кружочка огурца. Это было полной противоположностью тому сочному, немного безобразному хот-догу, который с торжествующим видом держала в руках Эмма. Они оплатили покупки и вышли обратно на холод. Реджина прислонилась к капоту своей машины, отломила крошечную вилку от набора и с видом исполнения долга принялась за свой аскетичный обед. Каждое движение ее было выверенным, экономичным. Она ела, словно заряжалась топливом, а не получала удовольствие. Эмма, откусив внушительный кусок хот-дога, с наслаждением жмурилась. — А ведь вкусно, — выдохнула она, ловя языком каплю горчицы. — Настоящая еда путешественников. Реджина бросила на нее взгляд поверх пластиковой коробки. — Настоящая еда путешественников, — парировала она, аккуратно протыкая вилкой лист салата, — это то, что не заставит вас делать незапланированные остановки в ближайший час езды из-за расстройства желудка. Я предпочитаю… предсказуемость. — Иногда непредсказуемость — это острота жизни, — парировала Эмма, делая еще один огромный укус. — Острота жизни, — перевела Реджина с ледяной точностью. — Чаще всего она приводит к изжоге. И к лишним килограммам. Несмотря на колкости, в ее тоне не было прежней ядовитости. Это было скорее ритуальное отбывание повинности — обязанности подколоть напарницу, чтобы та не забывала о субординации. Они стояли в морозном воздухе, под зимним солнцем, поглощая свою контрастирующую пищу, и в этом молчаливом ритуале было что-то странно… совместное. Эмма допила свой кофе, сжав бумажный стаканчик в руках, чтобы согреть пальцы. Она наблюдала, как Реджина доедает последний кусочек курицы с сосредоточенностью хирурга, завершающего операцию, и поймала себя на мысли, что даже в этом есть своя строгая эстетика. Своя дисциплина. Свой, совершенно непостижимый для Эммы, но неотъемлемый кодекс чести. — Готовы? — Реджина захлопнула пустую коробку и точным движением отправила ее в мусорный бак. — Да, детектив, — кивнула Эмма, доедая последний кусок булки. Они снова сели в машину. Запах кофе и еды ненадолго наполнил салон, смешиваясь с ароматом кожи. И на этот раз тишина, опустившаяся между ними, была не такой уж гнетущей. Она была наполнена сытостью, дорогой и странным, новым ощущением того, что даже в самых незначительных моментах — в выборе еды на заправке — они были двумя полюсами одного целого. Разными, противоречащими, но неразрывно связанными предстоящей работой и этим долгим, общим путем в неизвестность. За окном поплыли первые, робкие признаки цивилизации — неказистые домики, засыпанные снегом, покосившиеся заборы, редкие одинокие огоньки в наступающих сумерках. Воздух в салоне, прогретый работой двигателя и их дыханием, стал густым, почти осязаемым. Эмма, уставшая от дороги и насытившаяся неловкими паузами, позволила себе расслабиться. Голова ее непроизвольно склонилась к стеклу, веки отяжелели. Ритмичный гул мотора и мерное мелькание столбов за окном действовали как снотворное. Она погрузилась в странное, поверхностное забытье, где реальность смешивалась с грезами. Ей снилось, что они все еще едут, но за окном был не снег, а бесконечное поле пшеницы, колышущееся под жарким солнцем. А Реджина… Реджина была не за рулем, а сидела рядом, и на ее лице, обрамленном золотыми колосьями, играла незнакомая, мягкая улыбка. Внезапный стук колес по стыкам бетонных плит вырвал ее из этого сна. Эмма вздрогнула и открыла глаза. Сумерки сгустились. В салоне было темно, лишь приборная панель отбрасывала призрачное зеленоватое сияние на профиль Реджины. Она все так же сидела за рулем, неподвижная, как изваяние, но Эмма уловила едва заметную усталость в линии ее плеч, в том, как ее пальцы лежали на руле — все так же правильно, но без прежней стальной напряженности. Эмма сглотнула, ее горло пересохло. Она посмотрела на Реджину, на ее руки в тонких кожаных перчатках, на темные волосы, выбивающиеся из-за уха, и ее охватило странное, щемящее чувство. Эта женщина, такая сильная и неуязвимая, вела их сквозь снежную пустыню, неся на своих плечах груз не только этого дела, но и, возможно, груз их сложных, запутанных отношений. И в этом молчаливом служении была тихая, суровая красота, от которой сжималось сердце. — Далеко еще? — тихо спросила Эмма, ее голос прозвучал хрипло ото сна. Реджина не повернула головы, но Эмма увидела, как ее зрачки на мгновение метнулись в ее сторону в темноте. — Согласно навигатору, сорок минут, — так же тихо ответила она. В ее голосе не было раздражения, лишь ровная, усталая констатация. — Если, конечно, ты не планируешь снова потребовать экстренную остановку для изучения местной фауны. Эмма улыбнулась в темноте. Это «ты» прозвучало не как фамильярность, а как… что-то другое. Возможно, как экономия сил. Возможно, как крошечная уступка дороге и усталости. — Нет, — сказала она. — Кажется, я уже изучила все, что можно. Даже во сне. Она снова откинулась на подголовник, но сон бежал от нее. Теперь она просто смотрела в окно, на проплывающие в темноте огоньки одиноких ферм, на черные силуэты спящих лесов. Она думала о девушках, которых кто-то убил. О том страхе, что, должно быть, царил в этом маленьком городке. И о том, что сейчас, в этой движущейся скорлупе, они с Реджиной были островком странного, вынужденного спокойствия перед надвигающейся бурей. Она украдкой посмотрела на Реджину. Та снова замерла в своей привычной позе, но Эмме показалось, что ее плечи стали чуть менее жесткими. Может быть, дорога и общая цель делали свое дело — медленно, неумолимо стирая острые грани, превращая их из начальника и подчиненной в нечто иное. В союзников. В единственных людей, которые понимали друг друга в этом мире теней и тишины. И в этой мысли не было радости. Была лишь тяжелая, трезвая ясность и тихая готовность идти до конца. Куда бы их ни привела эта темная дорога. Темнота за окном стала абсолютной, непроглядной, словно они въехали в чернильное море. Лишь длинные щупальца фар Реджины выхватывали из мрака призрачные очертания — обледеневшие ветки, склонившиеся под тяжестью снега, одинокий почтовый ящик, покосившийся на краю дороги, искаженные тени, пляшущие в такт движению. Воздух в салоне, несмотря на работу печки, казался зябким, пропитанным предчувствием. И тогда впереди, как далекая звезда в безвоздушном пространстве, возникла одинокая тусклая точка. Она росла, дробилась, превращаясь в редкую гирлянду уличных фонарей, отбрасывающих на снег бледные, дрожащие круги. Они въезжали в город. Вернее, в то, что оставалось от него ночью. Спящие, почти безжизненные улицы. Домики с темными окнами, похожие на закрытые глаза. Редкие машины, припорошенные снегом, стояли у обочин, словно брошенные много лет назад. Тишина была здесь иной, не природной, а гнетущей, выморочной. Она давила на барабанные перепонки, нарушаемая лишь шуршанием шин по укатанному снегу. — Добро пожаловать в Гленвуд, — произнесла Реджина, и ее голос, привыкший к гулкому шуму мегаполиса, прозвучал здесь неприлично громко. В нем не было и тени сарказма. Была лишь плоская, усталая констатация. — Очаг провинциального уюта и, судя по всему, чьей-то больной фантазии. Эмма прижалась лбом к холодному стеклу, вглядываясь в проплывающие мимо тени. Ей казалось, что за каждым темным окном, в каждой подворотне таится чей-то взгляд. Настороженный, полный страха. Или чего-то похуже. Воздух этого места, казалось, был пропитан этим страхом, как старый подвал — запахом плесени и тлена. — Здесь так… тихо, — прошептала она. — Тишина бывает обманчива, Свон, — отозвалась Реджина, плавно сворачивая на еще более узкую улочку. — Иногда она кричит громче любого шума. Просто нужно уметь слушать. Они проехали мимо здания полицейского участка — невзрачного одноэтажного строения с потухшей вывеской. Реджина лишь бросила на него короткий, оценивающий взгляд и проехала дальше. — Разборки с местными стражами порядка оставим на утро, — сказала она, словно отвечая на невысказанный вопрос Эммы. — Сначала нужно обустроить плацдарм. Увидеть поле боя своими глазами. Без лишних… комментариев. Наконец, она остановила машину перед одним из ничем не примечательных домов — таким же темным и безмолвным, как и все остальные. Небольшой, покрашенный в блекло-голубой цвет, с крошечной верандой. Здесь их ждала детская игра в прятки — ключи следовало найти под пустым ведром у задней стены дома, что вызывало у Реджины лишь скептическую усмешку. Реджина выключила двигатель. Внезапно наступившая тишина оглушила их. Не было ни гула машин, ни отдаленного шума города — лишь тонкий, ледяной ветер завывал в щелях между домами. — Ну что ж, — Реджина отстегнула ремень безопасности. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. — Приехали. Наше временное пристанище. Надеюсь, сюда провели горячую воду. А то придется тебе, Свон, демонстрировать свои навыки выживания, добывая огонь трением. Она вышла из машины, ее темный силуэт четко вырисовывался на фоне белого снега. Эмма последовала за ней, и холодный воздух обжег ей легкие. Она стояла на пустынной улице незнакомого города, под черным, беззвездным небом, и смотрела на женщину, которая была ее единственной опорой в этом месте, полном невидимых глаз и безмолвных криков. И в этой леденящей тишине начало казаться, что стена между ними — не такая уж и прочная преграда. Что здесь, в этом затерянном мире, им придется держаться друг за друга, чтобы не утонуть в окружающем их мраке. Холод вцепился в них ледяными когтями, едва они вышли из машины. Ветер, игнорируемый за стеклами автомобиля, здесь обрел голос — тонкий, пронзительный свист, врывающийся в легкие и заставляющий кровь стынуть в жилах. Эмма куталась в свое пальто, подняв воротник, в то время как Реджина, казалось, была невосприимчива к этому хаосу стихии. Она направилась к задней стене дома, луч ее фонаря скользнул по облупленной краске и остановился на перевернутом ржавом ведре. Реджина, не проронив ни слова, подняла его кончиком туфли. Металлический скрежет прозвучал как выстрел в ночной тишине, и под ним обнажилась связка ключей, лежавшая на промерзшей земле. Дверь отворилась, впустив их в царство промозглого холода и запаха пыли, смешанной с ароматом старой древесины и тления. Реджина шагнула первой, ее каблуки отдались гулким эхом по голым половицам. Она нашла выключатель. Лампа под потолком мигнула раз, другой, прежде чем зажечься, залив комнату тусклым, желтоватым светом. Перед ними предстало их «временное пристанище». Комната была крошечной, с обоями в мелкий выцветший цветочек, которые местами отклеивались по углам. В центре стоял диван, застеленный унылым серым покрывалом, а напротив — телевизор с выпуклым экраном, реликвия из прошлого десятилетия. Воздух был неподвижным и спертым, словно здесь никто не жил годами. — Очаровательно, — произнесла Реджина, и одно это слово, произнесенное с ледяной вежливостью, было страшнее любой разгромной критики. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по пыльным подоконникам, по занавескам с бахромой, пожелтевшей от времени. — Настоящий рай для любителей ретро-эстетики. И, судя по всему, для паукообразных. Эмма, все еще стоя на пороге, чувствовала, как по ее спине пробегают мурашки. Это было не просто убого. Это было… безжизненно. Казалось, сам дом впитал в себя тишину и страх, витавшие над городом. Реджина прошла дальше, исследуя пространство с той же методичностью, с какой осматривала место преступления. Кухня оказалась угрюмым помещением с древней плитой и крошечным холодильником, который гудел, как умирающий шершень. Она открыла его — внутри была пустота и запах старого пластика. — Похоже, на ужин придется рассчитывать на твои стратегические запасы M&M's, Свон, — заметила она, захлопывая дверцу. За кухней находилась спальня. И здесь их ждал главный сюрприз. Комната была столь же крошечной, а в центре ее стояла одна-единственная кровать. Двуспальная, с массивным деревянным изголовьем и таким же унылым покрывалом, как и на диване. Наступила тишина, еще более гнетущая, чем на улице. Эмма застыла в дверном проеме, ее взгляд прилип к этому злополучному ложу. Она чувствовала, как жар поднимается к ее щекам. Делить кровать с Реджиной Миллс? Это было за гранью любых, даже самых смелых ее фантазий. Реджина стояла рядом, неподвижная. Эмма не видела ее лица, но ощущала исходящее от нее напряжение, словно от раскаленной докрасна струны. — Видимо, местные власти решили, что мы не нуждаемся в излишествах вроде личного пространства, — наконец прозвучал ее голос. Он был ровным, но Эмма уловила в нем ту самую стальную ноту, которая появлялась, когда Реджина сталкивалась с чем-то, что считала личным оскорблением. — Что ж. Придется импровизировать. Я займу диван. Она сделала движение, чтобы вернуться в гостиную, но Эмма, опередив ее, шагнула вперед. — Нет, — сказала она, и ее собственный голос прозвучал неожиданно твердо. Она встретила удивленный, чуть суженный взгляд Реджины. — Это я займу диван. Вы спите на кровати. Реджина приподняла бровь. В ее глазах вспыхнула знакомая искра сопротивления. — Я не намерена… — Вы — старший детектив, — перебила ее Эмма, не отводя взгляда. — И вам нужен полноценный отдых. Мы не знаем, что ждет нас завтра. А я… — она слегка пожала плечами, пытаясь придать своим словам небрежность, — я помоложе. И диван выглядит вполне сносно. Реджина изучала ее несколько долгих секунд. Казалось, она взвешивала не столько комфорт, сколько сам вызов, брошенный ее авторитету. Но затем, к удивлению Эммы, ее плечи чуть расслабились. Возможно, усталость взяла свое. Возможно, она оценила практический смысл в словах стажера. — Как знаете, — наконец произнесла она, и в ее тоне прозвучало нечто, отдаленно напоминающее… уважение? — Не обессудьте потом, если утром будете ходить, сложившись пополам. Она повернулась и направилась к своей сумке, чтобы распаковать вещи, оставив Эмму стоять посреди спальни с бешено колотящимся сердцем. Ночь в Гленвуде опустилась подобно тяжелому, влажному бархату, поглотив последние признаки жизни. В доме воцарилась зыбкая тишина, нарушаемая лишь навязчивым гулом холодильника на кухне и редкими скрипами старого дерева, будто само здание дышало невидимыми легкими. Воздух, спертый и холодный, казалось, впитывал в себя каждую эмоцию, каждую мысль, делая их невыносимо громкими. Реджина удалилась в спальню, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком. Эмма осталась одна в гостиной, стоя посреди комнаты, как актриса на пустой, неосвещенной сцене. Она подошла к дивану и провела рукой по грубой ткани покрывала. Он был жестким и коротким — ее ноги наверняка свешивались бы с него. Но это было неважно. Это был ее форпост, ее линия обороны против хаоса чувств, бушевавших внутри. Она разобрала свой рюкзак, выкладывая немногие пожитки на низкий кофейный стол, покрытый пылью. Каждое движение казалось ей оглушительно громким в этой тишине. Она слышала, как за стеной Реджина передвигает свой чемодан, мягкий скрип кровати, когда та села на край. Эти приглушенные звуки были одновременно пыткой и странным утешением. Они напоминали, что она не одна в этом леденящем душу месте. Эмма переоделась в спортивные штаны и старую футболку, ее кожа покрылась мурашками от холода. Она погасила свет и устроилась на диване, натянув покрывало до подбородка. Ткань пахла пылью и одиночеством. Через тонкую стену доносилось ровное, почти неслышное дыхание Реджины. Эмма зажмурилась, пытаясь представить ее — разметавшиеся по подушке темные волосы, расслабленные черты лица, скрытые полумраком. Но вместо этого перед ее внутренним взором вставали другие образы: застывшее в ужасе лицо незнакомой девушки, темный переулок, лужа крови на белом снегу. Внезапно скрипнула дверь спальни. Эмма замерла, притворившись спящей, но сердце ее заколотилось, как птица в клетке. В щелке между дверью и косяком возник узкий луч света, упавший на пол в гостиной. Тень Реджины скользнула по стене. Эмма услышала ее шаги — не к выходу, а на кухню. Тихий звук открываемого шкафа, звон стекла. Она наливает воду. Эмма лежала неподвижно, следя за каждым звуком. Она слышала, как Реджина задержалась на кухне, ее молчаливая фигура, должно быть, смотрела в черный квадрат окна. Что она видела там, в этой непроглядной тьме? Те же тени, что и Эмма? Или она уже строила планы, раскладывала в уме пазл этого дела? Шаги снова приблизились. Эмма почувствовала, как ее мышцы напряглись. Но Реджина не прошла мимо. Она остановилась у дивана. Эмма сквозь ресницы увидела ее расплывчатый силуэт, склонившийся над ней. На несколько секунд воцарилась полная тишина. Эмма едва дышала, чувствуя на себе тяжесть этого молчаливого внимания. Зачем она остановилась? Что она хотела? Затем Реджина медленно, почти невесомо, поправила край покрывала, сползавший с плеча Эммы. Ее пальцы, холодные даже через ткань, коснулись кожи на мгновение, оставив после себя обжигающее воспоминание. Потом она развернулась и так же тихо скрылась в спальне. Дверь закрылась, и свет погас. Эмма лежала в темноте, и ее сердце бешено стучало, отказываясь успокаиваться. Она перевернулась на бок, прижимая к груди руки, все еще чувствуя призрачное прикосновение. За стеной царила тишина, но теперь она была иной. Не пустой, а наполненной невысказанными вопросами и хрупким, едва родившимся пониманием. Ночь за окном была все такой же черной и безжалостной, но внутри этих ветхих стен зародилась крошечная искра чего-то теплого и живого. И Эмма, прислушиваясь к тихому дыханию за стеной, впервые с момента их приезда почувствовала не только страх, но и слабую, упрямую надежду.