Оттепель

      Сильный ветер пробирал до костей. Не спасала ни теплая куртка, ни шарф, намотанный до самого носа. Стоял такой холод, что замерзали украшения в носу и ушах, на пальцах, запястьях, обжигали кожу так, словно вот-вот по вине них Антон заработает обморожение. От причуд конца октября не спасал даже стаканчик кофе в руках. Продолжало морозить, и морозило просто до опиздения.       Не любит Антон внешкольные поездки. Это звучит хорошо, когда ты сам школьник и вместо уроков тебе предлагают съездить в музей или ещё куда-нибудь, чтобы обогатить свой культурный капитал. Но когда ты преподаватель и тебя практически вынуждают…       Впрочем, Антона совершенно не вынуждали, он мог и не соглашаться. Просто дети слишком слёзно его умоляли. Просто Игорь Викторович слишком мило улыбнулся и попросил о помощи, ведь классная руководительница одного из двух классов внезапно оказалась слишком занятой этим днём, а огорчать одиннадцатиклассников совсем не хотелось. В конце концов, у них последний учебный год, самое время, чтобы потаскаться по последним школьным мероприятиям! А теперь чрезмерно добродушный Антон стоит на дурацкой остановке, смотрит на постепенно собирающуюся толпу школьников и не очень-то радуется своей добродушности.       Два одиннадцатых класса. Но в общей сложности собралось всего двадцать пять человек: у остальных днём репетиторы, важные вебы, пробники, подготовка к экзаменам… хорошо, что Антон давным-давно это прошёл. Молчаливые переглядки с Игорем посреди галдящей толпы школьников едва-едва спасали ситуацию. Антон бурчал себе под нос, вращая в руках стаканчик с кофе, обжигающий холодные пальцы. Надо было взять у Егора его несчастные перчатки. И куртку с капюшоном надо было надевать, или лучше шапку, закрывающую уши. Дал же бог ума. А завтра сляжет с температурой: но это будет даже в какой-то мере прикольно, проведёт все каникулы дома, прямо как в старые-добрые.       Антон кинул взгляд на Игоря. Тоже без шапки, без перчаток, в пальто, пусть и тёплом, но горло только какой-то лёгенький шарфик прикрывает. А он завуч. Этому бедолаге болеть вообще нельзя. Интересно, а тридцатилетие он своё как встретил, если в двадцать пять обвалял все сугробы и сломал ребро? Увы, Антон не уполномочен знать. Может быть, только пока что.       — Кто вообще собирался идти? — отвлёкся от разговора с кем-то из учеников Игорь, окидывая толпу взглядом. Антон зевнул. Он точно идти сюда не планировал. — Кого ждём?       — Наши все, теперь автобус только.       Таскать куда-то детей на общественном транспорте Антон тоже не очень любит. Но что поделать.

* * *

      История.       Учебник.       Антон сидит над параграфом, не зная, нужно ли ему это. Зачем — сдавать ЕГЭ, куда-то там поступать, пять лет учиться ради одной из самых низкооплачиваемых и неблагодарных работ? И это — его цель в жизни? Всю жизнь провести среди детей, хуй знает чем жить, всё время пытаться подойти под выставленные государством рамки?       Он создан не для этого.       Хотя он вообще не знает, для чего создан.       Вряд ли для ЕГЭ.       Вряд ли для того, чтобы высказывать на уроках только одну единственно верную точку зрения, работать по этим дурацким синим учебникам, похожим на фанфик по фандому исторических личностей. Штаты обязательно плохие, Россия обязательно хорошая. А о существовании последних параграфов даже знать не хочется и Антон в душе не ебет, как Игорь Викторович будет всё это им рассказывать, объяснять, заставлять работать на уроке…       Антон прекрасно знает о его отношении к этим событиям. Его самого от них тошнит. И обязанность знать содержание последних параграфов вызывает желание рыдать навзрыд — выбора нет, ЕГЭ по истории не такой легкий экзамен, чтобы забить на знания определенных событий определённого отрезка времени. И в будущем он будет обязан знать их на таком же хорошем уровне — не получится просто зазубрить на время экзамена и забыть после сдачи, остается надеяться лишь на то, что со временем сменится отношение вышестоящих к произошедшему, да и к образовательной системе заодно, остаётся верить, что в будущем не придётся рассказывать о смертях и давать читать несправедливые параграфы с тошнотворно гордым текстом.       Антон с тяжёлым вздохом откидывается на спинку стула, смотря за окно. Во дворе воет ветер, по стеклу бьёт ливень, шумно, громко и страшно. За этим шумом не слышно ничего: перебивается музыка в колонках, перебивается шуршание матери по кухне, перебиваются даже собственные мысли. Хочется лечь, зарыться поглубже в одеяло, закрыть глаза и больше никогда не просыпаться, никогда не слышать происходящего за окном, никогда не видеть текста учебника.       Антон грустно переводит взляд на тетрадь. Пальцы перелистывают страницы, скользят по записям, словно ища в них смысл продолжать учёбу. Чёрт с ним с учебником, с этими последними параграфами: он может отложить их, сделать домашку завтра перед уроком, а сейчас открыть ЕГЭ. Никогда не поздно ботать задания по культуре, культурным деятелям, архитектуре… и какой изверг их придумал?       На фоне синих волн чернил, кое-где выделенных розовым маркером, очень ярко выделяются записи красной ручкой.       «Молодец! :)»       «Очень хорошо»       «Фантастично»       «Умница»       Исключительно пятерки. У Антона ни одной двойки в журнале по истории, ровно как и по праву, за прошлый год всего два или три пропуска, за этот — пока только один. Он умница, молодец, он старается, хотя порой неловко от мысли, что всё это он делает лишь ради похвалы Игоря Викторовича. Но ведь это и не плохо? Хорошо, что у него есть стимул стараться, двигаться дальше…       И учить историю. Сдавать её, сдавать общество, идти в пед; это уже не ради него одного, конечно, но и пример хороший Игорь Викторович вполне подаёт. Антон ничего не делает по учёбе ради Игоря, только ради хороших оценок, ради хорошей репутации, ради похвалы в виде чуть дольше задерживающегося на нём взгляда, улыбки, ради «молодец, пять»…       Антон опирается на руку, поглаживая большим пальцем наклейку с Китти рядом с очередной «5+», росписью и припиской «Ура, хоть у кого-то полная таблица!». Да, он ничего не делает ради Игоря, но его похвала определённо хороший и максимально приятный стимул учиться. И учебник уже не кажется таким отвратительно скучным, и открыть вариант ЕГЭ хочется не только из-за чувства тревоги.       И почему-то очень хочется написать Игорю с каким-нибудь глупым вопросом.

* * *

      Школьники разбежались кто куда, дав обещание ничего не разрушить и всегда быть на связи. В конце концов, они не маленькие дети, вполне способны взять на себя ответственность и передвигаться по музею самостоятельно, у всех есть телефоны, все в состоянии друг другу позвонить, если потребуется. Антон, наверное, больше себя так успокаивал, чем действительно думал. Но музей не слишком большой, чтобы с концами в нём потеряться, кто-то да остаётся на виду практически постоянно. Ребятам по семнадцать-восемнадцать лет, всё-таки не совсем дети. Да и Антон с ними не один: Игорь одним своим видом вызывает желание не убегать из поля зрения.       Кофе давно кончился, да его и не пустили бы в залы экспозиций с ним. Антон не знал, чем занять ладони, и держал их в карманах. Будь он девушкой, он бы сейчас держал Игоря под руку и, несмотря на чисто рабочие отношения, они бы всё равно со стороны напоминали женатую уже как тридцать лет пару. Но, увы, если Антон так сделает, его не поймёт никто. Хотя Игорь, вполне вероятно, даже похихикает, и ничего против не скажет… но Антон не может.       Шагая рядом, он случайно, едва-едва касался локтём локтя Игоря. Каждый раз по коже расходилось странное напряжение, особенно учитывая, что Антон старался держать дистанцию, отходить подальше. И что это? Очередные происки подсознания, приказывающего держаться ближе к объекту воздыхания? Или это сам Игорь ненарочно приближается? Чушь какая… И всё-таки. Хоть Антон так жутко привык к тому, что он постоянно близко, постоянно заботится, трогает, смотрит, улыбается, но на простое дружелюбие это скидывать уже стало трудно. Давай помогу. Давай налью кофе, чая. Давай сделаю массаж. Давай… и Антон без вопросов сдаётся этому «давай». Сложно отказать Игорю, когда он такой приторно нежный, сложнее только не потянуться к нему для быстрого поцелуя в щеку после исполнения его «давай».       Но нельзя. Игорь просто коллега. Да, не гомофобный, да, сам бисексуал, да, не поддерживает стереотипы и открыт к непривычно нежному как для мужчин взаимодействию… но ведь коллега. И не более.       Антон остановился перед витриной с какими-то доспехами. Он никогда не любил средневековье. Весь учебник седьмого класса — сплошная тягомотина. Одни и те же события, одни и те же войны, одни и те же решения, люди, но под разными названиями, датами и именами. Что там? Открытие Америки? Войны за колонии? Нет, как бы Антон ни любил историю, всё-таки тот период для него похож на зимний лес для лесника. Всё знает, всё досконально изучил, обо всех особенностях в курсе, но это не значит, что скучные деревья не похожи одно на другое как две капли воды.       — Люблю средневековье, — рассматривая доспехи, улыбнулся Игорь. — Каждый раз удивляюсь дикости тех людей как в первый.       — Это для тебя клепают однотипные подборки с фактами про средневековье? Ты знал, что у Елизаветы Первой были ужасающе длинные пальцы? А про любовное кресло Генриха?       Игорь закатил глаза, мягко толкнув его локтем.       — Я не про это. Скорее про отсутствие гигиены, отношение к тем, кто ниже по происхождению, кровосмешение, — взгляд уже не фокусировался на доспехах, и в отражении витрины Антон поймал его на себе. — Религия. Ритуальные сожжения. Казни, пытки… мне в детстве так нравилась вся эта тематика, в началке помню даже конспекты вёл, а теперь аж тошно, как подумаю.       Антон улыбнулся, представляя, как младшеклассник Игорь, откопав где-то книгу о пытках и казнях средневековья, старательно записывает их корявым почерком в тонкую зелёную тетрадь, каких у него наверняка накопились уже не одна и даже не пять.       — Ну, у кого Египет, у кого пришельцы, а у тебя вот. Я в началке очень звёзды любил.       — Но привело тебя это почему-то всё равно на истфак.       — Все дороги ведут в Рим.       Антон двинулся от витрины с доспехами дальше, к витринам поменьше, похожим на стеклянные кафедры. Игорь молча пошёл за ним.       Хотелось спросить, почему именно истфак, почему именно пед, но Антон слышал его ответ уже не единожды. «Люблю историю» и «люблю детей», объединенные глубоким «люблю людей», а ещё «просто по приколу», «потому что в педе самые красивые девушки» и, конечно же, «потому что приняли». Антон всё это знает, слышал, неоднократно сравнивал со своими ответами…       В чем-то они были похожи. Не всегда, не везде, не полностью. Например, для Антона образование никогда не было «просто по приколу» и он всю жизнь пахал ради вышки. Да, не самой престижной, даже красный диплом из педа мало для кого сейчас является достижением, но это была цель Антона. Он действительно хотел этого, у него почти не было сомнений, и на них подбивали лишь сложные экзамены. Но он смог. Справился. Сделал. И это было не по приколу.       Игорь снова нечаянно коснулся его плечом, выводя из мыслей. Или не нечаянно? Антон машинально поднял взгляд на Игоря, но тот увлечённо рассматривал какие-то кинжалы и наконечники копий на витринах-кафедрах. Просто слишком близко встали. Просто заинтересовались одним объектом.       Каким-то кинжалом средневековья…       — Почему мы вообще пошли оружие смотреть? — внезапно опомнился Антон, окидывая взглядом всё помещение, пытаясь увидеть хоть одного их школьника.       Игорь невозмутимо обернулся к нему.       — Никто из детей сюда не пошёл.       — Разве мы не должны как раз быть там, где больше всего детей?       — Я думал, ты захочешь побыть наедине, — непонятливо вскинул бровь Игорь. — У нас, кажется, была довольно милая беседа. Да и, в конце концов, мы мало куда можем выбраться из школы, ещё и так чтоб побыть наедине, а я давно хотел увидеть тебя в более… неформальной обстановке.       Антон почувствовал, как кровь брызнула по щекам ярким румянцем, загорелись кончики ушей, нос, мелкой дрожью зашлись пальцы. Игорь просто хотел побыть с ним вне школы? Поболтать о чём-то отвлечённом, походить по культурному месту, увидеть его замерзающим на остановке… и наверняка у него были какие-то планы и после того, как они решат, что с культурой на сегодня покончено. Боже… может, это не одиннадцатый класс упрашивал Антона поехать, а Игорь — одиннадцатый класс?       — Это что, свидание?       Игорь удивленно моргнул.       — Свидание? Это правда выглядит так?       Антон сухо сглотнул. Да, это так и выглядит! Не хватает только сраного букета каких-нибудь невинных цветов у него в руках и обещания пригласить на кофе после того, как разбегутся дети!       — Я не знаю?       — Мы просто выгуливаем школьников.       — Точно.       — Нужно найти хотя бы одного?       — Было бы славно…       Игорь неловко прочистил горло и отошёл от витрины, от Антона, направился на выход из помещения, к следующему.       Антон опустил голову, зарылся пальцами в волосы. Лицо горело так, как не горело от смущения уже очень-очень давно, он был готов покляться, что вот-вот сойдёт с ума. Что это всё-таки такое? Свидание или действительно простое выгуливание школьников? А может просто два в одном, никто не запрещал эти вещи объединять.       И что Антон сделал сейчас?.. Отказался от внимания Игоря?       Он встряхнул волосы, глянул в отражение витрины и пошёл следом за ним. Никаких отказов, ведь с самого начала это не было проявлением внимания.       Просто выгуливание школьников.       Просто дружелюбие.       Просто коллеги.

* * *

      Зависать на качелях, разговаривая о парнях — как-то по-девчачьи. Это мнение всегда преследовало Антона и сохраняется по сей день.       Но на дворе сумерки. Холодает. Все машины уже вернулись на свои парковочные места, нет ни одного прохожего. Не мешая разговорам, замолчал ветер и курлыкающие словно в громкоговоритель голуби. Вся затихшая перед вечером улица принадлежит им двоим, и никакие мамки не сгонят с качелей. У Антона в руке наполовину пустая банка малиновой Балтики, которую ему великодушно купил совершеннолетний Рауль, на белой футболке под чёрной зипкой малиновые пятна, на задворках сознания зависла какая-то навязчивая песня. И ты пришла сюда в короткой юбке, и ты сошла с ума на третьи сутки… тьфу.       — …Так-то он первый у меня ВК попросил. Но опять же, просто для связи, — монотонно рассуждает Антон, медленно раскачиваясь на качеле одними лишь ногами.       Рауль тем временем летает так, что основание качели мерно покачивается вместе с ним.       — Для связи? Да ну нахуй, для связи у него Юля вон была. Она в любом случае староста, ей по долгу службы связь с преподами держать, — рассуждает он, энергично болтая ногами в воздухе. — А ты для развлечения. Мемами обмениваться.       — Но он практически не пишет мне сам.       — Мемов достойных нет. Но посты на страничке все только для тебя, бля буду.       — Ага, щас, — фыркает Антон. — Он на прошлой неделе фотки с девушкой какой-то выкладывал.       — Хочет чтоб ты ревновал, — зевая, парирует Рауль. Антон знал, что в его словах нет серьёзности, а у Игоря Викторовича нет никаких намерений.       Никаких. Но глаза сами собой опускаются в землю, когда мозг отыскивает в памяти самые дорогие, пусть и недостойные этой ценности воспоминания.       Десятый класс. Ленивые дополнительные. Антон один ходит на них: другим это пока не нужно. Ему тоже дополнительные пока не нужны. Ему нужен только Игорь.       — Напомни, какие есть три ветви власти?       — Судебная, исполнительная, законодательная.       Вопрос несложный, более того — максимально элементарный. Антон помнит это ещё с восьмого класса, хотя тогда ещё не был сильно втянут в учёбу, а тогдашнего преподавателя слушать не хотелось вообще.       Но Игорь почему-то всё равно долго и гордо смотрит на него, а губы тянутся в мягкой улыбке.       — Ты ж моё солнышко, аж обнять захотелось.       Антон удивленно улыбается, не до конца понимая, что такого сказал.       — Ну, давайте?       Игорь действительно тянется к нему. Антон несмело отвечает на объятия. Он тёплый, да и больше Антона, внушает чувство безопасности и покоя. Пахнет деревом, чем-то хвойным, едва заметно среди тяжёлого истинно мужского основания парфюма пробивается сладкая цветочная нота. По коже бегут мурашки, сердце начинает стучать быстрее, и отстраняться не хочется.       Но Игорь делает это первым.       Рауль что-то говорит, переключаясь на тему своей бывшей девушки. Антон слушает вполуха. В голове только его прикосновения, разговоры с ним, его улыбки, блеск его глаз, Антон почему-то перебирает все оттенки, что когда-либо в них видел, и думает, что в следующий раз должен смотреть ему в глаза внимательнее.       Вспоминает его руки. Едва заметные узлы на суставах, странные изломы фаланг, ползующую по тыльной стороне ладони извилистую вену, всю их общую угловатость. До чего же красивые. И постоянно хочется потрогать… Антон почему-то представляет, как касается их губами, как пальцы скользят по его щеке, зарываются в волосы. Разочарованно вздыхает и опускает голову. Этого никогда не будет. Не стоит и мечтать.       — А он правда сегодня весь урок на меня смотрел? Или мне показалось?       Рауль прерывается от своего монолога.       — Не знаю. Вполне может быть. Я не следил, — он жмёт плечами, вытягивая вперёд ноги. — Может просто знает, что ты слушаешь, поэтому на тебя преимущественно и смотрит.       — У него такие красивые глаза…       Рауль вздыхает. Его Игорь Викторович, если честно, слегка подбешивает. Классный мужик, он не спорит, но есть в нём что-то бесячее, раздражающее, от чего хочется закатывать глаза перед каждым его уроком. Но Антону он нравится. И нытьё приходится выслушивать двадцать четыре на семь.       — Я хочу ему признаться, — внезапно выпаливает Антон.       Рауль едва не улетел с качели, набрав полные кеды песка, когда резко затормозил об землю.       — Ты сдурел?! Ещё чё?! — возмущаетсяся он. — Мало ли откажется от нас? Уволится нахуй? Он меня бесит, но уж лучше он, чем Бориска! Я тебя лично отчислю, если из-за тебя придётся с этим душнилой ещё и историю учить!       Антон вздыхает, прильнув виском к цепи качели.       — Я знаю. Поэтому и молчу, — тише, чем следовало бы, отзывается он. — Ему тоже нихера не легче будет, если скажу.       — Вот и молодец, — бурчит Рауль, доставая из кармана джинс пачку сигарет, но продолжая рыскать по нему и после этого. — Если очень надо — признаешься после выпускного. Щас вот вообще не время, не варик… слышь, а я тебе жигу отдавал?       Антон монотонно мотает головой. Он так давно думает о признании. Может, когда получит отказ, когда его голосом услышит что ничего не получится и даже в теории получиться не может, тогда его мозг передумает и даст красный свет этой безумной влюбленности… но он не сделает этого. Он доверяет Игорю Викторовичу, он готов рассказать ему что угодно, выдать любые секреты, и так хочет сказать и это, но не хочет вешать на него этот свой грех. Портить отношения. Да и Антон не знает, какую реакцию от него ожидать. Вряд ли он отреагирует плохо, а хороший финал будет ещё хуже, но всё равно… страшно. И, если бы Антону прямо сейчас открыли чат с Игорем Викторовичем, он бы не стал набирать сообщение даже под дулом пистолета.       Тем более, у него есть девушка. Их отношения на той стадии, на которой Игорь Викторович уже не стесняется выставлять общие фотки. Может, он сейчас без пяти минут женатый. А ещё ему двадцать пять, он два года как окончил институт, тогда как Антону всего через месяц восемнадцать, но он всё ещё школьник. А Игорь его преподаватель. Это уже хуево.       А добивает последний факт.       Он мужчина.

* * *

      Не любит Антон оружие. От мыслей о том, сколько людей и животных погибло благодаря тому, что памятником эпохи хранится в соседнем зале, начинало плохеть. Антон не поклонник насилия. Ни в каком виде. В детстве, помнится, падал в обморок от вида крови, особенно когда приходилось сдавать из вены. Первый раз подрался только классе в седьмом, и то, только потому что на него кинулись первым. От вида драк всегда становилось неуютно, а на жертв преступлений в новостях и вовсе тошнило смотреть. Так что Антон был рад, когда они покинули помещение с оружием и прочим боевым оборудованием на витринах, даже если для этого пришлось завести этот неловкий разговор.       Среди предметов быта даже дышалось легче. Рядом крутились девчонки, рассматривая домашние ткацкие станки, прялки и веретёна, инструменты, реконструкцию комнаты избы-пятистенника, посуду, не только «крестьянскую», но и более дорогую, из серебра, украшенную мелкими камнями. Тут же находились сделанные уже в современности, однако по подобию старины одежда и обувь, детские игрушки… еще какие-то мелочи. Даже несмотря на холодный свет над головой и на официальный тон окружения экспонатов, от них чувствовался уют, некое тепло. Не так, как в комнате, увешанной и обставленной хладнокровным металлом на каждом сантиметре.       — А разве ты не должен таскать детей по музеям времён СССР? В дополнение к темам, — спросил Антон. Взгляд привлекли висящие на восковой фигуре крестьянки коралловые бусы. На нём сейчас почти такие же. Не постеснялся надеть розовый кварц на мероприятие вне школы.       — Мы Оттепель заканчиваем проходить, — качнул головой Игорь. — А вещи тех времён особо в музеях не хранятся. Это даже не антиквариат, так, просто винтаж.       — По возрасту уже считается антиквариатом, — поделился Антон. — Пятьдесят лет давно уже прошло.       — Тем не менее, такой ценности, как например вот эта ложка, не имеют. Да и вообще мы когда выбирали ставили не на интересность и окультуривание, а на размер музея, — отмахнулся от него Игорь и пояснил: — Чтоб совсем на учёбу не успеть.       Антон фыркнул с улыбкой.       — Ага, и у меня заодно рабочий день отнять.       — Ты недоволен? Я тебе даже вход сюда оплатил, — напомнил Игорь, не прекращая улыбаться, скорее просто подкалывая Антона. — И проезд, между прочим!       Антон вздохнул, отрывая взгляд от бус и повернув голову на Игоря.       — Я в рабстве у тебя теперь? Надеюсь в конце всего этого мероприятия не услышу вопроса «к тебе или ко мне»?       Девочки, нависшие над витриной-столом с посудой, захихикали. Может, потому и продолжили по второму кругу рассматривать все экспонаты, что рядом были Игорь Викторович и Антон Владимирович, главные ЛПшки во всём преподавательском коллективе и главные претенденты на слухи и низкопробные фанфики, гуляющие в узком кругу учеников.       — Могу сейчас спросить. К тебе или ко мне?       — У меня есть девушка.       — Понял, ко мне.       Антон уже привычно толкнул его локтем, выражая недовольство, но в груди снова разгорелось счастливое тепло, ещё жарче, чем уютное тепло от экспозиции избы.       — Да иди ты. Позоришь меня на весь одиннадцатый класс.       — Ну, веду-то у них всё равно я.       — Но в пейринге мы оба.       Девочек около витрины прорвало. Игорь непонятливо взглянул на Антона, щурясь и наклоняя голову набок.       — Где?       — В пейринге, Игорь Викторович, — терпеливо повторил Антон, но, смотря на то же выражение непонимания на лице Игоря, не выдержал и прыснул. — Ну в конце концов, тебе же тридцать, а не шестьдесят.       — Я не слежу за новомодными словечками молодежи, для этого у меня есть ты.       — Не такое это и новомодное словечко, — заметил Антон, шагая к следующей привлекшей внимание блестящей штучке на витрине. — Это типа пара, которую сводят. Шип, если вам, ваше Миллениальчество, угодно.       — Пиздец, навыдумывают, — непринуждённо бросил Игорь, а Антон, заботясь о их общей репутации, шикнул:       — Тише будь.       Игорь оглянулся на по-прежнему нависающих над витриной девушек. Было заметно, что их уже давно не интересует никакая посуда, а пополам над ней сложил смех, заставляя упираться руками в колени. Ну и хорошо. Улыбка сама собой проступала на лицах, смотря за тем, какие положительные эмоции они наводят на детей.       — Ну что они, мата никогда не слышали?       — От тебя уж точно нет. Сам до сих пор поражаюсь твоему говору.       — У меня есть чем еще тебя поразить, — уверенно заявил Игорь, а Антон рассмеялся, мигом обесценив серьёзность его тона.       — Кроме твоего лексикона и тех фоток в шубе?       — Не переживай, для тебя найдётся и что-то покруче.       Тепло в груди растопленным воском плавно потекло вниз от тона его голоса. Антон прикусил губу, не решившись продолжать и так затянувшийся странный диалог. Проще просто саркастично покивать, соглашаясь с тем, что у Игоря всегда найдётся что-то неожиданное для Антона, наверняка… да и долгожданное тоже.       — А я бы хотел съездить в музей СССР, — непринуждённо поделился он, отвлекаясь от размышлений. — Люблю двадцатый век. Вайб интербеллума, послевоенное время. Прикольно.       — Вайб расстрелов, чисток, доносов, плановой экономики и тяжёлого труда за «спасибо». Мне тоже нравится.       Антон вздохнул, закатив глаза.       — Да ты душнила просто.       — Прости, что не оправдываю твоих ожиданий, — отмахнулся Игорь, но, заметив тень на лице Антона, почему-то смягчился. — Я тоже люблю двадцатый век. Как раз за расстрелы, чистки и прочее. Всё это было меньше ста лет назад, а государство так сильно поменялось. Это здорово.       — Ага, не то, что в твоём любимом средневековье, — Антон не повёлся на смягчённый тон, просто пропустив его мимо ушей, и продолжил в прежнем саркастичном ключе. — Десять веков тупо топтались на одном месте и умирали от чумы.       — Напомни пожалуйста, в основе твоей первой курсовой какие временные рамки лежали?       — Это ничего не значит.       — Может ты просто латентный любитель средневековья и боишься в этом признаться?       Антон махнул на него рукой, сопровождая это сопутствующим выражением лица. Курсовая по средневековью действительно ничего не значит, если говорить о его отношении к средневековью. Намного больше оно говорит об отношении Антона к Игорю: просто первый год Литвинов ещё более-менее часто заходил в школу, и так же часто обращался к правовику за какой-нибудь помощью по учебе. По мелочи, конечно. Ровно настолько по мелочи, чтобы темой первой курсовой стало средневековье только потому, что это любимая эпоха Игоря Викторовича, в ней он разбирается лучше всего и в случае чего вполне может проконсультировать.       — Фу, — единственное, что выдавил из себя Антон, хотя нелюбовь к средневековью никогда не была настолько сильной. Она просто… была.       — Да ладно. У нас не запрещено законом любить средневековье. Можешь даже назвать сына Людвигом, никто тебя не осудит.       — Да всё, прекрати, садист.       Оставляя давящихся в смехе девочек наедине с посудой, Антон двинулся к следующей части зала. Тематика была схожа с тем, что они видели только что, и всё же отличалась. Если до этого основой композиции были кухонная утварь и крестьяне, то сейчас взгляду предстало более богатое убранство, какое обычно раньше встречалось в гостиных усадеб. Не так много посуды, а присутствующая — преимущественно фарфоровая. Непонятно почему ценные предметы мебели, более отвлеченные элементы интерьера, никаких реконструкций комнат, несколько музыкальных инструментов, таких же имеющих непонятную ценность ваз и, что привлекло внимание больше всего… Шахматная доска. Да, не слишком уж особенная, просто выполненная из дорогой древесины, с детальной резьбой, покрытая какой-то особой эмалью, но важен был совсем не её вид. Просто сам факт. Шахматная доска…       Антон не хотел зацикливать внимание и начать диалог только тогда, когда поочерёдное рассматривание всех экспонатов дойдёт и до доски, но вопрос сорвался с губ раньше, чем успел сформироваться в мыслях.       — Ты помнишь, что обещал мне сыграть в шахматы?       Игорь усмехнулся. В голове почему-то родилась мысль, что хихикает он не над вопросом и даже не над тем, что Антон это вспомнил, а над тем, в какой ситуации это обещание было озвучено.       — Ты так много помнишь о том времени. Боюсь представить, какие ещё компроматы на меня упасены, — улыбаясь, продолжил Игорь. Антон грустно улыбнулся в ответ. Компроматы? Вряд ли из всех воспоминаний найдется хоть один компромат. Хоть что-то такое, что сделает Игоря Викторовича тех времён отрицательным персонажем хотя бы в каком-то смысле.       Может ли его компрометировать то, что первое время он называл своих учеников зайками и котятками? Или что однажды, готовясь к какому-то важному событию, дал детям самостоятельную и не слишком-то за ними следил, пока сам к этому событию готовился? Или его любовь к обтягивающим рубашкам? А может, нелестные слова о последних параграфах синего учебника истории? Или постоянно встречающиеся, долгие прямые взгляды глаза в глаза?       — Не переживай, у меня на всю школу хранится компромат. Распишу поминутно кто, где и когда… целый архив собрался. Везде показано, откуда на Беларусь готовилось нападение.       Игорь рассмеялся. Антон с разочарованием заметил, что смех из-за его шуток до сих пор вызывает неподдельное счастье.       — Так что насчёт партии в шахматы?       — У меня есть доска. Если хочешь, можем зайти ко мне как-нибудь.       — Хочу. Когда?       Игорь заинтересованно поднял на него взгляд.       — Не знаю, — он взглянул на наручные часы. Он всегда их носил? Антон невольно зевнул, хотя было совсем не скучно. Просто часовая стрелка часов зависла между числами десять и одиннадцать. — Можем сегодня. Всё равно уроков сегодня нет.

* * *

      Как всё пришло к этому?       Антон не был против. Конечно, не был. Наверное, о чём-то подобном он тайком от себя же мечтал пять лет назад, запрещая себе облекать эти позорные мечты в визуальные образы и словесное описание происходящего. Но от того, как часто это встречалось в мыслях, легче осознание не становилось.       Антон.       Сидит.       Смотрит, как Игорь заваривает кофе.       У него на кухне.       Антон раньше много и невольно думал о том, какая у Игоря квартира. Она представлялась очень светлой, под стать его натуре, со множеством книжных полок, но совсем маленьким количеством украшающих элементов, и кухня в его мыслях всегда громче всех кричала о минимализме в душе Игоря Викторовича. Но оказалось всё совсем не так. Большая часть окон выходила на лишённую света часть двора, книги Игорь чаще брал в библиотеке или читал электронные, зато очень много свободного места занимали различные украшения, а кухня, по-видимому, была отдельной его отдушиной. Минимализм если и был, то сохранялся лишь в едином стиле кухни и всего, что в ней находилось, и если бы не множество различных контейнеров, коробочек, баночек для хранения — здесь наверняка царил бы жуткий визуальный шум.       Антон рассматривал интерьер, хотя глаза постоянно тянулись рассматривать спину Игоря Викторовича. Над столом для готовки висели две небольшие корзинки, в которых аккуратными стопками расположились специи. На самом столе мирным строем стояли ещё одна корзина со всем, что всегда должно находиться в свободном доступе — масло, чай, баночки с сахаром, солью и кофе, рядом с ней расположился фильтр для воды, чайник, совсем непохожий на тот, что торчит у Игоря в кабинете. Ещё маленькие часы на одной подставке с проволочным человечком, громко тикающие и наверняка выполняющие по большей части декоративную роль, черный горшок с незнакомым взгляду растением, кактус, ещё какой-то цветочек, и ещё…. и, наконец, как королева стола стояла черная как сама смерть и гордая кофемашина.       Взгляд продолжал тянуться к спине Игоря, невольно опускался к ягодицам. Антону очень хотелось подойти и обнять, в его голове такие сюжеты всплывали не раз и не два, когда-то они держались в мыслях часами, сутками. Наверняка Игорь на ощупь очень твёрдый, а еще вряд ли любит объятия со спины даже от самых-самых близких людей, от этого напрягается и становится еще тверже…. И пусть Антон вряд ли будет входить в число этих людей, он бы хотел рискнуть. Но не сейчас. Сейчас он смотрит, как Игорь готовит кофе.       — На что будем играть? — спокойно спросил Игорь, вроде бы изъявляя свое желание, но в то же время готовый от него отказаться.       — Ты хочешь на что-то?       — Ну да, так интереснее, — пожал плечами он, улыбаясь. — Или просто посоревнуемся какого года выпускники истфака умнее?       — Боюсь, тогда мы никогда не закончим, — покачал головой Антон, опираясь на руку. Ему нельзя пить столько кофе, да и Игорю тоже. Они оба достаточно молодые, но это не значит, что должны так испытывать своё давление. — Я однажды так играл с дядей, у нас остались два короля и мы тупо бегали по шахматной доске друг от друга. Было забавно.       Игорь коротко посмеялся. Приготовление кофе было окончено: две широкие белые чашки на белых в розовый горошек подстаканниках скоро оказались на столе.       Игорь сел напротив. Антон уже привычно задержал взгляд на расстегнутой пуговице, и в горле мигом пересохло, когда он заметил, что расстегнута и вторая. Когда он успел?..       — Так на что будем играть? На желания?       — Неинтересно, — отмахнулся Антон, сглатывая. Стило бы как можно скорее приняться за кофе, вязкая нервная сухость во рту ощущалась слишком противной. — Нужно конкретное действие, чтобы знать, что стоит на кону. Что бы ты хотел сделать сумасшедшего? Не такого чтоб сразу упекли в дурку или посадили, но чтоб в старости сидеть и думать: «А почему я вообще на это решился?»       Игорь хмыкнул.       — Не знаю. Поцеловать тебя?