Шёпот на крови

Память — это архив. Она хранит не для утешения, а для улик. Самые яркие файлы — всегда те, что доказывают вашу вину перед лицом невосполнимой потери.

Словно подводная лодка, получившая пробоину, сознание Реджины затопила ледяная вода паники, смешанной с бешеным стуком ее собственного сердца. Фраза сержанта билась в висках навязчивым, безумным ритмом, выжигая все остальные мысли. Она медленно, как автомат, опустила свой телефон на стол. Рядом по-прежнему лежал розовый немой свидетель ее последнего разговора с Эммой. Сейчас этот предмет казался ей не просто забытой вещью, а уликой. И, кажется, самой страшной в ее жизни. Мысль об Эмме пронзила Реджину острой, физической болью. Не просто стажер. Не просто напарница. Ее Эмма. Та, что с дурацкими M&M's и упрямым огоньком в глазах. Та, что сумела пробиться сквозь ее броню и заглянуть в самую душу. Та, которую она всего несколько часов назад оттолкнула с такой жестокостью, что теперь готова была вырвать себе язык за каждое сказанное слово. «Я ненавижу тебя, Реджина Миллс!» Слова Эммы отозвались в ней страшным смыслом. Если с Эммой что-то случится, эти слова станут последними, что она услышала от нее. И она будет ненавидеть себя вечность. Паника пыталась парализовать ее, схватить ледяными щупальцами за горло. Но все годы работы лицом к лицу с самым дном человеческой натуры, выработали инстинкт. Инстинкт выживания. Инстинкт охотника. С видимым усилием она заставила себя сделать глубокий, дрожащий вдох. Потом еще один. Домашний воздух обжег легкие, но принес с собой первую, хрупкую крупицу ясности. Остановись. Думай. Она не может позволить себе истерику. Каждая секунда на счету. Местные полицейские уже подняты по тревоге. Они будут действовать по протоколу: проверка камер, прочесывание улиц, утром — опрос соседей. Это правильно. Это необходимо. Но этого недостаточно. Протокол не поймал этого зверя за шесть убийств. Он не поймает его и сейчас. Ей нужен другой подход. Реджина резко поднялась со стула, ее глаза, затуманенные слезами всего минуту назад, теперь стали сухими и острыми, как скальпель. Она подошла к стене, где все еще висела их общая карта с отметками. Шесть алых булавок. Она смотрела на них, не видя. Она пыталась вглядеться в пространство между ними. В слепые зоны. В те места, где его никто не искал, потому что там не было тел. Тела он оставлял на показ. А где он брал их? Где он держал? Где он творил свое черное дело? Реджина подошла к своему кейсу с инструментами. Она щелкнула замками. Внутри лежало не только табельное оружие, но и тяжелый, проверенный тактический фонарь, и острый, как бритва, складной нож. Она пристегнула кобуру к поясу, проверила вес пистолета. Последним она взяла телефон Эммы и сунула его в карман. Взглянув в окно, она увидела, как вдали, у здания участка, замигали синие огни. Армада спасения трогалась с места. Холодный ночной воздух обжег легкие, когда Реджина вышла из дома, захлопнув за собой дверь с таким чувством, будто навсегда закрывала прошлую, беспечную жизнь. Ее пальцы сжимали ключи от машины — единственный твердый, реальный предмет в мире, внезапно потерявшем все очертания. Она сделала несколько шагов по хрустящему под ногами снегу, и в этот момент в кармане завибрировал телефон. «Дойл?» — мелькнула первая мысль. — «Уже что-то нашли?» Она рывком вытащила аппарат, но на экране горело другое имя. Нил. Раздражение, острое и мгновенное, кольнуло ее. — Миллс, — бросила она в трубку, продолжая идти к машине. — Детектив, мне только что доложили, — голос Нила звучал непривычно серьезно, без привычной панибратской нотки. — Про вашу напарницу. Я шокирован. Чем могу помочь? Я знаю этот город как свои пять пальцев, каждый переулок. Предложение повисло в морозном воздухе. Помощь. Команда. Все, против чего она всегда так яростно боролась. Одиночество было ее кредо, ее щитом, ее проклятием. — Я справлюсь сама, сержант, — ее голос прозвучал автоматически, ледяным отголоском двадцати лет отторжения. — Займитесь координацией с вашими людьми. Она уже была готова положить трубку, но ее рука замерла. Внезапно перед ее внутренним взором возникло лицо Эммы — ясные глаза, в которых горел огонь непоколебимой веры в то, что они делают. Вместе. И она поняла. Эмма не пошла бы в слепую, как она собиралась. Она не стала бы полагаться только на инстинкт, каким бы острым он ни был. Эмма верила в систему, в логику, в данные. Она начала бы с основ. — Сержант, — голос Реджины изменился, в нем появилась новая, резкая энергия. — Вы сказали, что знаете местность. Отлично. Мне нужен список. Все заброшенные здания в радиусе пяти километров. Особенно те, что имеют подвалы или находятся в удалении от основных улиц. Фабрики, склады, старые фермы. И проверьте все камеры наблюдения в центре. Не только на главных улицах, но и на подъездах к ним. Она могла быть уже непешей, ее могли вести. На том конце провода повисло короткое, ошеломленное молчание. Видимо, Нил ожидал чего угодно, но не стремительного потока конкретных указаний. — Э… понял. Будет сделано. Я свяжусь с вами, как только что-то будет. Она села в машину, но не завела мотор сразу. И снова зазвучал тот внутренний голос, на этот раз более отчетливый. «Он берет их в местах, где их не увидят. Но он не боится быть увиденным до или после. Он уверен в себе. Значит, его логово должно быть где-то рядом, но не на виду. Место, куда можно быстро добраться и где никто не будет искать. Не на отшибе, а в самой гуще слепоты». Реджина закрыла глаза, пытаясь отбросить хаос эмоций и думать чисто, методично. Как всегда это делала. Она представляла карту. Шесть точек. Они были разбросаны, но все в пределах пешей доступности от центра. Не в чистом поле. Все — в зонах, которые казались безопасными, пока не становились ловушкой. И тогда ее осенило. Его логово — не заброшенный завод на окраине, а какой-нибудь неприметный гараж в частном секторе, подвал под магазином, который все считают заколоченным… Она резко завела двигатель. План, зыбкий, но все же план, начал вырисовываться в ее сознании. Это был гибрид ее интуиции и того, что, как она чувствовала, предложила бы Эмма. Не слепой поиск, а прицельный. Основанный не только на ярости, но и на логике. Она посмотрела в темное лобовое стекло, за которым находился спящий, обманчиво спокойный город. — Держись, Свон, — прошептала она, и в этих словах звучало обещание. 05:40. Безжизненный, свинцовый свет раннего утра заливал улицы Гленвуда, не принося с собой ни надежды, ни ясности. Он лишь подчеркивал унылую, безотрадную пустоту. Реджина сидела в своей машине, припаркованной в двух шагах от дома, который больше не был пристанищем. Мотор был заглушен, и в леденящей тишине салона стоял лишь запах ее отчаяния — страха и выхлопных газов от бесцельных ночных блужданий. Она объездила все места из списка Нила, что были в ее секторе. Все остальное прочесали патрули. Результат был один и тот же — ничего. Абсолютная, оглушительная пустота. Она даже заезжала домой. Словно лунатик, поднялась по ступенькам, толкнула дверь, и ее голос, сорванный и хриплый, вырвался в тишину: «Эмма?» В ответ — все та же звенящая пустота. Призрачное эхо ее собственного бессилия. И теперь она сидела здесь, в металлической ловушке на колесах, и мир вокруг нее медленно распадался на атомы. Все ее существо, вся ее воля, вымотанные за ночь, наконец сдались. Голова сама упала на руки, сжимавшие руль до хруста в суставах. И тогда из ее горла вырвался звук, которого она не слышала от себя никогда — низкий, животный, надрывный вой. Он рвал ее изнутри, выворачивая душу наизнанку. Это был плач не просто о пропавшей напарнице. Это был плач о девушке, которую она, сама того не ведая, успела полюбить. О тех словах, что так и остались несказанными. О прикосновениях, которых теперь, возможно, больше никогда не будет. Она ненавидела себя. Лютой, слепой, всепоглощающей ненавистью. Ненавидела за свою холодность, за свои стены, за то, что оттолкнула ее, когда должна была прижать к себе и никогда не отпускать. Ненавидела за то, что сейчас, когда Эмме как никогда нужна ее ясность, ее стальная хватка, она сидела здесь, беспомощная, раздавленная, и могла лишь рыдать, как последняя дура. Она мертва. Мысль, которую она отчаянно гнала от себя все эти часы, обрушилась на нее теперь со всей неотвратимостью приговора. Шесть девушек. У всех был один финал. Быстрая поимка, долгая, мучительная смерть. Они упустили слишком много времени. Целую ночь. Целую вечность. «Хотя бы одна зацепка…» — молила она про себя, сжимая веки, залитые слезами. — «Одна ниточка… один намек… и я бы нашла ее. Я бы разорвала этого ублюдка голыми руками. Я бы…» Реджина бросила короткий, режущий взгляд на телефон Эммы, брошенный на пассажирское сиденье, как ненужный теперь артефакт из другой, оборвавшейся жизни. И этого мимолетного касания взором оказалось достаточно, чтобы плотина, с таким трудом возведенная её волей, дала трещину. Не потоком, а черной, густой лавиной, неумолимой и удушающей, воспоминания, одно за другим, отточенные и острые, как осколки разбитого зеркала, хлынули на неё, не спрашивая разрешения, заполняя ледяную пустоту салона призрачным теплом былой близости, которая жгла теперь больнее любого упрека. Дело уперлось в глухую стену, и этот тупик висел в воздухе их маленького отдела тяжелым, удушливым маревом. Весь день они двигались по кругу, перебирая одни и те же факты, пока слова не теряли смысл, превращаясь в белый шум отчаяния. Выйдя на улицу глубоким вечером, Реджина ощутила лишь продолжение этой внутренней стужи. Холодный воздух обжег легкие, но не смог рассеять мутную пелену профессионального поражения, застилавшую взгляд. Она уже собиралась резко сказать что-то о нелепости затянувшихся сборов, как вдруг заметила — Эмма замерла на ступеньках, запрокинув голову. Снежинки. Назойливый зимний карнавал, круживший в свете уличного фонаря медленным, гипнотическим вальсом. А Эмма… Эмма смотрела на них с таким безудержным, детским изумлением, с такой наглой, вопреки всему вспыхнувшей радостью, что у Реджины на мгновение перехватило дыхание. Казалось, весь мир сузился до этой хрупкой девушки, ловящей на язык невидимые кристаллы, и до туманных кругов света, в которых плясала зима. — Реджина, смотри… — голос Эммы прозвучал звонко, нарушая давящую тишину. — Как красиво! Надо сфотографироваться, обязательно! Реджина лишь молча покачала головой, погруженная в собственное мрачное раздумье, в тягостное бремя неудачи. Ей было не до сентиментальностей. Но Эмма, не обращая внимания на ее отстраненность, уже лихорадочно рылась в кармане, извлекая телефон. Щелчок — и ее собственное сияющее лицо на фоне темного неба и желтого света фонаря было запечатлено. А затем объектив медленно, почти вызывающе, развернулся в сторону Реджины. Та стояла, отвернувшись к мрачному фасаду участка, в классической позе обороны и нетерпения. Ее профиль, освещенный мерцающим светом, был резок и суров, брови сведены, губы плотно сжаты. Она вся была воплощением холодной, сосредоточенной досады. И в этот момент раздался еще один щелчок. Позже, зайдя в ту самую булочную, мимо которой Реджина обычно проходила, не поворачивая головы, Эмма уговорила ее на маленькое преступление против режима — на коробочку пирожных с заварным кремом. — Одно, всего одно, — умоляюще говорила Эмма, пока Реджина с видом ученого, изучающего ядовитый гриб, разглядывала витрину. — Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от крем-брюле. Реджина ворчала что-то о пустых калориях и смертельной угрозе для силуэта, но в итоге уступила — не столько уговорам, сколько тому едва уловимому теплому сиянию, что исходило от Эммы и разгоняло мрак неудачного дня. И вот они сидели за кухонным столом, и Реджина, с видом совершающей подвиг, отламывала крохотный кусочек от своего пирожного, в то время как Эмма с наслаждением поглощала свое. — Твоя фигура, — с набитым ртом заявила Эмма, — это эталон, которому позавидовала бы сама Афродита, брось свои глупости. И тогда, словно вспомнив что-то, она потянулась к телефону, лежавшему на столе. Несколько касаний по экрану — и она протянула устройство Реджине. На дисплее, яркий пятном в полумраке кухни, застыла та самая фотография. Реджина в своем мрачном великолепии — отстраненная, почти зловещая на фоне муниципальной архитектуры. Она рассматривала свое изображение с таким выражением, будто видела не собственное отражение, а свидетельство какого-то глубоко личного поражения. — Удали это немедленно, — прозвучало наконец, и голос ее был ровным, но в нем слышалось металлическое дребезжание. — Я выгляжу… как разъяренная горгона, которую забыли превратить в камень. Эмма рассмеялась — звонко, беззаботно, и этот смех, казалось, растопил последние льдинки в воздухе. — Ни за что! Я на заставку поставлю. Напоминание о том, какой ты бываешь невыносимо величественной, когда злишься. Собственное напряжение внезапно спало, растворившись в тепле, что исходило от этой девушки, от ее наглой, всепобеждающей жизнерадостности. Уголки губ Реджины дрогнули, выстроившись в ту самую редкую, подлинную улыбку, которую она так редко кому дарила. Она не стала ничего говорить. Вместо этого она мягко, но неумолимо отодвинула коробку с пирожными и потянула Эмму к себе. Та легко поддалась, переместившись на ее колени, и Реджина обвила ее руками, погрузив лицо в мягкие волосы у ее шеи. Она вдыхала запах шампуня и сладкой пудры, чувствуя, как под ладонями трепещет спина Эммы. А затем, движимая внезапным порывом нежности, переходящей в некое сладкое безумие, она слегка прикусила нежную кожу на стыке плеча и шеи — не больно, но достаточно ощутимо, чтобы заявить о себе, о своем праве, о том смешанном чувстве раздражения и обожания, что переполняло ее в тот миг. Они вернулись поздно, вымотанные бесконечными опросами и бумажной волокитой. Воздух в доме был прохладным, и Эмма, скинув пальто, тут же принялась ежиться. — Я превращаюсь в ледышку, — объявила она, уже вытаскивая из шкафа свою любимую белую толстовку с выцветшим логотитом какого-то колледжа. — Мне нужен панцирь. Или печка. Реджина, уже переодетая в шелковую зеленую пижаму, наблюдала за ней с привычной, смягченной усталостью, усмешкой. — Ты как жительница тропиков, забредшая в арктическую экспедицию, — заметила она, поправляя прядь волос. — Ага, — фыркнула Эмма, натягивая серые тренировочные штаны. — И мой главный источник тепла — это ты. Так что готовься. Сегодня я требую обнимашек по полной программе. И чтобы ты не просто лежала, а прижимала. Иначе я заночую в горячей ванне. — Угрожающе, — сухо констатировала Реджина, но в её глазах уже танцевали искорки. Позже, когда они лежали в кровати, и Эмма, похожая на взъерошенного птенца в своих многослойных одеждах, зарылась к ней под бок, Реджина обняла её — крепко, по-настоящему, как и просили. И почувствовала, как напряженное тело Эммы наконец обмякло, растворившись в этом объятии. — Вот так, — прошептала Эмма где-то у неё в районе ключицы. — Теперь идеально. — Только не засыпай сразу, — сказала Реджина, и её губы нашли лоб Эммы. Поцелуй был долгим, мягким, а затем сместился к виску, к уголку губ. — Нужно убедиться, что ты окончательно оттаяла. — Ты… делаешь… слишком хорошую… работу по отогреву… — Эмма говорила между поцелуями, смеясь и задыхаясь одновременно. Реджина стояла в ванной, освещенная мягким светом бра, лицом к зеркалу. Кончиками пальцев она вбивала в кожу лица и шеи дорогой, пахнущий бузиной крем, совершая точные движения. Внезапно в дверном проеме возникла тень, а затем — теплые, цепкие руки обхватили её талию сзади. Эмма прижалась щекой к её щеке, и они смотрели в зеркало уже вдвоем. — Реджина, — прозвучал её голос. — Ты такая красивая. Особенно сейчас. Реджина в зеркале встретилась с её взглядом и усмехнулась, не прекращая движений. — Когда-то я это уже слышала. Эмма на мгновение замерла, её брови поползли вверх в милом, комичном замешательстве. — Слышала? Когда? Я… вроде не говорила. — Мисс Свон, — Реджина повернулась в её объятиях, чтобы посмотреть на неё прямо, и её глаза сверкнули озорно. — Вы же не хотите сказать, что в тот вечер, когда вы в стельку напились, запомнили только поцелуй? Я вот очень хорошо запомнила и ваши слова. Эмма покраснела так, что это было видно даже в мягком свете ванной. — О боже. Я это сказала? — А потом ты… — Реджина притянула её ближе, её голос стал низким, интимным. — Просто взяла и вырубилась. — Замолчи, — засмеялась Эмма, пряча лицо у неё на плече. — Я была пьяна и говорила правду, но это не считается. — Считается, — мягко, но твердо парировала Реджина. — Каждое слово. Потом Эмма вырвалась из объятий, её лицо все ещё сияло от смеха и смущения. — Стой тут, не двигайся! Она выскочила из ванной и вернулась через мгновение с телефоном в руке. — Доказательство, — заявила она. — Что я не выдумала эту красоту. Смотри в зеркало и не морщись. Реджина вздохнула с преувеличенной покорностью, но встала, как было велено. Эмма пристроилась рядом, обняла её, прижалась щекой к щеке. На экране телефона в зеркале отразились их лица — одно усталое, смягченное, с полуулыбкой, другое — сияющее, с искрами озорства в глазах. — Говори «сыр», — скомандовала Эмма. — Я предпочитаю пармезан, — парировала Реджина, и в этот момент Эмма нажала на кнопку, запечатлев её редкую, непринужденную улыбку и собственное довольное лицо. День тянулся, как густая, горькая патока, заливая отдел ощущением тщетности. Воздух, обычно звонкий от стука клавиш и отрывистых разговоров по рации, теперь казался спёртым и тяжёлым, пропитанным пылью от старых папок и испарениями холодного отчаяния. Каждый отчёт, каждый повторный опрос, каждая проверка алиби упирались в глухую, безответную стену. Убийца был не человеком, а тенью, фантомом, растворяющимся в тумане городских слухов и собственных, безупречно спланированных действий. Снаружи, за запотевшими окнами, бушевала стихия общественного мнения. Сначала местные газеты, смакующие сенсацию, затем региональные каналы, подхватившие волну, а теперь и паблики в соцсетях, где под покровом анонимности расцветали самые ядовитые и беспомощные теории. Кислотные заголовки гласили не просто об очередной жертве, а о «бессилии столичных гостей». Слово «детективы» теперь часто соседствовало с эпитетами «растерянные» или «безуспешные». Этот шум, тихий, но назойливый, как гул в ушах, просачивался сквозь стены, отравляя и без того уже отравленную атмосферу. Эмма сидела за своим столом, затерянным среди других таких же столов, и казалась островком тихой, сосредоточенной боли. На ней был бежевый вязаный свитер, мягкий и объёмный, в который она, вечно мёрзнувшая, куталась, как в панцирь. Но сейчас этот панцирь не спасал — он лишь подчёркивал хрупкость её плеч, слегка ссутулившихся под невидимой тяжестью. Её взгляд был прикован к экрану ноутбука, но она уже давно не видела строк официальных протоколов. Её пальцы, бледные и холодные, листали вкладку браузера, где разворачивался цифровой ад из комментариев. Каждая строчка была уколом: «Опять эти приезжие мнят себя спасителями», «Где результаты? Или только бумажки перекладывать умеют?», «Мою сестру могли бы спасти, если бы не их бюрократия». Слова, написанные незнакомцами, обладали чудовищной силой — они материализовали её собственные, самые тёмные страхи о профессиональной несостоятельности, раздували тлеющий в душе уголёк сомнения до размеров пожара. Реджина наблюдала за ней. Она видела, как замирают пальцы Эммы, как чуть заметно вздрагивает её плечо, как медленно, но неотвратимо гаснет тот самый внутренний огонь, что обычно горел в её глазах даже в самые мрачные часы. На Реджине была белая рубашка из тонкого хлопка, расстёгнутая на две пуговицы — жест усталости, небольшая уступка душному воздуху и собственному напряжению. Тёмные, идеально сидящие брюки подчёркивали строгость силуэта, но сейчас эта строгость была броней, под которой что-то клокотало — не ярость даже, а острое, почти физическое неприятие той боли, что читалась в спине Эммы. Реджина встала. Её движения были бесшумными, плавными, как у большого хищника. Она пересекла комнату, и её тень легла сначала на стол, а затем и на саму Эмму. Реджина наклонилась, опершись одной рукой о спинку вращающегося стула, так что её пальцы оказались в сантиметре от плеча Эммы. Другая рука легла на край стола. Она наклонилась ниже, её губы почти коснулись виска Эммы, а дыхание, тёплое и ровное, смешалось с запахом её шампуня и пыли от старых дел. — И что же пишут теперь эти местные оракулы? — её голос прозвучал тихо, прямо у уха, но в нём не было насмешки. Был низкий, бархатный гул, в котором Эмма уловила странную смесь — усталость, понимание и ту самую, редко проявляемую, солидарность. — Предлагают сжечь нас на костре из пустых папок? Или уже назначили виновным кого-то из нас лично? В этот миг Эмма, всё ещё не отрываясь от экрана, совершила движение. Её рука взяла телефон. Она не стала смотреть на него. Вместо этого её взгляд метнулся к небольшому, пыльному зеркалу, висевшему на противоположной колонне — реликвия чьего-то давнего стремления к порядку во внешности. В зеркале отражался кусочек комнаты: её собственное, искажённое печалью лицо в свитере и — за её спиной — силуэт Реджины, склонившийся к ней в позе, одновременно властной и защищающей. Белая рубашка, тёмные волосы, резкая линия брови, приподнятой в немом вопросе. Эмма подняла телефон. Камера была направлена прямо в зеркало. Она поймала в объектив этот снимок, эту живую картину их общего поражения и странной, молчаливой близости внутри него. Палец нажал на кнопку беззвучно. Щелчок затвора, существовавший лишь в тактильных ощущениях, казался невероятно громким в её сознании. Он зафиксировал не просто изображение. Он запечатлел момент: её отчаяние, застывшее в глазах, и Реджину — не детектива Миллс, а просто Реджину, чьё присутствие в кадре было одновременно укором и опорой. Снимок стал криком, который нельзя было издать вслух. Доказательством того, что даже здесь, в самом сердце неудачи, они были вместе. Реджина, почувствовав едва уловимое движение, чуть отклонилась, её взгляд скользнул с экрана ноутбука на отражение в зеркале, а затем на телефон в руке Эммы. На её лице не было ни гнева, ни удивления. Тень чего-то, что могло быть пониманием, а могло — усталой покорностью судьбе, мелькнула в её глазах, прежде чем она выпрямилась, снова отгораживаясь своей прямой спиной и безупречным силуэтом от давящего мира, но оставив руку на спинке стула Эммы — тяжёлую, тёплую, реальную. Вечер был соткан из тишины, нарушаемой лишь прерывистым дыханием да шепотом кожи о кожу. Воздух в спальне, густой и теплый, казался еще одним участником этого немого диалога, впитывая в себя запах их возбуждения — терпкий, солоноватый, животный. Эмма покоилась на кровати в позе, одновременно уязвимой и вызывающе соблазнительной: опершись на колени и локти, она выгнула спину изящной, напряженной аркой, словно кошка, потягивающаяся под лаской. Её голое тело было подобно полотну, на котором Реджина выписывала свой властный, неторопливый узор. Её губы, то влажные и жаркие, то едва касающиеся, прокладывали медленный, мучительно неторопливый путь вдоль позвоночника Эммы, от самой шеи, где пульс отдавался частой, глухой дробью, до самого основания позвоночника, где таилась дрожь, готовая превратиться в судорогу. Руки Реджины, с их длинными, уверенными пальцами, лежали на бёдрах Эммы, не сжимая, но утверждая — владея, обозначая границы этой хрупкой империи плоти, которая вся трепетала под её прикосновениями. Мир сузился до звука собственной крови в ушах. И потому резкий, пронзительный вибрационный гул, раздавшийся где-то рядом, прозвучал не просто как вторжение, а как взрыв, нарушающий законы физики их приватной вселенной. Эмма вздрогнула, её спина на мгновение застыла, нарушив совершенство изгиба. Её голова, тяжёлая от наслаждения, повернулась, и взгляд, затуманенный страстью, упал на светящийся телефон, лежавший экраном вниз на простыне. Одной рукой, дрожащей от напряжения и нежелания прерывать контакт, она потянулась, перевернула аппарат. Свет экрана осветил её лицо, на котором смешались тени удовольствия и досады. — Руби, — выдохнула она, и голос прозвучал хрипло. — Мы… договаривались созвониться. Чёрт. Реджина не прекратила своего движения, но её губы замерли на коже. Её дыхание, тёплое и влажное, обожгло Эмму. — Остановиться? — её вопрос прозвучал низко, и в нём была лишь холодная, хищная ясность, предлагающая выбор, зная ответ заранее. — Нет, — ответ Эммы был не словом, а протяжным, надтреснутым стоном, в котором читалась и мольба, и приказ. — Ни в коем случае. Продолжай. И Реджина, приняв этот вызов, эту готовность пожертвовать миром ради их общего хаоса, продолжила. Но уже не только губами. Её рука, скользнувшая с бедра, была уверенной и неумолимой. Раздвинув влажные, трепетные складочки, жаждущие прикосновения, она вошла в Эмму — плавно, глубоко, с той самой властной нежностью. Эмма вскрикнула — глухо, сдавленно, и её пальцы впились в простынь, сжимая ткань в белых, беспомощных кулаках. Телефон, всё ещё вибрирующий с настойчивым назойливым жужжанием, был отброшен сознанием на самую периферию реальности. Теперь существовало только это: заполненность, движение, жар, нарастающий где-то в самой глубине, и властные руки Реджины, удерживающие её в этом сладком, невыносимом плену. Звонок Руби тонул в гуле крови, становясь всего лишь далёким, ничтожным эхом из другого измерения, где не было этого огня, этой боли, этого абсолютного растворения одного в другом. Внезапный, резкий стук в стекло со стороны водителя заставил ее вздрогнуть всем телом, прервав поток самоистязания. Она медленно, словно сквозь толщу воды, подняла голову. За стеклом, в сером свете утра, стоял Нил. Его лицо было усталым и напряженным. Механически, почти не осознавая своих действий, она нажала кнопку, приоткрыв стекло. — Никакой информации, — его голос прозвучал глухо, без всяких предисловий. — Все патрули доложились. Пусто. Его взгляд скользнул по ее лицу, по заплаканным щекам, по глазам, опухшим от бессилия. В его взгляде не было ни любопытства, ни осуждения. Была лишь тяжелая, профессиональная усталость. Он медленно, почти неуверенно, протянул руку, собираясь коснуться ее плеча, вероятно, чтобы предложить какое-то жалкое утешение, сказать, что «все будет хорошо». Реджина резко отпрянула, как от прикосновения раскаленного металла. — Не трогайте меня, — ее голос прозвучал хрипло, но в нем снова зазвучали знакомые стальные нотки. Нил опустил руку, кивнул с пониманием, которого, возможно, и не испытывал. — Вам нужно домой, детектив. Отдохнуть. Хотя бы пару часов. Вы на ногах всю ночь. — Нет, — тут же отрезала она, сжимая руль. — Я не могу. — Вы ничего не сделаете в таком состоянии, — его голос стал тверже. — Вы выдохлись. Сейчас бесполезно метаться. Через пару часов начнется день. Люди проснутся. Мы начнем массовый опрос. Кто-то что-то мог видеть. Машину. Шум. Что угодно. Это наш единственный шанс сейчас. Но для этого вам нужна ясная голова. Он был прав. Черт возьми, как же он был прав. Она была на грани, ее разум затуманен болью и паникой. Она могла проехать в метре от нужного места и не заметить. Но мысль о том, чтобы находиться в доме, где еще хранился запах Эммы… это было выше ее сил. Но и Нил не отступал. Он стоял, молчаливо настаивая, и в его позе читалась не навязчивость, а простая, суровая логика солдата, понимающего, что измотанный боец бесполезен на поле боя. Реджина закрыла глаза, чувствуя, как последние капли сил покидают ее. Возможно, он прав. Возможно, этот короткий, мучительный перерыв — единственное, что она может сейчас сделать для Эммы. Чтобы не сломаться окончательно. Чтобы быть готовой к утру, которое должно было принести ответ. Или окончательный приговор. Она медленно, с трудом, кивнула, не глядя на него. — Хорошо. — прошептала она. Не говоря больше ни слова, она осталась сидеть в машине, глядя в пустоту, пока его шаги не затихли в утренней тишине. Два часа. Сто двадцать минут агонии в ожидании. И она боялась, что этого времени хватит, чтобы тьма в ее душе поглотила последнюю искру надежды. Утро принесло с собой более четкие очертания кошмара. Реджина, не сомкнувшая глаз за те два часа, что провела, уставившись в потолок, теперь стояла на пороге своего временного жилища и наблюдала, как полицейский механизм медленно, со скрипом, приходит в движение. Офицеры обходили дома, стучались в двери, задавая одни и те же вопросы. Видели ли? Слышали ли? Ничего. Сплошное, гнетущее «нет». Ее собственная формальность была соблюдена еще глубокой ночью. Она, как автомат, отбарабанила все, что знала: время исчезновения, приметы. И когда дошли до круга общения, ее голос, уже тогда хриплый от напряжения, выдавил всего два имени. — Со мной. И… с Августом Бутом. Местным писателем. Она тут же добавила, отрезая любые кривые взгляды: — Я звонила ему. Он спал. Утверждал, что не видел ее. Реджина не участвовала в опросе. Она была слишком вовлеченной стороной, ее эмоции витали вокруг нее почти осязаемой аурой, мешая объективности. Она лишь наблюдала, как офицеры методично отрабатывают свой сектор, и с каждым отрицательным кивком, с каждым пожатием плеч ее сердце сжималось все туже. Никто не видел. Никто не слышал. Эмма растворилась в ночи, как призрак. Как такое может быть? И тогда, когда она уже готова была снова броситься в машину и начать все сначала, ее телефон издал короткий, сухой гудок. Сержант Дойл. — Детектив, — его голос был таким же уставшим, как и у всех в это проклятое утро. — По вашему указанию проверили Бута. Соседи по дому ничего сказать не могут. Не видели, не слышали, был он дома или нет. Обычная городская анонимность. Стена молчания. Реджина уже была готова мысленно вычеркнуть и эту зацепку, как вдруг Дойл продолжил. — Но вот при опросе по улице… Одна пенсионерка, Марта Хиггинс, говорит, что в половине второго ночи ее разбудил шум мотоцикла. Какой-то тип разъезжал под ее окнами, мозолил глаза. Она даже выглянула в окно и ругалась на него. Говорит, вез что-то объемное в пакете. Утверждает, что это был Бут. Полвторого, детектив. Точнее, без двадцати два. Не уверен, что этой старушке можно верить. Зимой в непогоду на мотоцикле... Мир не остановился. Он рухнул. С оглушительным, немым грохотом, который заглушил все остальные звуки. Все мысли. Все чувства. В голове у Реджины воцарилась абсолютная, кристальная пустота, в которой лишь одно воспоминание заиграло с адской, пронзительной ясностью. Ее собственный голос в трубке: «Мистер Бут, разве Эмма не с вами?» Сонный, прокуренный голос Бута: «Детектив? Нет. Она не звонила и не приходила… Я был в постели последние несколько часов.» Полвторого. Без двадцати два. Почти точное время ее звонка. Он не спал. И он солгал. Спокойно, уверенно, с той самой, подкупающей искренностью, что заставила ее, Реджину Миллс, поверить ему. И в этот миг все пазлы, все обрывки, все шепоты и тени этого дела — все сошлось в одну, ужасающую картину. Вежливый, обаятельный чудак, увлеченный местным фольклором. Всегда вовремя появляющийся. Слишком настойчивый. Слишком удобный. Он. Это слово прожгло ее сознание, как раскаленная игла. Эмма так доверяла ему. Телефон все еще был прижат к ее уху, и она слышала, как Дойл что-то говорит, но слова долетали до нее как сквозь толстое стекло. Ее собственный голос, когда она наконец заговорила, был ей незнаком — низким, плоским, заряженным такой ледяной яростью, что, казалось, воздух вокруг нее должен был покрыться инеем. — Дойл. Слушайте внимательно. Это Август Бут. Он наш человек. Немедленно поднимайте всех. Проверьте все, что ему принадлежит. Гараж, мастерскую, арендованные помещения, дом его покойной бабушки — все, что есть в базе. Все, что вы сможете найти. Сейчас же! Она не стала ждать ответа. Она рванулась к своей машине. Дверца захлопнулась с таким грохотом, что звено стекла задребезжало. Ее пальцы с такой силой вцепились в руль, что кожа на перчатках натянулась. Ее разум, еще секунду назад парализованный отчаянием, теперь работал со сверхновой скоростью. Все его ухоженные манеры, его интерес к мрачным историям, его навязчивое внимание к Эмме… Это не было случайностью. Это был почерк. Почерк хищника, который прячется на виду у всех. Она завела двигатель, и рев мотора слился с оглушительным стуком ее сердца. В голове не осталось места ни для страха, ни для сомнений. Была лишь одна, пронзительная, как ледяная игла, мысль, пульсирующая в такт вискам: Только бы успеть…