Шёпот на крови

Счастье — это антракт между двумя страданиями.

Воскресный день, мягкий и залитый бледным зимним солнцем, застал их в местном супермаркете. Реджина, облаченная в безупречно сидящие темные брюки и кашемировое пальто цвета спелой сливы, с невозмутимым видом королевы выбирала сыр пармезан и свежий базилик. Эмма же, в своем потертом пальто, с дурашливой, счастливой ухмылкой, пока Реджина не видела, подсовывала в корзину плитку шоколада с морской солью и семейную пачку M&M's. Их локти касались друг друга в узких проходах, их взгляды встречались, полные тайны, понятной только им двоим. Вечером на их маленькой кухне пахло чесноком, оливковым маслом и чем-то безошибочно домашним. Реджина, закатав рукава тонкого свитера, властвовала у плиты. Эмма, устроившись на кухонном столе и беззаботно болтая ногами в толстых ярких носках, наблюдала, как эти умелые руки — те самые, что всего сутки назад с такой яростной нежностью касались ее кожи, оставляя на память невидимые отпечатки, — с той же точностью шинковали чеснок и помешивали томатный соус. Паста, поданная к ужину, оказалась самым вкусным блюдом в жизни Эммы. Не из-за сложности рецепта, а потому что каждый ее кусочек был наполнен безмолвным «мы», которое витало в воздухе, приправляя собой все. Но сквозь это сладкое послевкусие Эмма с тревогой улавливала некоторый диссонанс. Она видела, как что-то тенью ложится на лицо Реджины в моменты затишья. Та становилась холоднее, отстраненнее, чем вчера; ее смех, если и раздавался, был тише и короче, а взгляд чаще ускользал в сторону, будто выверяя невидимые границы, которые она сама же и попыталась стереть. Эта перемена терзала Эмму острее любой ревности. Страх, холодный и липкий, шептал, что Реджина уже сожалеет. Что воскресный поход за продуктами и домашний ужин — лишь вежливая попытка сгладить неловкость, финальный акт перед возвращением в статус-кво. Не в силах больше выносить эту неопределенность, Эмма, пока Реджина мыла посуду, подошла к ней вплотную. — Поцелуй меня, — тихо попросила она, и ее голос прозвучал почти как мольба, обнажая всю ее уязвимость. Реджина на мгновение застыла, поставила вымытый стакан на столешницу с тихим, но отчетливым стуком, затем медленно повернулась, вытирая руки и не сводя с Эммы темного, нечитаемого взгляда. Молча, с неумолимой плавностью, она сократила расстояние. Ее губы мягко, почти прохладно, коснулись губ Эммы в коротком, сдержанном поцелуе. Он длился секунду, не больше, и Реджина так же плавно отстранилась. Эмма почувствовала, как у нее внутри что-то обрывается. Ее худшие опасения, казалось, нашли подтверждение. Она уже мысленно винила себя, прокручивая в голове сценарий, где Реджина отступает, охваченная сожалением. — Завтра на ужин, пожалуй, запечем филе индейки, — ровным, деловым тоном произнесла Реджина, отворачиваясь к холодильнику. — И сделаем салат. Нужно что-то более существенное. Ночь опустилась на квартиру, густая и тихая. Когда Эмма, помывшись и сменив одежду, с тяжелым сердцем направилась к дивану в гостиной, ее остановил голос. — Эмма. Она обернулась. Реджина стояла в дверном проеме, закутанная в шелковый халат, ее волосы были собраны в крабик небрежно и так по-домашнему. На ее лице не было ни холодности, ни отстраненности — лишь спокойная, безмолвная решимость. Она пересекла комнату и, не говоря ни слова, подошла так близко, что Эмма почувствовала исходящее от нее тепло. Реджина подняла руки и мягко уперлась ладонями в стену по обе стороны от головы Эммы, нависнув над ней, загораживая собой весь мир. — Эмма, — повторила она, и ее голос был низким и твердым. — Мы сегодня спим здесь? Эмма, сбитая с толку, лишь кинула взгляд на диван. — Боюсь, учитывая габариты, это будет затруднительно, — Реджина бросила краткий, оценивающий взгляд на диван, словно это был не предмет мебели, а помеха. Ее темные глаза снова встретились с взглядом Эммы, и в них не осталось и тени сегодняшней отстраненности. — Вернись в кровать. Спальня утопала в мягком полумраке, сквозь который пробивался лишь призрачный свет от прикроватной лампы, выхватывавший из темноты смутные очертания мебели. Они лежали рядом, не соприкасаясь, и тишина между ними была густой и тяжелой, словно наполненной невысказанными словами. Эмма, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё чувствовала на губах призрачное прикосновение того холодного, безжизненного поцелуя. Она слышала, как ровно дышит Реджина, и знала — она не спит. — Что происходит, Реджина? — ее шепот был едва слышен, но в тишине комнаты он прозвучал громче крика. Секунду, другую — лишь тягостное молчание. Затем Реджина медленно перевернулась на спину, уставившись в потолок. Её профиль в сумраке казался высеченным из мрамора — прекрасным и неуязвимым. — Всё это… сильно невовремя, Эмма, — наконец произнесла она, и её голос был ровным, лишенным привычной стальной уверенности. В нём слышалась лишь усталая, тяжёлая ясность. Эмма приподнялась на локте, вглядываясь в её черты, стараясь разглядеть хоть что-то в этом каменном лице. — Что невовремя? Мы? Это… то, что произошло? — Всё, — отсекла Реджина. Она повернула голову, и её глаза, тёмные и бездонные, наконец встретились с взглядом Эммы. В них не было ни сожаления, ни нежности — лишь холодная, неумолимая логика. — Мы находимся в эпицентре сложного дела. А я… — она сделала паузу, и её губы сжались, — Я позволяю себе отвлекаться. Позволяю затмить профессиональную ясность. Это непростительно. — Так мы что, просто… ошибка? — голос Эммы дрогнул, предательски выдав боль, которая сжимала её горло. — Роскошь, — ответила Реджина резко, почти сердито, и впервые за вечер в её тоне прорвалась искра чего-то живого. — Нечто, что мы не можем себе позволить. Она снова посмотрела в потолок, словно находя в его белизне силы для своих следующих слов. — Нам нужно повременить. Сконцентрироваться на деле. На жертвах. А не на… нас. Эмма медленно опустилась обратно на подушку. Слова Реджины, жёсткие и безрадостные, падали на неё, как удары. В них была своя чудовищная правда — правда детектива Реджины Миллс, для которой работа всегда была на первом месте. Но для Эммы это была иная правда — правда о том, что их хрупкое, едва зародившееся «мы» снова оказалось за решёткой профессионального долга. — Понятно, — прошептала она, отворачиваясь к стене, чувствуя, как внутри всё сжимается в холодный, тяжёлый ком. — Значит, просто… повременить. Реджина ничего не ответила. Она лишь протянула руку и выключила свет на прикроватной тумбе, погрузив комнату в полную темноту. Возвращение в участок было похоже на погружение в ледяную воду. Запах дешевого кофе, пота и отчаяния ударил в нос, вытеснив вчерашний аромат пармезана и базилика. Серые стены, заляпанные грязью полы, усталые лица — все кричало о суровой, некрасивой правде, которую они так старательно игнорировали. И словно в насмешку, их встретил сержант Нил, только что вышедший с больничного. Высокий, плечистый, с обаятельной ухмылкой, которая, как показалось Эмме, была направлена исключительно на Реджину. — Детектив Миллс, — его голос прозвучал слишком громко и приветливо. — Рад снова быть в строю. Может, обсудим дело за чашкой кофе? Один профессионал другому. Реджина, просматривая папку на своем столе, лишь кивнула, даже не подняв головы. — Все необходимые материалы на столе, сержант. Ознакомьтесь. Но Эмма уловила. Уловила тот самый, заигрывающий блеск в его глазах, легкую нотку в голосе, предназначенную не для коллеги, а для привлекательной женщины. Уловила, как его взгляд на долю секунды задержался на изгибе ее шеи, на безупречной линии ее плеч. Ярость, внезапная и дикая, вспыхнула в груди Эммы. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это было иррационально, не профессионально, но это жгло ее изнутри. Она моя, — пронеслось в ее голове с животной силой. Ты не посмеешь на нее так смотреть. И словно этого было мало, сержант Дойл подошел с новым, вернее, с полным отсутствием новостей. — Ничего, коллеги, — развел он руками, его усталое лицо было маской безнадежности. — Все опрошены повторно. Все камеры проверены. Ни одной новой зацепки. Как в стену уперлись. Реджина наконец подняла голову. Ее лицо было каменной маской. Но Эмма, знавшая теперь каждую тень на этом лице, видела — в глубине ее глаз бушевала та же ярость, та же беспомощность. Она посмотрела на Эмму, и в этом взгляде была лишь холодная, отточенная сталь детектива, стоящего на краю пропасти. И та же сталь закалялась в душе у Эммы. Идиллия закончилась. Пузырь лопнул. Остались только они, шепот на крови и безликий призрак. Возвращение в их временное пристанище было похоже на бегство с поля боя, где они потерпели сокрушительное поражение. Серая мгла неудачного дня вцепилась в них когтями и просочилась вслед за ними в прихожую, отравляя самый воздух, который еще утром был напоен сладким дыханием выходных. Теперь же он застыл в комнатах тяжелым и безжизненным. Реджина сбросила пальто с отточенным, почти механическим изяществом, но в каждом ее движении читалась гнетущая усталость от бесплодно прожитого дня. Эмма же, напротив, двигалась как разряженный автомат. Ее пальто, брошенное на стул, безвольно сползло на пол, но она не удосужилась поднять его. Застыв у раковины, она смотрела в черную бездну стока, а ее спина, обычно гибкая и энергичная, была искажена невидимым, но ощутимым напряжением. От нее исходила почти осязаемая аура — клубящаяся смесь подавленной ярости и чего-то более острого, уксусного, что резало воздух подобно лезвию. Реджина, не двигаясь с места, наблюдала за ней своим пристальным, аналитическим взглядом, тем самым, что за двадцать лет научился читать мельчайшие вибрации человеческой души. — Свон, — ее голос рассек тишину, прозвучав негромко, но с той властной интонацией, что не терпела возражений. — Прекрати этот бессмысленный марафон. Что стряслось? Эмма резко обернулась. Буря, бушевавшая в ее обычно ясных глазах, готова была вырваться наружу. — Ничего особенного. Идиллия, да и только. Шесть бездыханных тел, ноль зацепок — просто прелесть. — Лжешь, мисс Свон, — Реджина сделала шаг вперед. — Я столько лет вскрываю людей, как консервные банки. Ты правда думаешь, я не вижу, когда мою собственную напарницу разъедает изнутри какая-то червоточина? Говори. — Ладно! — выпалила Эмма, и ее сдержанность, словно плотина, рухнула под напором накопившихся эмоций. — Этот Нил! Он пялился на тебя сегодня… с таким видом, будто ты не детектив, а кусок первосортного мяса, выставленный на витрине! А ты… ты даже не заметила! Слова, жаркие и нелепые, повисли в спертом воздухе. Реджина замерла, ее брови поползли вверх. На ее лице не отразился гнев — лишь медленное, изумленное понимание, будто она разгадала простейший ребус, который почему-то не замечала все это время. — Что с тобой, Эмма? — произнесла она, и в ее голосе прозвучало не столько раздражение, сколько странная, почти отстраненная любознательность. — Какая, к чертям собачьим, разница, кто и как на меня пялится? — продолжила она, все так же спокойно, но с легкой усмешкой в уголках губ. И тогда Эмма сломалась. Ее плечи ссутулились, а голос стал тихим и надтреснутым. — Прости… Я… — она сглотнула, пытаясь выдавить из себя слова. — Я просто привыкла, что меня не выбирают. А если и выбирают, то лишь до поры до времени, а потом… потом отшвыривают, как надоевшую игрушку. Мне… мне страшно, понимаешь? Ты... ты вся такая из себя совершенная, умная, красивая. И я не могу отвязаться от мысли: зачем тебе кто-то вроде меня? Последние слова повисли в воздухе, хрупкие и беззащитные. Вместо ответа Реджина закрыла оставшееся между ними расстояние. Её руки поднялись и вцепились в пряди волос Эммы, не оставляя места для возражений. Она притянула её к себе и поймала её губы в поцелуе. Это не было нежностью. Это был захват. Утверждение власти. Ответ, высказанный на языке плоти. Она не вела Эмму, а толкала ее в сторону спальни, их губы все еще были сомкнуты в этой немой, яростной битве. Одежда с Эммы слетала под руками Реджины. Пуговицы рубашки высвобождались из петель с жадностью — это было не раздевание, а низвержение, снос всех преград, всех глупых, ненужных мыслей. Реджина прижала Эмму к стене, ее губы перешли на шею, оставляя на влажной коже горячие, почти болезненные следы. Ее дыхание было прерывистым, движения — резкими, лишенными привычного изящества. Ее пальцы, ловкие и требовательные, нашли пояс тонких брюк, расстегнули его одним резким движением. Ткань, соскользнув, упала к их ногам. Затем ее руки скользнули под край облегающего бельевого топа из тонкого хлопка. Пальцы встретили теплую, гладкую кожу живота, и Эмма вздрогнула, втянув воздух. Реджина, не медля, собрала легкую ткань в кулак и потянула вверх, стягивая ее через голову Эммы. Движение было стремительным, почти грубым, и шепот прошелестел по воздуху, когда топ соскользнул, обнажив упругую грудь. Теперь оставалось лишь одно — последний барьер из простого хлопкового белья на бедрах. Большие пальцы Реджины уверенно зацепились за эластичную ленту. — Дай, — прошептала она хрипло, и это был мягкий, но не допускающий возражений приказ. Ее руки скользнули ниже, ладони легли на заднюю поверхность бедер Эммы, пальцы впились в кожу с властной нежностью. Слегка наклонив Эмму вперед, к себе, она стянула ткань вниз, медленно, почти церемониально, обнажая сантиметр за сантиметром. Когда последняя преграда упала, она замерла, ее взгляд, тяжелый и темный, скользнул вниз. В этом взгляде не было простой похоти; это было изучение, утверждение права, молчаливый, но ясный ответ на все ее сомнения и страхи. Воздух между ними стал густым, заряженным немым признанием. А потом, в одном плавном, сильном движении, она повела их в сторону кровати, опускаясь на неё. Реджина лежала на спине, а Эмма, ошеломленная, с разметавшимися волосами и разгоряченной кожей, оказалась нависающей над ней. Реджина смотрела на нее снизу вверх, ее темные глаза горели в полумраке комнаты. Ее волосы были растрепаны, а на лице застыло выражение неукротимой воли. Она положила ладони на бедра Эммы, ее пальцы впились в кожу с такой силой, что должны были оставить синяки. — Садись, — приказала она. Ее голос был низким, хриплым и не допускающим возражений. — На мое лицо. Сейчас же. Это не было просьбой. Это был приказ. Заклинание. Акт абсолютного доверия и абсолютного доминирования. Эмма, все еще пьяная от ярости и внезапного поворота событий, на мгновение застыла, но затем, ведомая более глубоким инстинктом, повиновалась. Взгляд Реджины, горящий в полумраке, парализовал ее на мгновение. Воздух в комнате загустел, наполнившись электричеством непроизнесенных слов и животного притяжения. Приказ Реджины прозвучал не как унижение, а как освобождение — разрешение сбросить оковы гнева и ревности, превратив их в нечто иное, жгучее и острое. Эмма медленно, почти ритуально, переместилась выше, ее колени сомкнулись по бокам от головы Реджины. Мир сузился до этого интимного пространства, до запаха ее кожи, смешанного с дорогими духами, до темных глаз, пристально следящих за каждым ее движением. Когда она опустилась, принимая дарованную ей власть и доверие, ее пальцы сами собой вцепились в темные шелковистые пряди волос Реджины. Она держалась за них, как за якорь, чувствуя, как горячее дыхание обжигает самую сокровенную часть ее. Ощущения накатывали волнами, каждая сильнее предыдущей. Сначала — стыд, быстро растворившийся в густом, сладком огне, разливавшемся по жилам. Затем — головокружительное осознание власти над женщиной, которая всегда держала все под контролем. И наконец — чистое, нефильтрованное наслаждение, заставившее ее задрожать. Когда первая судорога удовольствия вырвала у нее сдавленный стон, Эмма инстинктивно откинула голову назад. Ее руки, все еще сжатые в волосах Реджины, поднялись и уперлись ладонями в стену над изголовьем кровати. Это был жест полного самоотречения и доверия, подчинения и доминирования одновременно. Каждый мускул ее тела напрягся, выгибаясь в немой мольбе, а пальцы впились в обои, когда волны оргазма прокатились по ней, смывая остатки ярости, оставляя лишь дрожащее, переполненное чувствами тело. Она рухнула на кровать рядом с Реджиной, ее грудь вздымалась, пытаясь поймать воздух. В ушах стоял звон, смешанный с бешеным стуком сердца. Реджина медленно приподнялась на локте, ее губы блестели во мраке. Она смотрела на Эмму — разбитую, довольную, полностью принадлежащую ей в этот миг. — Итак, мисс Свон, — ее голос прозвучал в тишине, низко и чуть хрипло от напряжения, — ты все еще думаешь, что тебе есть о чем беспокоиться? Она медленно поднялась, села на краю кровати. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь щели в шторах, упал на ее профиль, выхватив из полумрака резкую линию скулы, влажный блеск глаз. Реджина повернула голову, ее взгляд, тяжелый и неумолимый, скользнул по разгоряченному, дышащему телу Эммы, а затем вернулся к ее лицу. Эмма видела, как ее собственное отражение дрожит в темных зрачках Реджины — запыхавшееся, побежденное, прекрасное. И тогда Реджина подняла руку. Движение было медленным, почти ленивым, но в нем читалась такая сосредоточенная власть, что Эмма застыла, завороженная. Тыльной стороной ладони Реджина провела по своим губам — твердым, чуть припухшим, все еще хранящим жар и влагу их недавней близости. Она стерла этот блестящий, интимный след. Жест был одновременно и грубым, и бесконечно откровенным. В ее глазах, устремленных на Эмму, не было стыда. Была лишь спокойная, хищная уверенность и бездонная, темная нежность, которую уже невозможно было отрицать. Эмма лежала на боку, подперев голову рукой, и ее пальцы лениво перебирали темные пряди волос Реджины, разметавшиеся по подушке. В спальне царил мягкий полумрак, и только полоска лунного света падала на кровать, выхватывая из темноты блеск глаз, изгиб плеча. — Реджина, — тихо начала Эмма, ее голос прозвучал задумчиво в тишине. — У тебя ведь был секс с девушками, да? Реджина, которая почти дремала, приоткрыла один глаз. В ее взгляде мелькнула знакомая осторожность, тень былой стены. — Ты собралась снова ревновать? — ее голос был низким, немного хриплым от усталости и недавней страсти. — Нет, — Эмма покачала головой, и ее пальцы мягко провели по виску Реджины. — Это простой интерес. Просто… — она запнулась, ища слова, легкий румянец выступил на ее щеках. — Просто ты так умело все делаешь… У меня давно такого не было. Если вообще когда-либо. Реджина медленно перевернулась на спину, глядя в потолок, и тень улыбки тронула ее губы. — У меня был секс с девушками… Девушкой, — поправила она себя. — Мы дружили в старшей школе, с Кэтрин. Однажды мы заговорили о парнях и о том, что когда придётся нам заниматься сексом, мы совершенно не знаем, как правильно делать. Боялись выглядеть глупо. Эмма усмехнулась, ее глаза блестели в полумраке. Она смотрела на профиль Реджины, на ее высокие скулы и прямой нос. — Но ведь это не одно и то же, — заметила она, и в ее голосе звучала нежность. — С парнем и с девушкой. Реджина повернула голову, ее темные глаза встретились с взглядом Эммы. В них читалась легкая ирония и что-то еще, более глубокое — отголосок давней уязвимости. — Я ей тоже об этом сказала. Но… — она пожала плечами, и ее голос стал тише, почти исповедальным. — Не знаю как, но ей удалось меня убедить попробовать вместе. Она сказала, что практика на подруге — лучше, чем позор с парнем. — Фу, представить не могу, чтобы я с Руби… — сморщив нос, сказала Эмма, и по ее телу пробежала смешная дрожь. — То есть у вас только один раз было? — Один, — подтвердила Реджина, и ее взгляд снова устремился в потолок, словно она вглядывалась в призраков прошлого. — И это был худший секс в моей жизни. Неловкий, поспешный, полный стыда и сомнений. Мы обе поняли, что совершили ошибку, и на следующий день делали вид, что ничего не было. — Она сделала паузу, и ее губы сжались в тонкую ниточку. — Я тогда подумала, что это вовсе не мое. Что это была просто глупая идея, и что мое тело просто не способно на такое. Эмма притихла, слушая. Она видела, как напряглись уголки губ Реджины, и понимала, что за этой краткой историей скрывается целый пласт неуверенности и отрицания. Она медленно протянула руку и коснулась тыльной стороной ладони щеки Реджины, заставляя ее снова встретиться с ее взглядом. — А сейчас? — тихо спросила Эмма, и в ее глазах плясали лучики лунного света. — Ты все еще так думаешь? Реджина задержала на ней взгляд, долгий и тяжелый. Затем ее лицо смягчилось, а в уголках глаз обозначились лучики морщинок. Она накрыла своей ладонью руку Эммы, прижимая ее к своей щеке. — Сейчас… — выдохнула она. — Сейчас я думаю, что мы искали ответы в учебнике, а не в чувствах. Эмма улыбнулась, широко и счастливо, и прижалась лбом к ее плечу. — Ты была только с той Кэтрин… А почему тогда… Ну…— Эмма запнулась, слова застряли в горле, смешавшись с новым витком сомнений. Реджина вздохнула — долгий, почти усталый звук, который был слышен в темноте. — Дело не в том, насколько я умело это делаю, Эмма. — ее голос прозвучал мягко, но твердо. Эмма приподнялась, вглядываясь в ее лицо, стараясь разглядеть в полумраке каждое изменение выражения. — А в чем тогда? — прошептала она, и в ее вопросе слышалась не просто любознательность, а жажда подтверждения, нужда в том самом якоре. Реджина закрыла глаза на мгновение, словно собираясь с мыслями. Когда она снова открыла их, ее взгляд был прикован к потолку, но видел он явно что-то другое. — Эмма, — произнесла она тихо, почти беззвучно. — Ты сама должна ответить на этот вопрос. Тишина, последовавшая за этими словами, была полна невысказанного, биением двух сердец в унисон, памятью прикосновений, что говорили громче любых признаний. Эмма замерла, переваривая эти слова, чувствуя, как они опускаются в самое нутро, заставляя ее искать ответ не в голове, а где-то глубже — в том самом месте, где зародилась вся эта буря. Реджина нарушила молчание, повернувшись к ней. Ее лицо в лунном свете казалось спокойным, но в глубине глаз таилась едва уловимая тревога. — Уже поздно, — сказала она, и ее голос снова обрел практичные, земные нотки. — Но нам нужно поужинать. Ты днем ничего не ела, а адреналин и прочее… — она махнула рукой, не договаривая, но смысл был ясен. Страсть, гнев, откровения — все это сжигало калории и опустошало не только душу. Она приподнялась, и одеяло соскользнуло с ее плеча, обнажив гладкую кожу. — Я разогрею ту пасту, что осталась. Или сделаю омлет. Что предпочитаешь, мисс Свон? — В ее голосе вновь зазвучала легкая, почти невесомая усмешка, в которой не было отстраненности. Была забота. Та самая, что оказалась куда убедительнее любых слов о «правильности» или «умении». Неделя, наступившая после их молчаливого перемирия, вытянулась в бесконечную череду серых, изматывающих дней. Каждое утро они погружались в ледяную воду реальности, покидая свой временный ковчег, и каждый вечер возвращались, отягощенные грузом чужих смертей и собственного бессилия. Но теперь между ними существовала незримая нить — тонкая, как паутина. Взгляд, брошенный через переполненный бумагами стол; легкое, почти случайное прикосновение руки, передающей чашку кофе; тихое «как ты?», произнесенное, когда за окном сгущались сумерки — этого было достаточно, чтобы поддерживать в них жизнь. Их работа напоминала археологические раскопки в городе, который сам по себе был братской могилой. Они просеивали тонны информационной пыли, и иногда их пальцы натыкались на нечто, напоминающее золотой самородок. Зацепка первая. Обнаружилась в архиве местной газеты. Статья пятилетней давности о закрытии старого химического завода на окраине Гленвуда. Случайная фотография запечатлела группу протестующих экологов. И на ней, среди размытых лиц, Эмма заметила одну из жертв — Кейтлин Райс. Девушка стояла с плакатом, ее юное лицо было искажено гневом и верой в правоту своего дела. — Связь? — спросила Эмма, указывая на фото Реджине. Та изучала изображение, ее взгляд был острым, как скальпель. — Возможно. Место, где она бывала. Круг ее интересов. Но все жертвы? — Она отложила распечатку. — Нет. Слишком шатко. Но проверить стоит. Возможно, наш призрак мстит активистам. Они потратили два дня, опрашивая бывших сотрудников завода и участников тех протестов. Все привело в тупик. Оказалось, Кейтлин пришла на митинг всего один раз, с подругой, из любопытства. Еще одна стена. Зацепка вторая. Всплыла из показаний владельца комиссионного магазина. Он вспомнил, что за неделю до исчезновения третьей жертвы, Джессики, к нему в магазин заходил мужчина и приценивался к старым рыбацким ножам. Что-то в его поведении — нервозность, бегающий взгляд — показалось хозяину подозрительным. Описание было расплывчатым: «средних лет, в темной куртке, ничем не приметный». Типичный портрет-робот, который подходил бы к половине мужского населения Гленвуда. На этот раз Реджина отнеслась к зацепке серьезнее. Она приказала проверить всех, кто покупал или интересовался холодным оружием в радиусе пятидесяти километров за последний год. Это была адская, рутинная работа, которая легла на плечи местных офицеров и вызвала новую волну их недовольства. Но и эта тропинка, после нескольких дней проверок, оборвалась в никуда. Владелец магазина под давлением сомневался в своих же воспоминаниях. Они снова сидели вечером за кухонным столом, окруженные картами и отчетами. Воздух был густым от разочарования. — Призрак, — тихо сказала Эмма, потирая виски. — Буквально. Не оставляет следов. Не делает ошибок. — Все делают ошибки, — возразила Реджина, но в ее голосе не было прежней уверенности. Он звучал устало. — Просто мы ее еще не нашли. В один из таких вечеров, когда Эмма особенно остро чувствовала тяжесть бесплодных поисков, зазвонил ее телефон. Август. Она уже собиралась отклонить вызов, но потом перевела взгляд на Реджину. Та, не отрываясь от карты, лишь слегка кивнула. — Слушаю, Август. — Эмма, привет. Я уже начал думать, что ты меня игнорируешь, — его голос по-прежнему был легким и доброжелательным. — Позволь загладить вину за то навязчивое приглашение. Знаешь кафе «У Беатрис»? У них там шоколадный торт, от которого ангелы плачут. Сбежим ненадолго от этой серости? Эмма колеблясь, снова посмотрела на Реджину. — Я… не одна. С напарницей. — Отлично! Приводи ее! — без тени смущения предложил Август. — Места хватит на всех. Эмма прикрыла трубку ладонью. — Он приглашает нас обеих. В кафе. Реджина подняла на нее взгляд. В ее глазах не было ни ревности, ни раздражения. Лишь спокойная, аналитическая ясность. Она покачала головой. — Нет. Мне нужно закончить с этим. — Она указала на разложенные бумаги. — Но ты иди. — Уверена? — Сделай одолжение — предупреди мистера Бута, что у меня аллергия на пропажи людей, а у моих часов — безупречный хронометраж. И если они отсчитают даже на минуту больше, чем ты обещала, я буду вынуждена проверить, насколько точен его собственный внутренний механизм. До последней шестерёнки. Полчаса спустя Эмма сидела напротив Августа в уютном кафе, пахнущем корицей и свежей выпечкой. Свет падал на столик у окна, и на секунду всё казалось простым и легким, как в одной из тех комедий, что она смотрела когда-то давно. Август был по-прежнему обаятелен, в его добрых голубых глазах не было ни капли той напряженной тьмы, что копилась в её собственных. — Я уже начал думать, что мои смски вызывают у тебя аллергию, — сказал он, ловко деля свой тарт на две части и подвигая одну к ней. — Пробовал угадать: то ли ты завалилась работой, то ли передумала насчет провинциального зануды. — Ой, да перестань, — отмахнулась Эмма, но взяла предложенный кусочек. — Зануды обычно не угощают такими тартами. И работа… Она скорее завалила меня, чем я её. — Значит, не передумала? — он улыбнулся, и в его улыбке была такая открытая, беззащитная надежда, что ей стало неловко. — Нет, — ответила она искренне. — Не передумала. Просто голова сейчас занята другим. Такими вещами, после которых сложно переключиться на… нормальные разговоры. — Нормальные — это скучные, — парировал Август, откидываясь на спинку стула. — Я как раз специалист по ненормальным. Например, я знаю три разных способа заварить чай так, чтобы он предсказывал погоду. Или могу рассказать, почему городские голуби смотрят на нас с чувством глубокого превосходства. Эмма рассмеялась, и это был первый по-настоящему легкий смех за несколько дней. — Ну, про голубей — это сильно. А чай? Серьезно? — Абсолютно. Бабушка научила. Второй способ, правда, требует участия лягушки, но мы, пожалуй, опустим детали, чтобы не пугать официантку, — Он подмигнул. — Так что, детектив, если хочешь поговорить о чем-то «ненормальном» — я к твоим услугам. Без лягушки, если что. Они говорили еще полчаса. О книгах, которые он любил читать вслух своей младшей сестре, о её детской мечте стать археологом и раскапывать не кости, а потерянные вещи — ключи, письма, обручальные кольца. Разговор тек плавно, без острых углов, как теплая речка. И именно в этой плавности Эмма с тоской осознала, чего здесь не хватает. Не хватало того электрического треска, что возникал в тишине между ней и Реджиной. Не хватало вызова, скрытого в саркастичной реплике, того чувства, что тебя не просто слушают, а видят насквозь — и принимают даже это, даже все твои тёмные и неудобные части. — Тебе, наверное, пора, — наконец сказал Август, с сожалением взглянув на часы. — Я не хочу, чтобы ты валилась с ног. Просто… рад, что ты пришла. — Я тоже, — сказала Эмма, и это была правда. Было тепло и приятно. Как греться у камина, когда за окном метель. Но она-то как раз и была той самой метелью сейчас — беспокойной, колючей, не знающей покоя. Возвращение в дом было погружением в другую стихию. Тишина здесь была густой и заряженной. Открыв дверь, она увидела Реджину за столом. Карты и отчеты исчезли. Вместо них перед ней стоял ноутбук, на экране которого был паузирован кадр из старого фильма — крупный план женской руки, сжимающей воротник плаща. Самого владельца плаща в кадре не было. — Ну как? — спросила Реджина, не отрывая глаз от экрана. Эмма повесила пальто, чувствуя, как напряжение последних дней, слегка отпустившее её в кафе, возвращается, но теперь оно было иного свойства — почти родным. — Вполне сносно, — ответила она, подходя ближе. — Он рассказывал, как чаем погоду предсказывать. Реджина наконец подняла на неё взгляд. В углу её губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Надеюсь, без участия земноводных? — Именно с ними, — улыбнулась Эмма. — Скучно, — констатировала Реджина, щёлкая пробелом. На экране рука дёрнулась, затягивая ткань. — Предсказывать погоду можно по боли в колене. Это требует меньше церемоний и не портит вкус напитка. Она отодвинула ноутбук. — А торт? — Божественен, — честно призналась Эмма. — Но… — Но? — Реджина приподняла бровь. — Но после него почему-то ещё больше хочется твоей пасты, — закончила Эмма, глядя ей прямо в глаза. — Даже холодной. Ты явно туда добавляешь какой-то секретный ингредиент. На этот раз усмешка на лице Реджины стала явной, хотя и мимолётной, как тень от облака. — Секретный ингредиент, мисс Свон, — голод. Самый обычный. Его не удовлетворить одной сладостью. И в этих словах, как и в тёмном, сосредоточенном взгляде, Эмма услышала то, чего так не хватало весь вечер. Не лёгкость. Не теплоту. А глубину. И понимание того, что она сама — голодна. Не по десертам.