Шёпот на крови

Коллекционер бабочек знает: самое прекрасное в них — хрупкость. Момент, когда крылья, трепеща в последний раз, застывают навеки между жизнью и вечностью. Он ловит не насекомое, а это мгновение. И спрашивает себя: можно ли поймать то, что уже улетело?

Резкий, искусственный свет неоновой лампы, холодный и беспощадный, отражался от полированной поверхности стола для допросов, заливая тесное, герметичное пространство комнаты стерильным, вымывающим все тени сиянием. Воздух здесь был спертым, лишенным не только свежести, но и самого понятия времени, будто застывшим в промежутке между вопросом и ответом, между преступлением и возмездием. В нем висел тягучий, неразделимый коктейль из запахов: перегоревшего кофе из автомата в коридоре, едкого пота человеческого страха и той особенной, металлической лжи, которая, казалось, пропитала самые стены. По одну сторону стола, в кресле, привинченном к полу, сидел Август Бут. Его темные, обычно аккуратно уложенные волосы, были слегка растрепаны, отчего на лоб спадала непокорная прядь. На его изящных, ухоженных руках, лежащих на столе ладонями вверх, покоились наручники — холодный, брутальный контраст с тонкостью запястий и белизной кожи. Однако его поза была расслабленной, почти небрежной, лишенной всякого напряжения; он сидел, откинувшись на спинку, как гость, задержавшийся после ужина для приятной беседы. На его губах, тонких и выразительных, играла легкая, задумчивая улыбка, словно его мысли блуждали где-то далеко, в приятных воспоминаниях. Он производил впечатление актера, довольного своим последним, особенно удавшимся монологом. Но именно эта картина безупречного, почти эстетичного падения и делала заметные изъяны на его внешности такими кричаще-значимыми. Его лицо, обычно такое гладкое и спокойное, было исполосовано серией глубоких, воспаленно-красных царапин, которые тянулись от виска, пересекали скулу и обрывались у самого уголка рта, нарушая симметрию и придавая его задумчивой улыбке зловещий, раненый оттенок. Следы, оставленные не инструментом, а живой, отчаянной плотью — кричащее свидетельство борьбы, в которой он, вопреки своему холодному расчету, столкнулся не с покорной жертвой, а с яростным сопротивлением. На его руках, там, где тонкая кожа запястий выглядывала из-под железных оков, и на тыльных сторонах ладоней виднелись ссадины и потертости, а кое-где — темные, запекшиеся капли чужой, а возможно, и своей крови, въевшиеся в поры и под ногти, тщательно ухоженные, но теперь носящие отпечаток чего-то первобытного и жестокого. Эти отметины, эти физические свидетельства контакта, столкновения, боли, которые он, казалось, даже не пытался скрыть или о чем-то сожалеть, висели в стерильном воздухе комнаты самым убедительным и немым обвинением, превращая его расслабленную позу и задумчивую улыбку в леденящую душу пародию на человечность. По другую сторону сидели сержант Дойл и детектив Картер из соседнего округа, чье лицо было каменной маской. Реджина Миллс находилась за тонкой, затемненной стеклянной стеной, в крошечной, душной комнатке для наблюдения. Она стояла, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и ее руки, сжатые в кулаки, были белыми от напряжения. Она не дышала. Она превратилась в один большой напряженный слух. — Итак, мистер Бут, — начал Дойл, его голос был усталым и плоским. — Давайте начнем с самого начала. Сара Джейнс. Первая. Август вздохнул, как художник, которого отвлекают от вдохновения. — Сара… Да. У нее были такие живые, испуганные глаза. Как у пойманной птицы. Я познакомился с ней у библиотеки. Она несла стопку книг. Такая… хрупкая. — Как вы ее убили? — голос чужого детектива прозвучал как удар топора. Бут посмотрел на него, и в его голубых глазах вспыхнул странный, почти интеллектуальный интерес. — Убил? Это слишком грубо. Я… освободил ее. От этой серой, унылой жизни. От ожидания, что кто-то придет и сделает ее счастливой, — он склонил голову. — Сначала я просто наблюдал. Потом… потом нужно было сделать так, чтобы они не ушли. Только веревки — это банально. А вот крюки… Вы знали, что человеческая кожа может выдержать удивительный вес, если ввести крюк правильно, аккуратно, минуя крупные артерии? Это требует… тонкости. За стеклом у Реджины подкосились ноги. Она схватилась за подоконник, чтобы не упасть. Воздух вырвался из ее легких беззвучным стоном. Мир поплыл перед глазами, окрасившись в красные пятна. Она слышала слова, но они не складывались в смысл. Они были просто набором звуков, которые физически ранили ее, как тысячи иголок. — Зачем вы подвешивали их за кожу? — Дойл выдавил из себя, и его лицо позеленело. — Это был ритуал, — объяснил Бут с удовольствием учителя, нашедшего способного ученика. — Превращение боли в нечто… возвышенное. Они висели, как живые картины. И тишина… о, эта благословенная тишина. Я использовал специальный клейкий состав на основе каучука. Он надежно фиксировал челюсть, не оставляя следов, как веревка. Они могли только дышать. И смотреть. Смотреть на меня с таким… пониманием. Наконец-то они все понимали. Реджина зажмурилась, но образы, которые рождали его слова, были ярче любого кошмара. Эмма. Ее Эмма. Ее кожа, пронзенная сталью. Ее губы, залитые клеем. Ее глаза, полные ужаса и немого вопроса. — Зачем? — прошептал Дойл, и в его голосе была неподдельная, человеческая тошнота. — Почему коллекционеры собирают бабочек? — парировал Бут, и его улыбка стала шире, почти блаженной. — Чтобы сохранить их хрупкую, мимолетную красоту. Я сохранял момент их наивысшего, самого чистого переживания. Страх… это самая честная эмоция, сержант. Она снимает все маски. Я просто помогал им стать… самими собой. Идеальными. Навсегда. Он говорил еще долго. Описывал, как выбирал их — одиноких, молодых, тех, чье исчезновение не вызовет немедленного шума. Как заманивал их доверием или силой. Как наслаждался их борьбой, которая лишь подогревала его аппетит. Реджина не слышала подробностей. Ее сознание отключилось, защищаясь. Она стояла, обхватив себя руками, и все ее тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Она была пустой. В ней не было ни ярости, ни ненависти, ни даже страха. Была лишь густая, серая вата, в которой тонули все чувства, и оглушительный гул в ушах, заполонивший все, кроме ровного, спокойного голоса монстра, описывавшего, как он по кусочкам уничтожал ее мир. За стеклом Реджина медленно сползла по стене на холодный линолеум. Колени подогнулись, не в силах больше держать ее тело, превратившееся в сгусток боли. Она сидела, обхватив голову руками, но не могла заткнуть уши. Каждое слово Бута проходило сквозь плоть и кость, впитываясь в самую душу. В соседней комнате Дойл, бледный как полотно, делал заметки дрожащей рукой. Чужой детектив, по имени Картер, сидел неподвижно, его взгляд был прикован к Буту с холодной, хищной концентрацией. — Вы говорите о «коллекционировании», — Картер нарушил молчание, его голос был ровным и безразличным, как скальпель. — Но бабочек умерщвляют быстро. Вы растягивали процесс. Зачем? Август повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул живой, почти детский интерес. — А, наконец-то вопрос от ценителя! — он одобрительно кивнул. — Мгновенная смерть — это банально. Это конец. А я хотел продлить… кульминацию. Тот момент, когда страх перестает быть просто реакцией, а становится сущностью. Когда в глазах не просто паника, а полное, абсолютное принятие своей судьбы. Это… похоже на то, как распускается цветок. Ты наблюдаешь, как лепесток за лепестком, он раскрывает свою самую сокровенную красоту. Террор — это и есть та самая, последняя красота, которую они могут явить миру. Я был лишь… садовником. Реджина на полу зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. Она представляла Эмму. — И этот «процесс», — не отступал Картер, — он всегда был одинаковым? Веревки, крюки, клей? — О, нет! — Бут сделал жест рукой, и наручники звякнули. — Это было бы скучно. С каждой из них я… импровизировал. С Лорой, например, я использовал старые рыболовные крючки. С Джессикой… вы знаете, как красиво смотрится на свету тонкая стальная проволока, вплетенная в кожу? Это напоминает украшения. Я делал их прекрасными в их последние мгновения. Дойл откашлялся, его голос сорвался. — И мисс Свон? — Картер произнес имя Эммы, и Реджина вздрогнула всем телом, словно от удара током. — Она была… особенной? На лице Бута появилась странная, почти нежная улыбка. — Эмма… Да. Она была глотком свежего воздуха. Такая живая. Такая упрямая. С ней… был вызов. Она боролась. По-настоящему. Не так, как другие, которые просто бились в истерике. Она… — он сделал паузу, подбирая слова, — …пыталась перехитрить. Это было восхитительно. Как наблюдать за редким видом животного, который отчаянно пытается выжить. «Не боритесь с силой, Свон, направьте ее. Используйте. Я тяжелее вас. Сильнее. Ваша задача — не пересилить, а перехитрить. Перенаправить». Слова, которые Реджина когда-то натаскивала ей на сборах, отозвались в ее памяти оглушительным эхом. Эмма вспомнила. Она пыталась. Но он был сильнее. Монстр наслаждался ее попыткой, как гурман — изысканным блюдом. Допросная застыла в ледяном, отчужденном молчании, нарушаемом лишь мерным тиканьем часов и почти слышным биением сердец за столом, переполненных разными вариациями ужаса. Реджина, за стеклом, уже не плакала. Слезы высохли, оставив после себя соленую стянутость кожи и пустоту, куда более страшную, чем любая боль. Она была существом, трепещущим на холодном полу, наполненным до краёв ядом чужих слов. — Вас видели в эту ночь на мотоцикле, мистер Бут, — голос Картера, все такой же бесстрастный, нарушил тишину. Он не задавал вопрос, а констатировал факт, вбрасывая его в пространство, как камень в гладкую поверхность воды. — Зимой. В метель. Август слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к далекой мелодии, и легкая тень досады скользнула по его лицу. — Да, не самый практичный транспорт для сезона, согласен. — Зачем? — Дойл выдохнул слово, в котором уже не было силы на гнев, только усталое, животное недоумение. — Зачем вам понадобилось мотаться туда-сюда на мотоцикле в такую погоду, если вы… если вы занимались там своим «делом»? Бут вздохнул, и в его вздохе прозвучало снисходительное терпение взрослого, объясняющего ребенку очевидное. — Видите ли, сержант, тот вечер изначально не был запланирован как… творческий. Я направлялся на лесопилку просто проверить кое-какие старые инструменты. На машине дяди. Это была рутина. Но судьба, как известно, любит иронию. Он замолчал, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый по его рассказам, восторг открывателя. — И вот, подъезжая, я увидел её. На обочине, у поворота. Совершенно одну. Вся дрожащая… как птенчик, выпавший из гнезда. Такая жалкая. И такая… прекрасная в этой своей абсолютной беззащитности. Моя лебедушка, попавшая в бурю. За стеклом Реджина сжалась в комок. — Я понял, что это знак, — продолжал Бут, его голос стал тише, заговорщицким. — Что её нужно освободить. Не тогда, не когда-нибудь, а именно сейчас. Но для правильного освобождения, для достойного её… хрупкого величия, нужны были особые инструменты. Определённая атмосфера. Я не был к этому готов. Он развел руками, и наручники звякнули жалобно. — Поэтому я оставил её… в безопасности, разумеется… и поскакал домой на моём железном коне. Нужно было собрать кое-что специальное. Лампы определённого спектра, некоторые составы… Инструменты для более тонкой работы. Освобождение Эммы должно было быть не просто актом, а симфонией. Реджине стало физически плохо. Волна тошноты, горячей и кислой, подкатила к горлу. Она сглотнула судорожно, чувствуя, как мир вокруг поплыл, окрасившись в зеленоватые тона. Её мозг, против её воли, достраивал картину: дрожащая, избитая Эмма в темноте лесопилки, слышащая рокот возвращающегося мотоцикла. Надежда, что это помощь, и леденящий душу ужас, когда в дверь входил не спаситель, а «художник» с сумкой, полной кошмаров. — Я уже собирался возвращаться, — Бут продолжил, и на его лицо легла тень неподдельного раздражения, как у мастера, которого оторвали от важнейшего этапа работы. — Как вдруг раздался звонок с телефона Эммы. Я уже знал, что звонит ее напарница — суровый детектив Миллс. При Эмме телефона я не нашел и понял, что это проблема. При этих словах его взгляд впечатался в зеркальное стекло, будто он знал, кто за ним находится. В нём была не злоба, а что-то вроде холодного, профессионального любопытства. — Она спрашивала, со мной ли Эмма. Я, конечно, ответил, что сплю. Но после этого разговора… атмосфера изменилась. Появилась суета. Давление. Я понял, что время, отведённое на подготовку к симфонии, истекло. Пришлось импровизировать. Сокращать программу. Возвращаться на лесопилку уже не как творец, а как… ремесленник, которому нужно срочно закончить черновую работу. Он произнес это с таким сожалением, с такой обидой за испорченный замысел, что у Дойла задрожали губы. Картер же лишь холодно уточнил: — То есть, узнав, что поиски уже начались, вы решили ускорить процесс убийства мисс Свон? — Освобождения, — мягко поправил Бут. — И да. Пришлось. Это, знаете ли, испортило всю эстетику. Такое… прекрасное существо, а финал — вынужденно скомканный, под грубым давлением обстоятельств. Это настоящая трагедия. Не её смерть, а её недостойное исполнение. Вот тогда Реджину и вырвало. Резко, неудержимо, без всякого предупреждения. Она едва успела даже отвернуться. Горькая, желчная жидкость обожгла горло и выплеснулась на холодный линолеум. Тело сотрясали сухие, мучительные спазмы, даже когда внутри уже не осталось ничего, кроме леденящей пустоты и огненной кислоты стыда. Она рыдала, захлебываясь, уткнувшись лицом в собственную дрожь и вонь, сливаясь в одно целое с этим актом абсолютной, животной потери контроля. Это был не плач. Это было извержение всей накопленной боли, ужаса, вины и того последнего, сокрушительного удара — осознания, что ее Эмму этот монстр не просто убил, а сокрушался о неидеальных условиях умерщвления. Звуки из соседней комнаты, голоса, звяканье наручников — всё это растворилось в гуле её собственной катастрофы. Она была разбита. Не как детектив. Не как женщина. Как живое существо, которого лишили самого света, а потом ещё и растоптали сапогом ту самую тьму, что осталась после. И в этой тьме не оставалось ничего, кроме тихого, монотонного гула и соленого привкуса собственного поражения на губах. Он снова посмотрел прямо в затемненное стекло, за которым сидела Реджина. Казалось, он видит ее сквозь него. Видит ее боль, ее опустошение. И наслаждался этим. — Я считаю, на сегодня достаточно, — сказал Бут, и в его голосе прозвучала вежливая, но непререкаемая уверенность. — Думаю, вы захотите все это тщательно… задокументировать. Допрос был окончен. Охранники повели его обратно в камеру. А Реджина осталась сидеть на холодном полу в темноте, сжимая в руках призраки тех слов, что он сказал об Эмме. Дверь в комнату для наблюдения скрипнула, нарушая герметичную, отравленную тишину. В проеме возникла фигура — немолодая женщина в синем рабочем халате, с тележкой для уборки и пустой мусорной корзиной в руках. Ее движения были привычными, механическими, пока взгляд не упал на фигуру у стены и темную лужу на полу. Механика дала сбой. Женщина замерла, и ее лицо, испещренное сеткой морщин прожитых лет и, вероятно, увиденных трагедий, исказилось мгновенным, неподдельным состраданием. Не как сотрудник к сотруднику. Как человек к человеку, сломанному до основания. — Бог ты мой, милочка, — ее голос прозвучал тихо, хрипловато, как шелест сухих листьев, но в нем была такая мягкая, материнская нежность, какой Реджина не слышала, кажется, с самого детства. Женщина поставила корзину и осторожно, крадучись, сделала шаг внутрь. — Да что ж с тобой такое… Тебе врача вызвать? Сейчас, сейчас все уберу, не переживай ты. Горе-то какое, господи… Еще одна девушка… Последние слова растворились в гуле, нарастающем в ушах Реджины. Она не слышала продолжения — ни сочувственных вздохов, ни скрежета тряпки о линолеум, ни плеска воды. Она сидела, прижавшись затылком к холодной стене, и смотрела сквозь женщину, сквозь стены, сквозь само время. Она не ответила уборщице. Не кивнула, не пошевелилась. Она просто позволила тому гулу заполнить себя целиком, пока женщина, бормоча что-то успокаивающее под нос, быстро и ловко стирала следы её позора с пола, оставляя после себя лишь резкий, химический запах хлорки, который смешался с кислотным послевкусием во рту и стал новым, окончательным ароматом ее поражения. Она сидела на холодном полу, прислонившись к стене, и позволила волнам памяти смыть себя, унести в то время, когда мир еще имел цвета, запахи и смысл. Кабинет мистера Голда. Он дышал старыми деньгами, властью и легким налетом декаданса, был ее полной, раздражающей противоположностью. И в этой душной атмосфере она впервые увидела ее. Девушку у окна. Молодую, в новеньком пиджаке, с позой, выдававшей нервозность и наигранную уверенность. Свежесть, исходившая от нее, резала глаз, как вспышка солнечного света в подвале. «Эмма Свон — лучшая выпускница академии этого года. Она будет работать с вами». Холодная ярость, сгустившаяся тогда в комок в груди Реджины, сейчас казалась такой простой, почти невинной. Она боролась с Голдом, отказывалась, пыталась откреститься от этого «вундеркинда из песочницы». «Мне некогда разжевывать азы и вытирать сопли». Как же она ошибалась. Она и представить не могла, что эти «сопли» окажутся таким упрямым, живым, ярким пламенем, которое не просто войдет в ее жизнь, а спалит дотла все ее защитные бастионы. Раздражение, клокотавшее внутри из-за сорванного выходного. Эмма, бледная, свернувшаяся калачиком от боли. И ее собственные, автоматические действия: поездка в супермаркет, пакет с M&M's, брошенный на тумбочку. «Стратегический резерв». Сухая, отстраненная фраза, за которой скрывалось первое, еще неосознанное движение навстречу. И удивление в зеленых глазах Эммы, ее тихое «спасибо», от которого стало почти не по себе. В этом было начало той странной, непонятной связи, которая казалась тогда такой нелепой. Архив безумия, давящий на сознание. И внезапная, цепкая хватка Эммы на ее руке — не профессиональная, а животная, паническая. Пальцы, впившиеся в ее предплечье с силой утопающего. В тот миг Реджина не оттолкнула. Она почувствовала под ладонью дрожь, увидела настоящий, первобытный страх и… ответила. Легким, почти неощутимым давлением. Молчаливым: «Я здесь. Держись». А потом — ее имя, сорвавшееся с губ впервые: «Эмма. Дыши». Это было не просто имя. Это был якорь, брошенный в бушующее море чужого кошмара, чтобы удержать их обеих. Столкновение тел, смешанное дыхание, борьба, которая внезапно перестала быть просто упражнением. Грудь Эммы под ее ладонью, взгляд, полный чего-то темного и сложного, нависший над ней после падения. «Неплохо… Но технике нужна работа». За этими сухими словами бушевало нечто иное, что она тогда так яростно отрицала. Запах бульона, нарушивший ее стерильный мир. Эмма с трубочкой для питья. Ее собственная, унизительная слабость и тихое признание: «Я ненавижу быть слабой». И слова Эммы, простые и разбивающие все защиты: «Потому что вы моя напарница. И потому что я волновалась». Снег за окном, а в салоне — неловкая тишина, которую Эмма пыталась заполнить дурацкими шутками про избушки на курьих ножках. «Вы просто не даете волю воображению, — смеялась она. — Могли бы представить себя бесстрашной путешественницей!» А она, Реджина, с каменным лицом парировала о «месте совершения серии жестоких преступлений». Но почему-то тогда, против воли, она украдкой смотрела на Эмму, на ее профиль, освещенный зимним солнцем, и чувствовала, как что-то давно забытое и теплое шевелится у нее в груди. Солнце, слепившее глаза. И ее просьба, такая наивная и такая смелая: «Могу я обращаться к вам на «ты»?». И ее собственный, ледяной, как удар кинжала, ответ: «Нет. Не можете». Она видела, как погасли глаза Эммы, как рухнул тот хрупкий мост, что начал строиться между ними. Она защищалась. Как всегда. Слишком яростно. Слишком жестоко. Пачка M&M's в бардачке. Ее смущение, тщательно скрытое под шквалом сарказма: «Это всего лишь тактическая мера… чтобы дать моим ушам передышку». Слишком много слов. Слишком жаркая оборона для чего-то «тактического» и «неважного». Она стоит над спящей Эммой на диване и поправляет сбившееся одеяло. Ее пальцы, сами по себе, касаются одеяла на плече Эммы. Сердце стучит, эхом отдаваясь в висках. И этот контакт обжигает ее, заставляя отдернуть руку, как от пламени. Вечер перед кошмаром. Ее попытка объяснить, из страха, из трусости, почему «невовремя», почему «нельзя». «Я тебе в матери гожусь». Глупые, жалкие, трусливые слова. И ответ Эммы — крик боли, предательства, любви, вывернутой наизнанку: «Что мне с этой любовью делать? Куда ее деть?» «Я ненавижу тебя, Реджина Миллс!» И ее собственная глухота, ее неспособность сказать всего одно слово. «Останься». Ворох воспоминаний отступил, оставив после себя леденящую пустоту и одно-единственное, выжженное в сознании осознание. Все эти моменты — раздражение, смех, споры, прикосновения — все это была любовь. Медленная, неуклонная, побеждающая все ее защиты. И она, Реджина Миллс, осознала это слишком поздно. Она подняла голову, ее лицо было мокрым от слез, которых она даже не чувствовала. Дверь в комнату открылась с тихим щелчком, впуская узкую полосу света с коридора. В проеме стоял сержант Дойл. Его лицо, обычно выражавшее лишь усталую покорность судьбе, сейчас было странно искажено. В его глазах читалась нерешительность, смешанная с чем-то, что Реджина, в своем оцепенении, не могла определить. — Детектив Миллс, — его голос прозвучал приглушенно, почти бережно. Реджина не пошевелилась. Она сидела на полу, слившись с тенями, ее взгляд был пустым и устремленным в никуда. Что он мог сказать ей такого, что имело бы теперь значение? Что Бут дал еще более чудовищные показания? Что они нашли новую, жуткую деталь в его «коллекции»? Ее разум больше не мог вместить боли. — Реджина, — Дойл назвал ее по имени, теперь уже дважды за все время их знакомства. Он сделал шаг внутрь. — Вам нужно… вам нужно пройти со мной. Она медленно подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни вопроса, ни интереса. Лишь ледяная пустота. — Зачем? — ее голос был хриплым шепотом, ободранным до живой плоти. — Он сказал, где… где ее тело? Это слово — «тело» — повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Произнеся его, она окончательно уверилась в самом страшном. Дойл покачал головой. Он сглотнул, и его кадык нервно задергался. — Нет. Не это. Просто… пройдите со мной. Пожалуйста. В его «пожалуйста» была какая-то новая, несвойственная ему нота — не приказ, а настоятельная просьба. Почти мольба. Что-то дрогнуло в заледеневшей глыбе ее отчаяния. Какой-то древний, спящий инстинкт, тот самый, что вел ее по следу двадцать лет, слабо шевельнулся. Она с трудом поднялась с пола, ее ноги онемели и не слушались. Опираясь на стену, она выпрямилась. — Куда? — спросила она, и в ее голосе снова появилась привычная сталь, пусть и покрытая ржавчиной горя. — В больницу, — коротко бросил Дойл и, развернувшись, пошел по коридору, не проверяя, идет ли она за ним. Слово «больница» ударило в ее сознание, как электрический разряд. Оно не несло в себе надежды. Оно несло в себе констатацию. Место, куда доставляют жертв. Но если бы она была мертва, он сказал бы «морг». Не так ли? Ее ноги, еще секунду назад ватные, вдруг обрели страшную, лихорадочную твердость. Она почти бежала за Дойлом по бесконечным, ярко освещенным коридорам участка, не видя ничего вокруг. Мир сузился до спины сержанта и оглушительного стука собственного сердца. Они вышли на улицу. Слепящее зимнее солнце ударило в глаза, и она зажмурилась. Дойл подвел ее к служебной машине. — Дойл, что ты не говоришь? — ее голос сорвался, когда она упала на пассажирское сиденье. Он завел двигатель, его руки сжимали руль. — Нашли ее. Недалеко от лесопилки. Реджина застыла, превратившись в ледяную статую. — И? — это было все, что она смогла выжать из себя. — Она жива, Реджина. Слова прозвучали тихо, плоско, без всякой торжественности. Они просто висели в воздухе салона, такие невесомые и такие невероятные, что сознание отказывалось их принимать. Жива. Одно короткое слово, перевернувшее вселенную с ног на голову. Она не закричала. Не заплакала. Не расцвела от счастья. Она просто сидела, вцепившись в сиденье, и смотрела перед собой. Ее разум, привыкший к катастрофам, не мог обработать эту информацию. Это была ловушка. Мираж. Слишком жестокая шутка. — Как? — наконец прошептала она. — Он сказал… он описал… — Она боролась, — Дойл резко свернул на пустынную дорогу, ведущую к окраине. — Как он и говорил. Поэтому выиграла время. Бут бросил ее, уверенный в том, что холод сделает дело. Ему нужно было замести следы на лесопилке. Он предполагал, что вы не поверили по телефону. Все шло не по его плану, — он сглотнул. — Состояние… тяжелейшее. Но врачи говорят, есть шанс. Дорога в больницу тянулась сквозь зимний пейзаж, белый и безжалостный, как сама неопределенность, сковавшая ее сердце. Слова Дойла все еще вибрировали в заледеневшем воздухе салона, не как освобождение, а как новый, изощренный вид пытки. Жива. Но в каком состоянии? В каком фрагменте самой себя? Обрывки бутовских описаний смешивались с этим словом, создавая в воображении Реджины невыносимые, кошмарные коллажи. — В ходе допроса… — голос Дойла, ровный и усталый, нарушил гнетущее молчание. Он говорил, глядя на дорогу, как будто слова адресовались не ей, а самому себе, для протокола. — Эмма уже была в больнице. Он давал показания, подробные, спокойные, уверенный, что одна из его «бабочек» наконец-то закончила свой полет. Машина Реджины врезается в гравийную обочину у старой лесопилки с визгом тормозов, поднимая облако снежной крупы. Дверца распахивается еще до полной остановки. Ее мир сузился до одной точки на карте, до адреса, вырванного у Дойла по телефону хриплым, почти животным криком. Она выскакивает, забыв на сиденье даже перчатки, и ее рука уже тянется к кобуре, расстегивая ее одним резким, привычным движением. Холодный пластик рукояти пистолета впивается в ладонь, становясь продолжением ее ярости. Перед ней — хаос оцепления. Мигающие синие огни окрашивают унылые доски строений в сюрреалистичные тона. Фигуры в бронежилетах, крики, лай служебной собаки. И в центре этого хаоса она видит Дойла. Он оборачивается, и его лицо, обычно покорное, искажается при виде ее. Он видит не детектива Миллс. Он видит бурю на двух ногах. Стихию, которую нельзя контролировать протоколом. — Реджина! — его крик теряется в общем гуле, но она читает свое имя по губам. Он делает стремительный знак двум ближайшим офицерам, указывая на нее. Они отделяются от группы и движутся к ней, их позы не агрессивны, но решительны — позы людей, обученных сдерживать. — Детектив, ваш пистолет, — говорит один из них, поднимая руку, как будто успокаивая дикого зверя. — Где Эмма? — ее собственный голос звучит чужим, низким рычанием, перекрывая все остальные звуки. Она не слышит его. Она видит только темный провал двери в главном здании лесопилки. — Сейчас все под контролем. Пройдемте с нами, пожалуйста, — второй офицер пытается взять ее под локоть, его прикосновение легкое, но неумолимое. — Черта с два, — вырывается у нее, и она дергается, срывая его руку. Адреналин, чистый и ядовитый, жжет вены. Она делает рывок вперед, к зданию, к той двери, за которой должна быть правда, какой бы ужасной она ни была. И тогда все происходит быстро. Руки хватают ее с двух сторон, сильные, тренированные. Она извивается, как пойманная рыба, локтем бьет одного в бок, слышит его сдавленный выдох. На секунду хватка ослабевает. Но второй офицер уже здесь, его рука ловким, профессиональным движением выбивает пистолет из ее ослабевших пальцев. Оружие с глухим стуком падает в грязный снег. — Детектив Миллс, не делайте глупостей! — это уже крик Дойла, полный отчаяния и гнева. И в этот самый миг, когда она, обессилевшая от борьбы, все еще пытается вырваться, дверь лесопилки распахивается. Оттуда выводят Августа Бута. Его руки скручены за спиной наручниками. Его некогда безупречная рубашка мятая, в пятнах. Но это не самое главное. Его лицо. Оно изрезано глубокими, кровоточащими царапинами, идущими от виска через щеку к самому уголку рта. Свежая кровь, алая и живая, медленно стекает по его бледной коже, смешиваясь с грязью. На его руках, даже закованных в сталь, видны темные, запекшиеся подтеки. Его взгляд, скользнувший по окружающему хаосу, на секунду останавливается на ней. И в нем нет ни страха, ни злорадства. Есть лишь холодное, почти научное любопытство, как будто он наблюдает интересную реакцию подопытного образца. Ее реакцию. И Реджина, оцепеневшая на мгновение от этого зрелища — от знака отчаянной, яростной борьбы на его лице, — видит в этих царапинах одно: Эмма билась. До последнего. И этот немой свидетель ее сопротивления поджег в Реджине новую, слепую ярость. Она рванулась к нему, к этому ходячему кошмару, желая не арестовать, а растерзать, стереть с лица земли тот взгляд и те царапины, которые он заслужил. Но офицеры, предупрежденные ее первым порывом, уже были готовы. Они потащили ее назад, к служебной машине, сильнее, грубее. Она почти не сопротивлялась, ее взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Бута, к этому кровавому полотну на его лице — последнему, что она видела перед тем, как дверца машины захлопнулась, отрезав ее от мира. Резкий поворот машины Дойла вернул ее сознание в ледяную реальность момента. Ее дыхание участилось, как будто она все еще билась в тех руках. Она сжала кулаки, чувствуя под ногтями призрак чужой кожи и крови. — Почему… — ее голос дрогнул, но не от слабости, а от клокочущей, подавленной ярости, которая нашла новый фокус. — Почему мне об этом никто не сказал? Вы не пустили меня на место преступления. Почему вы вообще решили, что я не имею права… что я не смогу… — Я поступил правильно, детектив, — Дойл перебил ее, и в его голосе не было извинений. Была лишь тяжелая, непоколебимая убежденность человека, который видел, во что может превратиться профессионал, когда личное затмевает все. Он бросил быстрый взгляд на ее сжатые белые кулаки, на искаженное лицо. — Возьмите в бардачке салфетки. Поправьте… свой макияж. Макияж. Это слово, такое мелкое и нелепое в контексте всего, что произошло, заставило ее вздрогнуть. Машина подъехала к светофору, и Дойл, не глядя на нее, потянулся к заднему сиденью. Он достал оттуда пол-литровую бутылку простой воды и протянул ее ей через разделитель. Реджина молча приняла бутылку. Пластик был холодным. Она открутила крышку и сделала несколько долгих, жадных глотков, как будто вода могла смыть из горла вкус собственного бессилия и горечи. Потом, механически, потянулась к бардачку. Там, среди бумаг и другой дребедени, лежала пачка бумажных салфеток. Она достала несколько, развернула верхнее зеркало в козырьке. В отражении на нее смотрела незнакомка. Глаза, опухшие и покрасневшие от слез. Размазанная тушь оставила под ними грязные, траурные тени. Кожа была бледной, почти прозрачной, с резкими морщинками усталости и горя у губ, которые она всегда так тщательно подводила. Волосы свисали растрепанными прядями. Она выглядела разбитой, растерзанной, старше своих лет. «Мягко говоря, не очень», — с горькой иронией подумала бы она в любой другой ситуации. Но сейчас это заботило ее в последнюю очередь. Она смотрела в эти глаза в зеркале и видела за их опустошенностью то, что скрывалось за словами Дойла, за его решением отстранить ее. Она видела ту самую женщину, что рвалась на лесопилку с пистолетом в руке, готовая превратиться не в служителя закона, а в орудие мести. Женщину, которую нужно было удержать, потому что иначе она могла совершить непоправимое — либо для себя, либо для следствия, либо для того хрупкого шанса, который, возможно, еще теплился в теле Эммы. Они подъехали к местной больнице — невзрачному двухэтажному зданию. Дойл заглушил двигатель и повернулся к ней. Его лицо было серьезным. — Реджина, — он сказал мягко. — Вас к ней не пустят. Она в реанимации. Ее оперировали. Но… я договорился, что вы сможете посмотреть на нее. Только посмотреть. Через окно в палату. Реджина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она вышла из машины и, не чувствуя под собой ног, пошла за Дойлом через автоматические двери в стерильный, пахнущий антисептиками мир. Он провел ее по пустынным коридорам к неприметной двери. За ней была маленькая, темная комната с большим зеркальным стеклом, за которым виднелась палата. И тогда она увидела ее. Эмма лежала на высокой кровати, затерянная среди белых простыней и спутанных трубок, отходящих от мониторов. Ее лицо было бледным, как бумага, испещренным синяками и ссадинами. На лбу — повязка. Одна рука, вся в бинтах и фиксаторах, лежала на одеяле. Рот был прикрыт кислородной маской, из-под которой выходила трубка. Монитор рядом мерно пищал, вычерчивая на экране линию ее сердца. Слабую, но упрямую. Она была так мала. Так хрупка. И так невероятно, невозможна жива. Реджина прислонилась лбом к прохладному стеклу, и наконец слезы, настоящие, горячие и беззвучные, потекли по ее лицу. Это не были слезы облегчения. Это были слезы от осознания всей глубины случившегося ужаса. Он сделал с ней все, что описывал. Он пытал ее, калечил. И она выжила. Ее Эмма выжила. Она стояла так, не в силах оторвать взгляд, и шептала за стеклом обещание и клятву, обращенную к спящей девушке: — Живи… Просто живи. Я здесь. Я никуда не уйду. Время в маленькой комнатке за стеклом потеряло всякий смысл. Оно измерялось теперь лишь ритмичным пиканьем кардиомонитора и подрагиванием век Эммы в беспокойном, медикаментозном сне. Реджина не отходила от окна, превратившись в стражу у хрупкой грани, отделявшей жизнь от небытия. Ее ладони, прижатые к холодному стеклу, казалось, пытались передать сквозь него свое тепло, свою волю, свою неугасающую решимость. Врач, молодой и смертельно уставший, нашел ее там. Он говорил тихо, подбирая слова, лишенные профессионального холодка. — У нее множественные колото-резаные раны, неглубокие, но… системные, — он сделал паузу, глядя на неподвижное лицо Реджины. — Общая контузия. Сделана превентивная фасциотомия. Но физически… физически она сильна. Молодой организм. Боролась, да? — в его голосе прозвучало нечто, похожее на уважение. Реджина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Боролась. Слово, которое Бут произносил со сладострастием, в устах врача звучало как высшая похвала. — А… психика? — с трудом выдавила она. Врач вздохнул. — Пока рано говорить. Она приходит в сознание урывками, но мы держим ее в седации. Чтобы дать телу восстановиться. Когда она проснется по-настоящему… ей понадобится помощь. Очень много помощи. Он ушел, оставив ее наедине с гудящей тишиной и призраком будущей битвы — битвы за рассудок Эммы, за ее право снова чувствовать себя в безопасности. Сержант Дойл принес ей кофе — безвкусный, обжигающий, но она пила его маленькими глотками, чувствуя, как жидкость возвращает ее к реальности. Он же сообщил, что Бут продолжает давать показания с тем же леденящим спокойствием. Наступил вечер. Свет в палате Эммы приглушили, оставив лишь тусклый ночник. Реджина все так же стояла на своем посту, когда заметила движение. Пальцы Эммы, лежащие на одеяле, дрогнули. Почти неуловимо. Затем ее веки затрепетали. Реджина замерла, затаив дыхание. Эмма медленно, мучительно медленно, открыла глаза. Они были мутными, невидящими, полными боли и наркозного тумана. Она смотрела в потолок, и ее дыхание под маской участилось. Монитор запищал тревожнее. И тогда ее взгляд, блуждающий и потерянный, медленно пополз по стене. Реджина не шевелилась, не дышала, боясь спугнуть этот хрупкий миг. И Эмма, ее губы под маской едва слышно дрогнули. Но Реджина прочла это по едва заметному движению губ, по тени в ее глазах. Это было одно-единственное, беззвучное слово. «Джи...на» Слезы снова хлынули из глаз Реджины, но на этот раз это были слезы не боли, а безмерного, оглушительного облегчения. Эмма думала о ней. Сквозь боль, сквозь наркоз, сквозь весь пережитый ужас — она думала о Реджине. Она прижала ладонь к стеклу, словно пытаясь коснуться ее щеки. — Я здесь, — прошептала она так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. — Я с тобой. Все хорошо. Спи. Глаза Эммы снова закрылись, веки сомкнулись под тяжестью лекарств и истощения. Но прежде чем погрузиться обратно в забытье, уголок ее рта дрогнул в чем-то, что отдаленно напоминало попытку улыбки. Рука на одеяле снова шевельнулась, и палец слабо пошевелился, будто пытаясь ответить на ее прикосновение сквозь стекло. Реджина понимала, долгая дорога к исцелению только начиналась. Впереди были месяцы физической терапии и годы борьбы с демонами, которых поселил в ее душу Август Бут. Но самое страшное было позади. Эмма нашла в себе силы позвать ее. И она, Реджина Миллс, женщина, которая всю жизнь строила стены, наконец-то научилась быть якорем. Сознание возвращалось к Эмме не внезапным прорывом, а медленным, изнурительным приливом. Сначала это были лишь обрывки — холод металла на запястьях, запах старого дерева и пыли, искаженное лицо Августа, плывущее в полумраке, и всепроникающая, нечеловеческая боль, которая разрывала ее на части. Она боролась с этими видениями, отталкивая их в небытие, инстинктивно следуя за единственным якорем, который ей удавалось ухватить в этом хаосе — низком, ровном голосе, который звучал где-то на границе сна и яви. «Я здесь. Все хорошо. Дыши, Эмма. Просто дыши». Этот голос был ее спасательным кругом. Она цеплялась за него, как утопающий, позволяя ему вести себя сквозь кошмар обратно к свету. И вот однажды, после бесчисленных циклов боли и забытья, она открыла глаза. По-настоящему. Не в ослепительной белизне реанимации, а в мягком, рассеянном свете обычной палаты. Потолок был белым, но не стерильным, а с приглушенным желтоватым оттенком от торшера в углу. Воздух пах не только антисептиком, но и едва уловимыми нотами жасмина и бузины. Она медленно, опасливо, перевела взгляд. Окно. За ним — серое зимнее небо и верхушки голых деревьев. Простые, земные вещи, которые казались сейчас величайшим чудом. Затем ее взгляд упал на стул, стоявший у самой кровати. И там сидела Реджина. Она спала, сидя, ее голова была неловко запрокинута. Темные волосы, обычно уложенные в безупречную гладь, были растрепаны и тусклы. На лице застыла маска такой глубокой, беспросветной усталости, что Эмме стало больно смотреть. Одной рукой Реджина сжимала поручень кровати, как будто даже во сне боясь, что ее оторвут от этого места. На коленях у нее лежал раскрытый служебный планшет, но пальцы второй руки были расслаблены. Эмма наблюдала за ней, и понемногу к ней возвращалось осознание. Она была в больнице. Она была жива. А Реджина… Реджина была здесь. Рядом. Все это время. Она попыталась пошевелить рукой и ощутила тупую, глубокую боль, отдающую во все тело. Тихий стон вырвался из ее горла. Реджина вздрогнула и мгновенно открыла глаза. Ее взгляд, мутный от сна, упал на Эмму, и в них произошла мгновенная, оглушительная трансформация. Усталость, страх, отчаяние — все это разом сменилось таким ярким, таким беззащитным облегчением, что у Эммы перехватило дыхание. — Эмма? — ее голос был хриплым от неиспользования, но в нем дрожала неподдельная, живая нежность. Эмма попыталась улыбнуться, но получилось лишь слабое движение губ. Она кивнула, всего один раз, чувствуя, как по ее щекам медленно скатываются слезы. Не от боли. От того, что она видела в глазах Реджины. Реджина медленно, словно боясь спугнуть хрупкое видение, поднялась со стула. Она наклонилась над кроватью, ее темные волосы опали на простыню, создавая интимный, маленький шатер, в котором были только они вдвоем. Ее глаза блестели от непролитых слез. — Боже, Эмма… — прошептала она, и это прозвучало как самое главное признание в ее жизни. И тогда Реджина наклонилась еще ниже. Ее губы, теплые и мягкие, с бесконечной, трепетной осторожностью прикоснулись к тыльной стороне ладони Эммы, лежащей на одеяле. Эмма почувствовала влагу от ее слез на своей коже. Она закрыла глаза, впитывая это прикосновение, этот немой язык, на котором Реджина говорила с ней сейчас. Все обиды, все высказанные слова, весь ужас последних дней — все это растаяло в тепле этого единственного прикосновения. Реджина выпрямилась, смахивая с ресниц предательскую влагу тыльной стороной ладони. Ее лицо снова стало серьезным, но теперь в его строгости читалась не сталь, а непоколебимая решимость. — Никто больше не причинит тебе вреда, — тихо сказала она, и в ее голосе не было места сомнениям. — Никогда. Эмма снова кивнула, слабо сжимая пальцы, все еще чувствуя на коже жгучее прикосновение ее губ. Она не могла говорить. Не сейчас. Но ей и не нужно было. Все, что было важно, уже было сказано. В тишине. В слезах. В том единственном, исцеляющем поцелуе на ее израненной руке. Она была жива. И она не была одна. Все остальное можно было пережить. Медленно. Шаг за шагом. Вместе. Спустя несколько дней, смутных и расплывчатых, как акварель, смытая дождем, к Эмме начало возвращаться не только сознание, но и слабый, призрачный контроль над собственным телом. Врачи, с осторожным оптимизмом в голосах, разрешили ей понемногу вставать — сначала с помощью, потом, опираясь на ходунки, совершать короткие, мучительно медленные прогулки по палате, а затем и по коридору. Каждый шаг отдавался глухим эхом в израненных мышцах, каждый поворот головы напоминал о поврежденных связках, но это было движение. Возвращение. Победа плоти, медленно, но неотвратимо отвоевывающей свое право на существование. В один из таких дней, когда короткая прогулка уже была позади, а усталость, тяжелая и сладкая, снова приковала ее к больничной койке, Эмма лежала с закрытыми глазами, слушая равномерное гудение систем и далекие шаги за дверью. И вдруг, без предупреждения, стена, отделявшая настоящее от того кошмарного лимба, дала трещину. Мороз. Он впивался в обнаженную кожу лица тысячью ледяных игл. Она бежала, подбородок прижат к груди, пальцы в тонких перчатках зарывались в карманы пальто, которое казалось бумажным. Снег хрустел под подошвами, и этот хруст был единственным звуком во вселенной, кроме бешеного стука ее сердца и прерывистых, надсадных всхлипов, вырывавшихся из горла помимо ее воли. Слезы, горячие и соленые, тут же леденели на щеках, оставляя жгучие полосы. Она плакала навзрыд, с той детской, безутешной яростью, когда весь мир кажется несправедливым и жестоким, а боль от слов любимого человека — физической, разрывающей грудную клетку изнутри. Каждое слово Реджины отдавалось в ней новой судорогой, новым витком отчаяния. Она остановилась, задыхаясь, и подняла голову. Перед ней расстилалось огромное белое поле, окаймленное вдали темной, угрожающей стеной леса. Фонарь где-то позади давно остался в стороне, и свет луны, отражаясь от снега, заливал все вокруг призрачным, нереальным сиянием. Осознание пришло внезапно и отрезвляюще, как удар. Куда ты бежишь, дура? Мысль пронзила панику своей простой и жестокой логикой. Она снова убежала, как напуганный ребенок, когда нужно было остаться. Нужно было развернуться, вернуться в тот дом, где осталась Реджина. Схватить ее за плечи, стряхнуть с нее эту маску детектива Миллс и закричать, зашептать, заставить услышать: «Мы можем все решить! Нас никто не лишит этого! Ни твой возраст, ни мой, ни вся полиция штата! Я не могу тебя потерять, понимаешь? Потому что я в тебя влюбилась. По-настоящему. Безнадежно». Страх перед потерей внезапно оказался сильнее боли от отвержения. Сильнее гордости. Он был таким огромным и черным, что перекрыл все остальное. Она сглотнула комок в горле, вытерла лицо рукавом и повернулась, собираясь, наконец, поступить как взрослая. Как та, кто борется за то, что важно. И тут мир заполнил новый звук — низкий, нарастающий, зловещий гул большого двигателя. Свет фар, ослепительных и огромных, выхватил из темноты ее одинокую, замерзшую фигурку, отбросил на снег длинную, искаженную тень. Эмма замерла, инстинктивно прикрыв глаза от света. Грузовик с шипением остановился в нескольких метрах от нее. Тишина, внезапно наступившая после рева мотора, была оглушительной. Скрипнула дверца. И шаги — тяжелые, размеренные — приблизились по хрустящему снегу. Сердце Эммы бешено заколотилось, но уже не от горя. От древнего, животного предчувствия. Она медленно, с трудом повернулась на звук и увидела Августа. Его лицо в свете фар было освещено с одной стороны, с другой — погружено в глубокую тень. — Эмма? Боже, что ты здесь делаешь в такую погоду? — его голос прозвучал неестественно четко в ее памяти. Вспышка оборвалась так же резко, как началась, оставив после себя лишь учащенное сердцебиение и холодный пот на лбу. Эмма резко открыла глаза, впиваясь взглядом в белый потолок, стараясь вернуться в безопасную реальность палаты. Дыхание сбилось. И в этот момент дверь приоткрылась. В палату вошла Реджина. Она выглядела сосредоточенной, в руке у нее был телефон — видимо, только что закончился разговор с Голдом. На лице Реджины читалась привычная деловая хмурость, но в глазах, когда они встретились с взглядом Эммы, мгновенно растаял лед, сменившись теплой, внимательной тревогой. — Тебе плохо? — мгновенно спросила она, делая шаг к кровати. Эмма лишь слабо покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Она просто смотрела на нее, впитывая каждый штрих ее лица, каждый жест, как доказательство того, что худшее — действительно позади. Вслед за Реджиной в палату зашла женщина в больничной униформе — веселая санитарка с тележкой. — О, наша красавица проснулась! — звонко объявила она, не обращая внимания на напряженную атмосферу. — Пора подкрепляться. Сегодня у нас куриный бульон, пюрешка и паровая котлетка. Диетическая, но вкусная, обещаю! Она лихо поставила на прикроватный столик поднос, полный еды, запах которой, простой и домашний, смешался с больничными ароматами. Контраст между только что пережитым леденящим ужасом воспоминаний и этой будничной, заботливой суетой был настолько резок, что у Эммы снова выступили слезы на глазах. Реджина, казалось, поняла, в чем дело, и села на край кровати. Она не стала расспрашивать, а взяла руку Эммы в свою — осторожно, но твердо — и просто сидела рядом, пока санитарка, напевая что-то себе под нос, расставляла приборы. Её молчаливое присутствие было щитом против призраков прошлого и мостом в хрупкое, но такое необходимое настоящее, где есть теплый бульон, безопасная палата и рука той, ради кого стоило выжить. Больничная душевая была царством стерильного кафеля, пара и тихого, гипнотического шума воды, падающей в пластиковый поддон. Воздух здесь был плотным, наполненным влажным теплом и запахом дешевого геля с нотками ромашки. Реджина, превратившаяся за эти дни в опытную сиделку, методично готовила пространство: закрепила противоскользящий коврик, проверила устойчивость пластикового стула под струями, положила на перила сложенное мягкое полотенце. Каждое ее движение было лишено привычной резкой эффективности; теперь в них читалась сосредоточенная нежность. Эмма стояла, опираясь на трость, и смотрела на эти приготовления сквозь легкую дымку усталости. Ее тело, все еще чуждое и непослушное, с трудом удерживало равновесие. Когда Реджина, закончив, обернулась и протянула руку, Эмма взялась за нее — не как за опору, а как за единственную нить, связывающую ее с реальностью, где можно доверять. — Медленно, — тихо сказала Реджина, ее голос был приглушен шумом воды и кафелем. — Не торопись. Я здесь. Они двигались как единый неуклюжий организм. Шаг. Пауза. Еще шаг. Скрип пластика под ногами. Наконец, Эмма опустилась на стул, ее спина уперлась в холодную стенку. Реджина, опустившись на корточки перед ней, осторожно помогла снять больничный халат, ее пальцы избегали прямого контакта со свежими, еще розовыми шрамами, опоясывавшими тело Эммы. И тогда на Эмму хлынула вода. Не резко, а теплой, обволакивающей лавиной. Она закрыла глаза, и пар, запах геля, ощущение скользкого кафеля под ногами — все это смешалось, растворило границы настоящего. Душ перестал быть душем. Он стал машиной времени. Она сидела на холодном кожаном пассажирском сиденье огромной темной фуры. Двигатель глухо урчал где-то внизу, обогреватель выдувал струю воздуха, пахнущего табаком и маслом. Она дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью, которая шла из самой глубины, от холодной ночи и от внутреннего разлома. Слезы уже не текли, они застыли где-то внутри, оставив после себя лишь пустоту и тяжесть под веками. — Эмма, ты вся ледяная, — голос Августа прозвучал справа, мягко, с искренним, тогда казалось, участием. Он протянул ей термос. — Выпей. Глинтвейн, собственного приготовления. Согреешься. Дай угадаю — поссорились с твоей грозной начальницей? Эмма машинально взяла термос, но не отпила. Она уткнулась лбом в холодное стекло, глядя на мелькающие за окном темные поля. — Личные проблемы, — буркнула она, и ее голос прозвучал хрипло, чужим. — Не стоит говорить. — Ах, эти «личные проблемы», — вздохнул Август, и в его тоне не было навязчивости, лишь товарищеская солидарность. — Они всегда кажутся концом света, особенно под таким звездным небом. Знаешь, я всегда думал, что боль — это просто краска на палитре жизни. Без нее не было бы таких глубоких теней, и свет не казался бы таким ярким. Ты слишком живая, чтобы надолго погрузиться в эту тень. Его слова текли плавно, убаюкивающе. Эмма промолчала. В его философии было что-то сладкое и ядовитое одновременно, но её разум был слишком измотан, чтобы это анализировать. Машина свернула, и привычный пейзаж сменился. Эмма нахмурилась, приподняв голову. — Мы куда? Это не та дорога. Август небрежно махнул рукой, его профиль в свете приборной панели был спокоен. — Пустяки. Меня дядя послал на лесопилку, старую нашу. Нужно кое-что забрать, документы какие-то завалялись. Дело пяти минут. Потом сразу — прямиком к вашему порогу. Обещаю, — он обернулся к ней, и его улыбка в полумраке казалась доброй. — А ты пока согревайся. Ты вся трясешься, как осиновый лист. Жаль смотреть. Успокоенная его тоном, его обыденностью, Эмма откинулась на спинку сиденья. Внутри все еще ныла рана от ссоры с Реджиной, и эта поездка казалась странной передышкой. Побег от самой себя. Она сделала глоток из термоса. Напиток был сладким, пряным и обжигающе горячим. — Мы завтра уезжаем, — вдруг сказала она в тишину, глядя в темноту за окном. Слова прозвучали как констатация, как приговор самой себе. В салоне наступила минута густой, давящей тишины. Даже урчание двигателя казалось приглушенным. — Почему? — наконец спросил Август, и в его голосе впервые появилась легкая, едва уловимая трещинка. Обычного любопытства? Или чего-то еще? — Вас отзывают? Но… маньяк же не пойман. Разве можно бросать дело на полпути? Эмма горько усмехнулась про себя. Профессиональная гордость, глупая и неуместная, шевельнулась в ней даже сейчас. — Маньяк пойман, — сказала она, и ее голос неожиданно обрел тень былой твердости. — Можешь поздравить. Еще одно дело в копилку. Она не видела, как его пальцы резко, до белизны, сжали руль. Не видела, как его легкая, дружеская улыбка замерла, а затем медленно, как лед, сползла с его лица, уступив место совершенно иному выражению. Она только почувствовала, как воздух в кабине стал тяжелее, гуще. Но списала это на свою усталость и непогоду за окном. — Не горячо? — голос Реджины прозвучал близко, прямо над ухом, заставив Эмму вздрогнуть и открыть глаза. Пар, реальность, желтый свет лампы в душевой. Рука Реджины, намыленная гелем, осторожно касалась ее плеча. — Сделать холоднее? Эмма моргнула, пытаясь стряхнуть с себя липкие остатки кошмара. — Нет. Все нормально, — ответила она, и ее собственный голос прозвучал отстраненно, плоским эхом, как будто доносясь из другого конца туннеля. Она почувствовала, как рука Реджины на ее коже замерла. Затаилась. Реджина ничего не сказала, но Эмма знала — этот тон, эта отрешенность ее не обманули. Между ними, в густом пару, повисло все невысказанное за эти две недели. Весь ужас, вся вина, все вопросы, на которые не находилось ответов. «Простишь ли ты меня?» — этот немой вопрос исходил от каждого осторожного движения Реджины, от каждого ее вздоха. «Смогу ли я когда-нибудь снова доверять?» — отвечала ей собственная, не заживающая внутренняя рана. И пока Реджина, сжав губы, продолжила мыть ее спину, движения стали еще более точными, почти клиническими, Эмму снова накрыло. Скрипучее дерево под ногами. Запах плесени, пыли и чего-то сладковатого, химического. Август, снова улыбающийся, гостеприимный хозяин, вел ее по темным комнатам, свет выхватывал из мрака причудливые тени от старого оборудования. — Холодно тут, чертовски. Горячий напиток сейчас согреет. А знаешь, у меня тут целый архив в подвале. Старые дневники, наброски. Местные легенды, которые я собирал. Хочешь взглянуть? Там есть рисунки… удивительные вещи. Его голос был заговорщицким, полным обещания тайны. И ей, запутавшейся, израненной душевно, так хотелось отвлечься. Уйти в чужие истории, в чужие кошмары, чтобы забыть свои. Она кивнула. Он открыл тяжелую, скрипучую дверь в полу. Из темноты пахло сыростью, землей и… чем-то металлическим. Он спустился первым, обернулся, протягивая руку, чтобы помочь ей. — Осторожно на ступеньках. Они крутые. И вот она стоит внизу, в сыром полумраке подвала, а затем проходит дальше, вглубь помещения. Фонарик Августа выхватывает груду старых ящиков, свисающие с балок крюки непонятного назначения. Он что-то оживленно рассказывает, но его слова доносятся, как сквозь вату. А потом он оборачивается к ней. И свет фонаря падает на его лицо снизу, искажая черты. Улыбка слетает с его губ, как маска. В его глазах не остается ни дружелюбия, ни любопытства. Там — пустота. Холодная, бездонная, мертвая пустота, в которой отражается ее собственное, внезапно понявшее все лицо. Щелчок. Громкий, металлический. Она вздрагивает и машинально пятится назад. Дверь в подвал закрыта. И по ее спине, от копчика до самых волос, пробегает ледяной, первобытный холодок чистого, неразбавленного ужаса. Это не страх. Это знание. Окончательное и бесповоротное. Она не сбежала от проблем. Она загнала себя в самую их сердцевину. И выхода нет. Резкий вдох. Эмма дернулась всем телом, чуть не поскользнувшись на мокром сиденье. Пар. Вода. Рука Реджины, крепко обхватившая ее за предплечье, чтобы удержать. — Эмма! — в голосе Реджины прозвучала паника, голая и настоящая. — Эмма, что с тобой? Эмма смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескались отражения кошмара. Дыхание ее было частым, поверхностным. Она не могла говорить. Она могла только смотреть на лицо Реджины — живое, реальное, искаженное сейчас страхом за нее — и чувствовать, как два мира, прошлый ужас и настоящее спасение, сталкиваются в ней с такой силой, что вот-вот разорвут ее надвое. Тишина в душевой, нарушаемая лишь монотонным стуком капель о пластик и гулким биением сердец, стала вдруг осязаемой, почти физической субстанцией. Реджина, замершая с полотенцем в руках, чувствовала, как эта тишина давит на барабанные перепонки, как она впитывает в себя последние остатки пара, обнажая хрупкую наготу не только тел, но и душ, стоящих на краю пропасти невысказанного. Ее пальцы, сжимавшие мягкую ткань, побелели в суставах. Движения, до этого момента выверенные и осторожные, застопорились. Она смотрела на влажную спину Эммы, на изгибы позвонков, выступавших под тонкой, еще не до конца зажившей кожей, на капли воды, застывшие в ложбинке у основания шеи. И в этот миг все барьеры, вся выстроенная за десятилетия крепость из профессионального долга, страха и гордыни, рухнула с глухим, внутренним грохотом. — Эмма, — ее голос прозвучал в затхлом воздухе хрипло, сорвавшись с самых глубин, где прятались непроизнесенные заклинания. — Я люблю тебя. Слова повисли в пространстве, простые и оглушительные, как выстрел в тишине. Они не были красиво обернуты, не несли в себе оговорок или условий. Это была голая, сырая правда, вырвавшаяся наружу помимо воли, как последнее признание на краю гибели. Эмма застыла. Сначала лишь ее голова медленно, с трудом, как будто преодолевая невидимое сопротивление, повернулась через плечо. Потом, опираясь на трость, она начала разворачиваться всем телом — медленно, неуверенно, подобно дереву, склоняющемуся под порывом урагана. В ее глазах, широко раскрытых, смешались шок, недоверие и что-то еще, трепетное и хрупкое, что Реджина боялась назвать надеждой. — Что… что ты сказала? — прошептала Эмма, и ее голос был тихим, надтреснутым, будто она боялась, что громкий звук разобьет эту хрустальную, невозможную иллюзию. Реджина увидела этот испуг, эту неуверенность, и внутри у нее все оборвалось. Волна паники, горячей и липкой, накатила на нее. Она заговорила быстро, сбивчиво, пытаясь заполнить пустоту, объяснить, оправдать, пока еще есть время, пока Эмма не отшатнулась. — Я понимаю, — начала она, слова вырывались наружу, как из прорванной плотины. — Я понимаю, что мои слова теперь ничего не значат. Что после всего… ты, наверное, больше никогда не захочешь… Но мне было важно. Важно, чтобы ты знала. Чтобы ты не думала, что все это… что между нами… было просто игрой. Или что я пользовалась тобой. Потому что это неправда. Она сделала паузу, глотая воздух, который казался обжигающим. — Каждый день. Каждый день с тех пор, как ты появилась, меня сводили с ума мысли. О том, как ты смеешься. Как ты смотришь на мир этими своими ясными, наглыми глазами. О том, что мне… что мне не было так хорошо… так по-настоящему, так просто… очень, очень давно. Возможно, никогда. Слезы, которых она не чувствовала, пока они текли, застилали ей глаза, делая расплывчатым образ Эммы. — И при этом… — ее голос дрогнул, стал тише, исповедальным, полным самоотвращения, — …я ненавидела себя за это. За каждую мысль о тебе. За каждое прикосновение, которое хотелось продлить. Потому что ты… ты молодая девушка. У тебя вся жизнь впереди. Солнце, карьера, другие люди… А я… я со своими стенами, со своим прошлым, со своими страхами… Я знала. Знала, что рано или поздно сделаю тебе больно. Что мои демоны ранят и тебя. Что я не могу дать тебе того легкого, светлого будущего, которого ты заслуживаешь. И я все равно не могла остановиться. Она замолчала, опустив голову, не в силах больше смотреть на лицо Эммы, боясь увидеть в нем отторжение, жалость или, что хуже всего, холодное понимание. Тишина снова натянулась, как струна. И затем, сквозь гул в собственных ушах, Реджина услышала тихий, но настойчивый голос: — Реджина… Ты… ты можешь повторить свое первое предложение? Реджина медленно подняла взгляд. Эмма стояла прямо, ее пальцы судорожно сжимали рукоять трости, но ее глаза… В ее глазах не было ни жалости, ни страха. Было что-то вроде осторожного, затаенного чуда. Реджина сглотнула ком в горле. Она собрала все остатки мужества, все, что еще не было выжжено стыдом и отчаянием, и произнесла снова, уже глядя ей прямо в глаза, вкладывая в каждое слово всю оставшуюся в ней правду: — Я люблю тебя, Эмма. И тогда Эмма выдохнула. Не просто выдохнула воздух — из нее, казалось, вырвалось все напряжение, весь леденящий ужас, вся накопленная боль. Громкий, сдавленный выдох облегчения, в котором было больше смысла, чем в тысяче слов. Она не сказала ничего. Вместо этого она сделала маленький, неуверенный шаг вперед, отпустив на мгновение опору. И, наконец, медленно, благоговейно, наклонилась. Ее лоб, все еще прохладный от воды, коснулся лба Реджины. Это было причастие. Соединение. Соприкосновение двух вселенных, которые, казалось, были обречены на вечное расхождение. Затем Эмма опустила голову, уткнувшись лицом в шею Реджины, в то место, где под кожей пульсировала живая, трепетная артерия. Ее дыхание было теплым и неровным на влажной коже. Реджина не выдержала. Слезы, которые она пыталась сдержать, хлынули потоком. Они текли по ее щекам, смешиваясь с каплями на волосах Эммы. Она не всхлипывала, не рыдала — она просто стояла и плакала, беззвучно, отдаваясь этому очищающему потоку, впервые за всю свою жизнь позволив кому-то увидеть ее вот такой — абсолютно сломленной и абсолютно честной. И тогда, прямо у нее на шее, сквозь ткань одежды и звук собственных слез, она услышала тихий, сдавленный шепот Эммы. Слова, которые были одновременно и просьбой, и мольбой, и обещанием: — Реджина… Я тоже тебя люблю. Просто… не оставляй меня, ладно? Никогда. Реджина обхватила ее свободной рукой, осторожно, но крепко, прижимая к себе, чувствуя, как хрупкое, израненное тело Эммы полностью доверяется ее объятию. Она прижала губы к ее мокрым волосам. — Никогда, — прошептала она в ответ, и это было не просто слово. Это была клятва, высеченная на самой ткани ее души. — Я обещаю. Никогда. Три недели в стерильном, ритмичном мире больницы сформировали свою собственную, причудливую реальность. Время здесь измерялось не днями, а сеансами: болезненным, но необходимым ЛФК, где под бдительным взором физиотерапевта Эмма заново училась владеть своим телом, заставляя ослабевшие мышцы сжиматься, а поврежденные суставы — поворачиваться; визитами психиатра, чьи попытки выписать рецепт на «корректирующую» химию встречали яростное, почти животное сопротивление («Они превращают меня в овоща, Реджина! Я и так еле чувствую, а они хотят добить!» — и Реджина, сжимая ее руку, тихо, но непреклонно отвечала: «Это нужно, чтобы дать мозгу отдохнуть, чтобы кошмары отступили. Ненадолго. Поверь мне»); и, наконец, осторожными, полными недоверия, а затем все более доверительными беседами с медицинским психологом, женщиной с тихим голосом и глазами, которые не осуждали, а просто отражали. Эти три недели были чистилищем — болезненным переходом из царства чистого ужаса в шаткий, но обитаемый мир. И вот, наконец, врачи, сверив показания, подписали заветную бумагу. Палата, пахнущая антисептиком и надеждой, больше не была тюрьмой. Она стала просто комнатой, где они ждали последних формальностей. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, играл на пустой койке и на фигуре Эммы, сидевшей в кресле у окна. На коленях у нее лежала знакомая, пестрая пачка M&M's — маленький островок нормальности в море больничного хаоса, который Реджина, словно волхв, приносила ей регулярно, как талисман и как обещание: «Смотри, мир все еще на месте. В нем все еще есть сладости». Эмма методично, почти медитативно, перебирала разноцветные драже, время от времени отправляя одно-другое в рот. Потом ее пальцы нашли в глубине пакета плоскую плитку шоколада с морской солью — более изысканное угощение, которое Реджина подбрасывала «для разнообразия». — Не слипнется ли у тебя там все в один сладкий ком? — заметила Реджина, наблюдая за процессом с тем выражением, что балансировало между заботой и легкой усмешкой. Она сидела напротив, ее поза была более собранной, чем в первые дни, но в глазах все еще жила тень постоянной настороженности. Эмма посмотрела на нее, и в ее глазах, все еще временами слишком пустых, мелькнула искорка былого озорства. — Хочешь шоколадку? — спросила она, слегка покачивая плиткой в воздухе. Реджина, поймав этот взгляд, почувствовала, как что-то теплое и легкое, почти забытое, шевельнулось у нее внутри. Она кивнула. — Тогда… — Эмма сделала паузу для драматизма, ее губы растянулись в слабой, но настоящей улыбке, — …придется ее отобрать. И прежде чем Реджина успела что-то понять, Эмма отломила небольшой кусочек шоколадки и, не опуская руку, аккуратно зажала его между передними зубами. Она смотрела на Реджину вызовом, смешанным с мольбой, — немым приглашением в игру, в тот легкий, беспечный флирт, что казался теперь воспоминанием из другой жизни. Реджина замерла на мгновение, изучая ее лицо — эти все еще слишком резкие скулы, тени под глазами, но и этот упрямый огонек в глубине взгляда. Затем она медленно поднялась со стула. Ее движения были плавными, несуетливыми. Она подошла, наклонилась, и ее губы, мягкие и уверенные, осторожно сомкнулись на выступающем крае шоколадки. Легкий хруст. Сладко-соленый вкус расплылся по языку. Она отстранилась, разжевывая лакомство, и их взгляды встретились. В воздухе повисло напряжение, сладкое, густое, как ванильный сироп. — Теперь поцелуй меня, — тихо попросила Эмма, и в ее голосе не было требовательности, только простая, обнаженная жажда подтверждения, что эта близость — не сон, не мираж в больничных стенах. Реджина не заставила себя ждать. Она снова наклонилась, и ее губы коснулись губ Эммы — нежно, почти благоговейно, как бы боясь разрушить хрупкое заклинание. Поцелуй был коротким, но в него было вложено все: и благодарность за ее возвращение, и обещание, и ответ на ту немую мольбу, что звучала в ее просьбе. Когда они разомкнулись, Реджина, все еще стоя близко и прижимая ладонь к щеке Эммы, задала вопрос, который витал в воздухе все эти дни, обрамляемый тишиной и невысказанными опасениями: — Когда выпишут… Ты хочешь как можно скорее вернуться домой? В город? — Она сделала небольшую паузу, подбирая слова. — Наверное, хочешь увидеть Руби, отвлечься… Эмма поморщилась, как от внезапной боли, и отвела взгляд. Ее пальцы снова забегали по пачке M&M's, но теперь это было нервное, беспокойное движение. — Нет, — выдохнула она, и голос ее стал глуше. — Не хочу. Никого видеть. Ни с кем… ни с кем разговаривать. — Она подняла на Реджину взгляд, полный усталого страха. — Вопросов будет… как из ведра. Особенно от Руби. «Как ты?», «Что случилось?», «Почему ты…». А я… я не смогу. Не сейчас. Она говорила не о физической слабости, а о той глубокой, душевной усталости, когда каждое слово, адресованное извне, кажется непосильной тяжестью, а любопытство, даже самое доброе, — вторжением в еще не затянувшуюся рану. Реджина кивнула, не удивившись. Она и сама предвидела этот ответ. Город, работа, друзья — все это было частью прежней жизни, того мира, который рухнул в ночь на лесопилке. Возвращаться туда сейчас — все равно что заставлять раненого зверя бежать по только что засыпанным пеплом полям. — Тогда останемся здесь, — сказала она просто, как констатируют погоду. — На время. Пока… пока не окрепнешь. Я найду нам тихое место. И она нашла. Не только тихую квартирку на окраине городка, подальше от любопытных глаз и от здания участка, где все еще витал призрак недавнего кошмара. Она, через свои старые, еще не порванные связи и с помощью настойчивых рекомендаций психолога из больницы, нашла Эмме и специалиста, который должен был продолжить работу. Не психиатра с его таблетками, а психотерапевта. Человека, который помог бы не просто заглушить боль, а разобрать груз воспоминаний по камешку, научиться жить с тем, что уже нельзя вычеркнуть. Решение было принято без лишних слов. Они оставались. Не бежали, а отступали на заранее подготовленные позиции, чтобы дать время залечить самые глубокие раны. Вместе. И этот простой факт — что они вместе, что есть план, что есть это тихое место, куда не долетят ничьи вопросы, — был, возможно, самым сильным лекарством на тот момент. Сильнее любых пилюль, сильнее даже обещания шоколада и поцелуев. Это было обещание будущего, пусть и хрупкого, пусть и отстроенного на самом краю пропасти, но своего. Прошло три месяца. Три месяца реабилитации, тихих вечеров в маленькой квартирке в Гленвуде, где они зализывали раны — физические и душевные. Три месяца молчаливых договоренностей и первых, осторожных шагов в новую жизнь. Эмма шла рядом с Реджиной, и ее шаг, хоть и не был еще прежним, беззаботно-упругим, но обрел новую, твердую уверенность. На ней была не форма, а простые джинсы и свитер, но она держалась прямо, встречая взгляды коллег — удивленные, любопытные, полные невысказанных вопросов. Шрам на ее виске, бледный и аккуратный, был единственным видимым подтверждением о пережитом кошмаре для коллег. Невидимых для остальных было куда больше. Ночные кошмары. Паническая атака при виде мужчин с определенным цветом волос. Но они отступали. С каждым днем. С каждым ее взглядом на Реджину. Реджина двигалась с привычной, королевской невозмутимостью, но те, кто знал ее давно — как мистер Голд, стоявший у своего кабинета с неизменной тростью, — могли уловить едва заметные изменения. Меньше резкости в углах губ. Меньше ледяной стены в глазах. Больше… спокойной глубины. Они подошли к лифту. Двери закрылись, оставив их в блестящей, зеркальной кабине одних. Эмма поймала ее взгляд в отражении. — Все еще уверена, что это хорошая идея? — тихо спросила Эмма. — Возвращаться сюда? Вместе? Реджина не ответила сразу. Она смотрела на их отражение — две женщины, такие разные, но теперь неразрывно связанные общей тенью и общим светом. — Нет, — наконец сказала она, поворачиваясь к Эмме. Ее губы тронула та самая, редкая, настоящая улыбка. — Это ужасная идея. Против всех правил. Против всякого здравого смысла. Эмма улыбнулась в ответ, и в ее глазах вспыхнул знакомый, упрямый огонек. — Именно так мы всегда и работали. Против всех правил. Лифт издал характерный звук, и двери открылись на их этаже. Коридор, ведущий к их кабинету. Реджина сделала шаг вперед, но затем остановилась и обернулась. — Есть одно условие, Свон, — ее голос снова обрел привычные командирские нотки, но в них теперь слышалась не колючесть, а обеспокоенность. — Слушаю, детектив, — Эмма склонила голову с преувеличенной почтительностью. — Ты переезжаешь ко мне, — Реджина произнесла это не как предложение, а как свершившийся факт. Прямо. Без обиняков. Эмма смотрела на нее, и комок подкатил к горлу. Эту тему они не обсуждали с того самого вечера. Это было не просто предложение о совместном проживании. Это было окончательное разрушение последней стены. Признание. Приглашение в свою крепость, которую она так яростно охраняла всю жизнь. — Только если у меня будет своя полка в холодильнике для M&M's, — выдохнула она, пытаясь скрыть дрожь в голосе за шуткой. — Это можно обсудить, — с притворной серьезностью парировала Реджина. — В рамках служебного договора о партнерстве. Она протянула руку. Не для рукопожатия, а просто, — ладонь вверх. Открытая и предлагающая. Эмма посмотрела на эту руку — ту самую, что держала оружие, что заполняла протоколы, что так нежно обходилась с ней. И она положила свою ладонь в ее. Их пальцы сцепились. Уверенно. Без тени сомнения. — По рукам, детектив, — прошептала Эмма. Они пошли по коридору к двери с табличкой «Детектив Реджина Миллс». Их тени, сплетенные воедино, тянулись за ними по полированному полу. Впереди была работа. Новые дела. Старые демоны, которые, возможно, еще напомнят о себе по ночам. Но сейчас, в этот миг, под яркими люминесцентными лампами родного отдела, это не имело значения. Они были дома. И они были вместе. А все остальное, как знала Реджина, глядя на профиль Эммы, освещенный холодным светом, они смогут преодолеть. Потому что теперь они были не просто напарницами. Они были точкой опоры друг для друга в мире, который всегда балансировал на грани между светом и тьмой. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.