Шёпот на крови

Одно неверное решение. Одна поспешная уверенность. Одно произнесенное в гневе слово. Иногда этого достаточно, чтобы все предыдущие победы превратились в прах, а будущее — в обратный отсчёт.

Зацепка, которую они так долго искали, пришла не с громом и не с вспышкой озарения, а прокралась тихо, как и полагается тени. Она нашла их сама, в виде дрожащего от страха подростка, сына местной уборщицы, который мыл полы в участке после всех ушедших смен. Мальчишка, лет шестнадцати, с прыщавым лицом и глазами, полными ужаса перед всем миром, пробормотал сержанту Дойлу, что видел «что-то странное» в ночь исчезновения Эльзы Мэдисон. Реджина, узнав об этом, подошла к нему не как следователь, а как хищник, учуявший наконец слабый, но верный след. Она не давила, не запугивала. Она говорила с ним тихо, почти по-матерински, и из его сбивчивых, путаных показаний, как из руды, начала извлекать золотые крупицы. Он видел машину. Старую, темную иномарку с потускневшей краской. Она стояла в переулке, где в последний раз видели Эльзу. А за рулем сидел парень. Не какой-то загадочный незнакомец, а вполне конкретный — Ник Браун. Двадцатидвухлетний неудачник, сын местного алкоголика, с парой приводов за мелкое хулиганство и кражу в супермаркете. Парень, которого все в городе знали и сторонились. И, как выяснилось при проверке, он работал разнорабочим на том самом старом химическом заводе, который фигурировал в деле первой жертвы. Это было уже слишком, чтобы быть простым совпадением. Следующие сорок восемь часов превратились в адскую, но лихорадочно-продуктивную карусель. Они выяснили, что у Брауна был неудачный роман с одной из жертв за год до ее смерти. Нашли в его гараже, в ящике с инструментами, закатанный в промасленную тряпку нож — его происхождение еще предстояло выяснить. И тогда соседи рассказали о его ночных вылазках и странной, молчаливой озлобленности. Все пазлы, один за другим, с глухим стуком падали на свои места, складываясь в картину, которую так отчаянно хотели видеть все — и полиция, и напуганный до смерти город. Ирония заключалась в том, что Ник Браун был идеальным подозреваемым. Он был олицетворением того самого социального дна, из которого, по общему убеждению, и должны выползать подобные монстры. Он не умел красиво говорить, не мог нанять адвоката, а его запирающиеся, полные немой ярости глаза лишь укрепляли всех в своей правоте. В вечер, когда ордер на его задержание был наконец подписан, в участке царила атмосфера приглушенной эйфории. Даже вечно усталый сержант Дойл расправил плечи. Реджина наблюдала за этим со своей привычной, ледяной невозмутимостью, но Эмма, стоя рядом, уловила едва заметное расслабление в линии ее плеч. Камень, давивший на них всех, сдвинулся с места. Когда Брауна, бледного и отчаянно ругающегося, повели в машину, Реджина тихо сказала Эмме, не глядя на нее: — Наша работа здесь закончена. Допросом и формальностями займутся местные. У них теперь есть все, что нужно. Он быстро расколется. Слова звучали как приговор. Не ему, а их миссии. И как освобождение. Они вышли из участка в прохладный вечерний воздух, и он впервые за много недель не пах страхом. Он пах свободой. Эмма сделала глубокий вдох, ощущая, как ледяной комок тревоги, месяцами сидевший у нее в груди, наконец-то начинает таять. — Боже, — выдохнула она, глядя на темнеющее небо. — Неужели все? Правда все? — Кажется, что так, — ответила Реджина, и в ее голосе прозвучала непривычная, почти неуловимая легкость. Она застегнула пальто. — Я не знаю, как ты, но я смертельно устала за последние дни от консервов и бакалейных пайков. Давай зайдем в тот нормальный магазин на выезде из города. Купим чего-нибудь… человеческого. Они поехали на машине, и на этот раз поездка не была наполнена гнетущим молчанием. Они не говорили о деле. Они говорили о ни о чем — о том, как изменился свет за окном, о первом фильме, который они посмотрят, вернувшись в дом, о вкусе настоящего, не растворимого кофе. Это были простые, бытовые вещи, но каждая из них была кирпичиком в строительстве их общего будущего, которое, казалось, вдруг перестало быть абстракцией. В магазине Реджина с непривычной для нее нерешительностью выбирала сыр, а Эмма с торжествующим видом положила в тележку две упаковки M&M's. Потом они подошли к стеллажу с вином. — Белое? — спросила Эмма. — Только не то местное пойло с привкусом дубовой щепы. — брезгливо поморщилась Реджина, ее пальцы скользнули по бутылкам с профессиональной оценкой. Она выбрала что-то дорогое, золотистого оттенка, с вычурной этикеткой. Они вернулись домой, в их временное пристанище, которое вдруг перестало быть тюрьмой, а стало… просто домом. Реджина принялась готовить ужин — пасту с морепродуктами. Воздух наполнился ароматами чеснока, белого вина и свежей зелени. Эмма сидела на кухонном столе, болтая ногами, и смотрела на нее. Смотрела на эти уверенные руки, на сосредоточенный профиль, на ту мягкость, что теперь иногда появлялась в уголках ее глаз. И ее переполняло чувство, такое острое и яркое, что оно было почти болезненным. Это была не просто радость от закрытого дела. Это была радость от того, что кошмар закончился, и дверь в их общую жизнь, без призраков за окном, наконец-то распахнулась. Теперь не придется временить. Реджина откинула крышку со сковороды, и облако ароматного пара окутало ее. — Почти готово, — сказала она, и ее голос прозвучал на удивление тепло. Она повернулась и встретила взгляд Эммы. И в этот раз ее улыбка была не тенью, а настоящей, широкой, слегка неуверенной, но сияющей. — Кажется, мы это заслужили. Эмма просто кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Да, они заслужили. И этот вечер, и эту пасту, и это вино, и все те утра, что ждали их впереди. Впервые за долгое время будущее не пугало ее. Оно манило. И оно было неразрывно связано с женщиной, стоявшей у плиты с щипцами для спагетти в руке и смотревшей на нее так, словно Эмма была самой большой загадкой, которую ей когда-либо доводилось разгадать. И самой желанной. Вечер струился по комнате, густой и сладкий, как недопитое вино в бокалах, оставшихся на кухонном столе. Воздух был наполнен запахом чеснока, морепродуктов и их облегченных выдохов. Лежа на кровати, они были двумя островами в океане внезапно наступившего мира. Эмма, уткнувшись лицом в шею Реджины, лениво водила пальцами под шелковистой тканью ее халата. — Что сказал сержант? Он во всем признался? — тихо спросила Эмма, ее губы коснулись ключицы Реджины. — Пока нет. Но он признается. Деваться ему некуда. Голос Реджины был глухим, усталым, но в нем не было привычной стальной напряженности. Было пустое, выжженное поле после битвы. Эмма подняла голову, опершись на локоть. — А почему… раньше? Почему ты всегда работаешь одна? Почему никого к себе не подпускаешь? Реджина закрыла глаза, и по ее лицу пробежала тень давней, незаживающей боли. — Со мной когда-то работал напарник. Дэниел. — Она произнесла имя с таким усилием, словно вытаскивала из себя занозу. — Я была молода и… влюбилась в него. Мы были в отношениях долгое время. А потом взяли одно дело. Наркокартель, заказные убийства. Я шла по следу, не зная, что он ведет прямиком к нему. Она открыла глаза, и в них плескалась ледяная горечь почти двадцатилетней выдержки. — Я сама собрала против него улики. Он смотрел на меня в зале суда, а в его глазах не было ни любви, ни раскаяния. Только презрение. За то, что я не закрыла глаза. За то, что выбрала работу. После этого я дала себе слово. Никаких партнеров. Никаких привязанностей. Это слишком дорогая роскошь в нашем деле. В моем деле. Эмма почувствовала, как сжалось ее сердце. Она наклонилась и мягко поцеловала ее, пытаясь стереть горечь тех слов. — А теперь? — прошептала она. — Теперь, когда все позади? Вместо ответа Реджина сама потянулась к шее с поцелуем. И тогда Эмма, опьяненная вином, победой и этой новой, хрупкой близостью, задала вопрос. — А когда мы вернемся… домой. Мы будем жить… у тебя? Или у меня? Воздух в комнате застыл. Поцелуй оборвался. — Эмма… — ее голос прозвучал предупреждающе, как скрип льда под ногой. И Эмма все поняла. Слишком быстро. Слишком больно. — Ладно, — выдохнула она, убирая руку с ее тела. — Я понимаю. Не надо. Ты не готова. Мы можем просто… встречаться. Я не буду давить. Я понимаю, как это для тебя… сложно. — Эмма… — снова начала Реджина, и в этом слове была непереносимая тяжесть. — Я не знаю, как это дальше должно работать. Ты понимаешь? Когда она привстала, пояс халата, слабо завязанный, разошелся. Ткань, тяжелая и скользкая, беззвучно сползла с одного плеча и распахнулась, обнажив кожу, тонкую полоску черного кружева на груди и изгиб бедра. Лунный свет, пробивавшийся сквозь шторы, лег на нее серебристой дорожкой, подсвечивая каждую линию, каждый мускул, напряженный сейчас от внутренней пытки. Она даже не попыталась подхватить ткань. Эта нагота была обнаженной до самых нервов, уязвимой и пугающе честной. Ее прямая, почти аршинная спина и сжатые в бессильных кулаках пальцы выдавали отчаянную, тихую битву, бушевавшую у нее внутри. Но Эмму прорвало. Щемящая боль в груди переросла в панический, детский ужас перед очередным предательством. Она отпрянула к краю кровати. — Подожди… Ты не собираешься… — ее голос задрожал. — Мы просто вернемся, и ты скажешь: «Спасибо за компанию, мисс Свон, на этом нашу стажировку считайте завершенной»? Все это… я… была для тебя просто чем? Развлечением в командировке? — Только подумай: мы возвращаемся в город, — голос Реджины прозвучал в тишине комнаты низко и хрипло. — В отдел. Я — детектив. Ты — стажер. Мой стажер, Эмма. Как мы будем приходить на работу? Обмениваться взглядами через всю комнату? Тайком переписываться в рабочем чате, как влюбленные подростки? А если кто-то заметит? — она придвинулась вперед, и тень от ее тела упала на Эмму. — Сплетни за кофемашиной. Перешептывания за спиной. Косые взгляды на оперативках. Как это все будет выглядеть? — она замялась, ища самое горькое слово, — Я тебе в матери гожусь. — Ты… — Эмма задохнулась от нахлынувших чувств. — Реджина, ты же сама говорила! «Повременим, пока дело не закрыто». Твои слова! Дело закрыто! А ты что делаешь? Зачем тогда все это было? Последняя фраза вырвалась криком, сорвавшимся в рыдании. Эмма тряхнула головой, смахивая слезы тыльной стороной ладони с таким ожесточением, будто хотела стереть с лица и саму боль. — Что мне с этим теперь делать, а? С этой… любовью к тебе? Куда ее деть? В пакетик сложить и выбросить вместе с воспоминаниями об этой проклятой командировке? Ты мне скажи! Ты же всегда все знаешь! Слезы хлынули по ее лицу с еще большей силой, горькие и обжигающие. — Ты поступила со мной точно так же, как все мои приемные родители! — выкрикнула она, и голос ее сорвался в надрывный шепот. — Я думала, наконец-то нашла того, кто не сдаст меня обратно в детдом, когда станет трудно! Кто не испугается, не отступит! Я тебе поверила! А ты… ты просто использовала меня, пока мы были здесь, а теперь, когда дело закрыто, я тебе больше не нужна? Я для тебя просто временная игрушка? Она вскочила с кровати, ее тело сотрясала мелкая дрожь. — Я ненавижу тебя! — это был уже не крик, а хриплый, выстраданный выдох. — Я ненавижу тебя, Реджина Миллс, за то, что ты дала мне поверить, что все может быть иначе! Она натянула первую попавшуюся одежду и выбежала из спальни, хлопнув дверью. Грохот казался финальным аккордом в симфонии их рухнувшего мира. Реджина осталась сидеть на краю кровати в оглушительной тишине. Ее рука бессильно сжала складку одеяла. Она слушала. Слышала торопливые, сбивчивые шаги в гостиной, скрип двери, хлопок — окончательный, как приговор. Затем — ничего. Только мертвая, давящая тишина маленького городка, втиснувшаяся в дом через тонкие стены. Сначала — облегчение. Острый, болезненный накал сцены был исчерпан. Гнев Эммы, ее слезы, эти ужасные, ранящие слова… все это отступило, оставив после себя лишь звон в ушах и тяжелый камень на душе. «Пусть пройдется, — пронеслось в голове у Реджины, холодной и рациональной, даже когда мир рушился. — Остынет. Выпустит пар. Когда вернется, мы поговорим. Спокойно. Без этих истерик.» Она попыталась вдохнуть полной грудью, но воздух казался густым и спертым. Слова Эммы отдавались эхом в ее сознании, находя самые уязвимые места. «Сдала меня обратно в детдом… использовала, как игрушку…» Это было несправедливо. Это было жестоко. Но где-то в самой глубине, в том темном уголке, куда она редко заглядывала, шевельнулось что-то похожее на стыд. Разве она не вела себя именно так? Позволила случиться близости, а когда столкнулась с ее последствиями — отпрянула в ужасе. Она боялась. Признаться в этом даже самой себе было мучительно, но это была правда. Она боялась этого сближения. Боялась того, что будет, когда они вернутся в город, в ее безупречно выстроенную, одинокую жизнь. Боялась снова стать уязвимой. Боялась, что однажды Эмма посмотрит на нее и увидит не легендарного детектива, а просто женщину — уставшую, израненную, со шрамами, которые не заживут никогда. Прошел час. Тишина за окном стала абсолютной, непроглядной. Ни хруста утоптанного наста за окном, ни скрипа калитки. Беспокойство, поначалу легкое, как мушка за стеклом, начало набухать, превращаясь в тревогу. Реджина встала и подошла к окну, отодвинув край шторы. Улица была пустынна, залитая желтоватым светом редких фонарей, отбрасывающих длинные, искаженные тени. Холодный укол страха кольнул ее под ложечкой. Гленвуд ночью не был местом для прогулок. Особенно для одинокой девушки. Она резко отвернулась от окна и схватила свой телефон. Набрала номер Эммы. Прямо здесь, в спальне, в ответ ей отозвался тихий, настойчивый виброзвон. Она обернулась. На тумбочке, рядом с ее стороной кровати, лежал телефон Эммы. Розовый чехол казался кричаще-одиноким посреди этого мрака. Сердце Реджины пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что ее затошнило. «Идиотка!» — пронеслось в голове, но на этот раз мысль была лишена злости, она была полна леденящего, животного ужаса. Она не помнила, как одевалась. Джинсы, свитер, пальто — все натягивалось на дрожащее тело с автоматической быстротой. Через минуту она уже была на улице, и холодный воздух обжег ей легкие. — Эмма! — ее голос прозвучал громко и неестественно в ночной тишине. В ответ — лишь завывание ветра в проводах. Она пошла по пустынной улице, ее каблуки отстукивали нервный, прерывистый ритм. Она останавливала редких прохожих — пару, спешащую домой, одинокого мужчину с собакой. — Девушку не видели? Молодая, светлые волосы, красное пальто? — Не-а, мэм. Никого. — Извините, нет. Каждый отрицательный ответ вгонял в ее душу по новому ледяному гвоздю. Тревога перерастала в панику, густую, удушливую. И тогда, сквозь этот хаос, прорвалась знакомая, ядовитая мысль. Бар. Она опять пошла в этот проклятый бар. Утопить горе в виски, как в прошлый раз. Мысль была настолько очевидной, настолько логичной в своей глупости, что Реджина почти ухватилась за нее, как за спасательный круг. Да. Конечно. Где же еще быть этой безрассудной дуре? Она почти бегом вернулась к своей машине, резко завела ее и рванула по направлению к бару «У Джерри». Ярко-желтая вывеска маячила в темноте, как гнойник на лице города. Она влетела внутрь, ее взгляд, острый как бритва, метнулся по залу, выискивая знакомую светлую голову, красный рукав. Никого. Бармен, с бородой и усталым лицом, пожал плечами в ответ на ее сдавленный вопрос. — Не было ее, мэм. Последняя надежда рухнула с оглушительным треском. Реджина вышла из бара, и ее вдруг затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она посмотла на часы. Час ночи. «Может, она уже вернулась? — слабая, отчаянная мысль. — Просто прошла другой дорогой. Сидит сейчас дома, злая, но живая.» Она помчалась обратно, ее шины визжали на поворотах. Она влетела в дом, ее голос, хриплый от страха, вырвался наружу раньше, чем она успела захлопнуть дверь. — Эмма! Тишина. Та же самая, давящая, безжизненная тишина. В прихожей не висело ее пальто. В спальне на тумбочке по-прежнему лежал одинокий розовый телефон. Эммы не было. И тут, как удар хлыста, в сознании Реджины вспыхнула новая, отвратительная догадка. Август Бут. Этот навязчивый, ухоженный провинциал с его сладкими тортами и подобострастными манерами. Конечно. Куда же еще могла побежать искать утешения обиженная девочка? К тому, кто всегда встречал ее с распростертыми объятиями и томным взглядом. Ярость, новая, свежая, обжигающая, вспыхнула в груди, на мгновение вытеснив леденящий страх. Эта маленькая дура! Эта безмозглая, эгоистичная идиотка! Пока Реджина металась по ночному городу, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, ее блестящая стажерка, по всей видимости, устроилась на уютном диване у своего обожателя, попивая чай и с наслаждением представляя, как ее начальница сходит с ума от беспокойства. Гнев был пьянящим. Он был проще, понятнее, чем тот первобытный ужас, что скребся когтями под ложечкой. Он давал цель, пусть и мерзкую. Реджина резко шагнула к тумбочке и схватила телефон Эммы. Тут же, почти маниакально, она провела пальцем по экрану, и на нем появился рабочий экран. Ее пальцы, холодные и точные, пролистали список недавних вызовов. Август Бут. Она нажала на имя. Трубку взяли не сразу. После пятого гудка раздался сонный, прокуренный голос. — Алло? Эмма? Что случилось? — Мистер Бут, — отрезала Реджина, и ее собственный голос прозвучал как обледеневшая сталь. — Разве Эмма не с вами? На той стороне линии воцарилась пауза, слишком долгая для спросонья. — Детектив? Нет. Она не звонила и не приходила. Что-то случилось? — Вы уверены? — ее вопрос прозвучал как обвинение. — Абсолютно уверены? — Даю слово, — его голос стал чуть четче, но все еще был густым от сна. Он даже позволил себе легкий, озадаченный смешок. — Я был в постели последние несколько часов. Если бы она появилась на пороге, думаю, я бы это заметил. Может, она пошла прогуляться? Сначала Реджина не поверила. Она мысленно уже видела их — Эмму, сидящую в углу его дивана, с глазами, красными от слез, и Августа, кивающего ей и делающего знак молчать. Но что-то в его тоне… В нем не было ни напряжения, ни фальшивой озабоченности. Была лишь искренняя, сонная растерянность. Он не врал. Он и правда спал. И в этот момент ярость, этот хлипкий спасательный плот, на котором она пыталась удержаться, ушел из-под ног. Легкое головокружение охватило ее. Если Эммы нет у Бута… то где она? Голос Августа в трубке прозвучал глухо, словно из-под толщи воды: — Детектив? Вы еще там? Все в порядке? Нужна помощь? Реджина не ответила. Она просто разорвала соединение, все еще сжимая в руке розовый телефон. Тишина в доме снова навалилась на нее, но теперь она была зловещей. Полной невысказанного вопроса, от которого кровь стыла в жилах. Где ты, Эмма? 01:47. Цифры на экране телефона Эммы горели в полумраке, словно обвинение. Сорок семь минут второго. Время абсолютной, оглушающей неизвестности. Реджина стояла посреди гостиной, застывшая в параличе действия. Ее разум, обычно острый и молниеносный, скакал с одной бесплодной мысли на другую, словно белка в колесе. Что делать? Куда идти? «Пойти пешком?» — мысль казалась абсурдной. Город спал, его темные, молчаливые улицы были лабиринтом, в котором одна женщина ничего не значит. Она могла пройти в двух метрах от нее, спрятавшейся в арочном проезде или прижавшейся к холодной стене чужого гаража, и не заметить. Прочесывать улицы на машине? Свет фар выхватывал бы лишь куски асфальта, пустые скамейки, спящие витрины. Это было бы бесполезное, театральное действо, попытка успокоить собственную совесть видимостью активности. Неужели она просто спряталась? Эта мысль была одновременно самой утешительной и самой унизительной. Как обиженный ребенок, забившийся в угол, чтобы ее искали, чтобы о ней беспокоились. Эмма была эмоциональна, импульсивна, в ее словах сквозила боль старой, детской травмы. Могла ли она дойти до такого инфантильного поступка — спрятаться, чтобы проучить ее, холодную и черствую Реджину Миллс? Чтобы заставить ее попереживать, поползать на коленях? Гнев снова попытался пробиться сквозь ледяную корку страха. Если это так, то когда она ее найдет, она прибьет эту глупую девчонку. Лично. А что, если она уехала? Поймала попутку и отправилась домой, в город? Нет. Это было невозможно. Ее вещи — рюкзак, который она с такой тщательностью собирала, ее немногочисленная, но любимая косметика, ее джинсы и свитера — все лежало на своих местах. И телефон. Оставить телефон в двадцать первом веке — все равно что отрезать себе руку. Нет, она никуда не уехала. Она была здесь. Где-то в этом проклятом, погруженном в сон Гленвуде. И тогда, как спасительная мантра, в сознании Реджины всплыла одна, единственная ясная мысль. Факт. Неопровержимый и твердый, как гранит. Убийца пойман. Его уже не первый час допрашивали за толстыми стенами участка. Его алиби рассыпались, улики сходились. Он был их человеком. Монстр, терроризировавший город, был обезврежен. Значит, Эмме не угрожает опасность. Никакая реальная, физическая опасность. Самый страшный кошмар, тот, что сжимал ее внутренности в ледяной комок, — несостоятелен. Это знание принесло не облегчение, а странное опустошение. Да, ей не угрожает маньяк. Но где она тогда? Сидит ли она где-нибудь, плача от обиды и холода? Или, чего греха таить, нашла другой бар и сейчас напивается в стельку, пытаясь забыть о их ссоре? Все эти варианты были ужасны по-своему. Реджина медленно опустилась на стул у кухонного стола. Ее руки сомкнулись вокруг холодного корпуса телефона Эммы. Она смотрела в темное окно, за которым царила непроглядная ночь. Паника отступила, сменившись тяжелой, гнетущей усталостью и чувством полнейшего бессилия. Она — детектив с двадцатилетним стажем, легенда отдела — не знала, где искать свою напарницу. Свою… свою Эмму. И это осознание было горше любой неудачи в расследовании. Единственная зацепка, которая у нее была, — это тикающие секунды на экране и давящая тишина, в которой не было абсолютно ничего. 02:02. Время, казалось, сгустилось до консистенции черной патоки. Каждая секунда отдавалась в висках Реджины тяжелым, мертвым ударом. Она все так же сидела за кухонным столом, превратившись в статую отчаяния, вцепившись в телефон Эммы так, будто он был единственной нитью, связывающей ее с реальностью. Все ее существо было напряжено в ожидании одного-единственного звука — скрипа калитки, шагов на крыльце, поворота ключа в замке. И тогда, когда она вернется, Реджина… Реджина устроит ей такой разнос, что мало не покажется. Она выльет на нее всю свою ярость, весь этот леденящий страх, всю накопленную за ночь горечь. Она заставит ее понять, каково это — доводить до белого каления человека, который… который… Мысль оборвалась, не находя точного определения. Который что? Который волнуется? Который… любит? Нет. Она не решалась произнести даже мысленно это слово, слишком хрупкое, слишком опасное. Оно обжигало, как прикосновение к раскаленному металлу. И в этот момент, разрывая гнетущую тишину, зазвонил ее собственный телефон. Резкий, пронзительный звук заставил ее вздрогнуть. Она посмотрела на экран. «Черт, — мелькнуло в голове. — Опять что-то с формальностями по Брауну.» Сейчас ей было не до протоколов. Она с силой нажала на кнопку принятия вызова, и ее голос прозвучал хрипло и раздраженно. — Миллс. — Детектив, это сержант Дойл, — раздался на том конце усталый, извиняющийся голос. — Приношу глубочайшие извинения, что беспокою вас так поздно, но… — Говорите короче, сержант, — отрезала Реджина, ее взгляд снова уперся в темное окно. — У меня тут… свои проблемы. — Понимаю, детектив. Но новости… не очень. Мы допросили Брауна вдоль и поперек. Он ни в чем не признается. Более того… — Дойл замялся, и в этой паузе Реджина впервые почувствовала ледяную полоску страха, пробежавшую по ее спине. — Ни единого следа, связывающего его с жертвами, нам не подтвердили. Ни в машине, ни в гараже, ни дома. И… у него есть алиби. Мы только что проверили. И... все подтвердилось. Как минимум на четыре из шести убийств. Мы… мы ошиблись, детектив. Кажется, поймали не того. Слова обрушились на Реджину не как поток, а как один-единственный, сокрушительный удар молота по стеклу. Весь ее мир, вся ее уверенность, все то хлипкое спокойствие, что держалось на факте поимки убийцы, — все это разлетелось вдребезги с оглушительным, немым грохотом. Не того поймали. Значит, он все еще на свободе. Монстр. Призрак. Тот, кто забрал шесть девушек. И он… он… Мысль, страшная, невыносимая, оформилась в ее сознании с пугающей, кристальной ясностью. Эмма. Одна. Ночью. В городе, где охотится маньяк, которого они так и не нашли. Паника, которую она так тщательно сдерживала все эти часы, вырвалась наружу с такой силой, что ее тело затряслось в конвульсивной дрожи. Воздух перестал поступать в легкие. Комната поплыла перед глазами. — Детектив? Детектив Миллс, вы меня слышите? — голос Дойла звучал приглушенно, словно из-под толщи воды. Реджина сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели. Ее собственный голос, когда она наконец заговорила, был ей незнаком — сдавленный, сорванный, полный голой, животной истерики. — Моя напарница… — она выдохнула, и это прозвучало как стон. — Эмма Свон. Она пропала. Вышла из дома около одиннадцати. Без телефона. Ее нет. Ее нет нигде! Последние слова она почти выкрикнула, и в них слышались слезы — слезы ярости, ужаса и беспомощности. На том конце провода повисла ошеломленная тишина. Потом Дойл проговорил, и его голос стал резким, служебным: — Понял. Немедленно поднимаю всех по тревоге. Организую поисковую группу. Высылайте последние известные координаты. Реджина сидела, не в силах пошевелиться, с телефоном, прижатым к уху, в котором уже давно гудел сигнал «линия разъединена». Стеклянный кокон, в котором она существовала последние часы, был разбит. Теперь ее окружала не тишина, а оглушительный рев осознания.