Хозяин полей

      Тэхён бежит изо всех сил. Сердце стучит в ушах, как молот по костям. Вслед ему несётся смех, язвительный и жестокий, он сопровождается громким шуршанием и хрустом, жалящими издёвками, задорным улюлюканьем. Его преследователи — четверо парней из школы, которые считают его слабым, чужим, неправильным и непослушным — загнали Тэхёна в кукурузное поле, высокое и густое, оно окружает, словно стена из зелёных лезвий, шепчущих проклятья из-за каждого погнутого стебля.       Силы покидают Тэхёна, но он не сдаётся и не оглядывается, отмахивается от лезущих в лицо отростков и рвущих кожу в кровь длинных острых листьев. Тяжёлое дыхание сбилось, стопы то и дело подворачиваются на неровной, испещрённой корнями земле. Он падает, поднимается и продолжает бежать.       Но у поля нет конца, а у Тэхёна — надежды.       Они ловят его.       — Ну-ка, давай, стань нашим новым чучелом! — хохочет громче всех Харон, другие прихвостни мерзко ему вторят.       В очередной раз споткнувшийся Тэхён стал лёгкой добычей. Они окружают его, надрываясь в лающем хохоте, как стая гиен. Свернувшись ракушкой, Тэхён сидит на мёрзлой ночной земле, не чувствуя её холода. Сломанные стебли под ним больно впиваются в ягодицы, оставляя будущие синяки и царапая голые лодыжки. Ладони шарят по земле, словно он мог найти там что-то для защиты, но пусто — только оборванные початки. Один из них он прижимает к себе, как дитя.       Отвратительные голоса проникают в уши, щекочут барабанные перепонки изнутри и отзываются в желудке спазмами. Тэхён не понимает, кто из них говорит — из рассечённой брови хлещет кровь, затекая в глаз и, дробясь на ресницах, стекает струйками по подбородку и шее. Он смаргивает её, но бесполезно — лица смазались, а разум затуманился, язык онемел.       — Чего молчишь? — кричит другой противный голос, пробиваясь через гул в ушах. — Ты же любишь поболтать?       Тэхён любил — точно, но сейчас он об этом забывает. Он всегда был смелым и отвечал дерзко, с юмором. Другие ученики тайно боготворили его, но в лицо называли дураком без чувства самосохранения. Зачем нарываться? Зачем бравировать, когда ты слаб физически? Зачем писать в школьную газету разгромные обличающие статьи? А те, против кого Тэхён пёр напролом — Харон и компания, — посчитали, что его надо проучить — проучить этого дурачка.       Они не стали выдумывать план, просто подкараулили его после вечеринки старшеклассников. Тэхён хорошо бегал, ставил школьные рекорды среди сверстников — за это его тоже ненавидели, — но они загнали его в бескрайнее поле кукурузы, рассредоточились, охотясь на него как шакалы на слабое животное, и чувствовали себя победителями марафона.       — Что не зовёшь на помощь Хозяина полей, — издевается Харон. Сейчас он хозяин.       — Не упоминай его, — шепчет другой боязливо.       — Фу, заткнись.       — Какие большие глаза! — деланно удивляется кто-то из них, наклоняясь к лицу Тэхёна. — Ты голодный, наверное?       Тэхён не может связать и двух слов, чтобы ответить, язык словно прилип к нёбу — Тэхён его не чувствует, не чувствует рук и ног, только кровь течёт по лицу и подсыхает, обездвиживая мимику и не позволяя губам шевелиться. Её запах забивается в нос и щекочет, длинные спутанные ресницы трепещут, отяжелённые каплями крови.       Живот скручивается сильнее, но Тэхён не может вывернуть содержимое наизнанку — у него выдирают из рук найденный початок и запихивают в рот, гогоча громче:       — Поешь!       Тэхён не понимает, что происходит. Он пытается выплюнуть показавшийся в этот момент тошнотворным на вкус сырой маисовый злак, но тщетно — ему не позволяют, зажимая челюсть руками и смеясь в лицо.       Чьи-то наглые руки оголяют его торс, разрывая красивую рубашку. Блестящие пуговицы — их Тэхён лично украшал стразами — разлетаются по полю. Любовь наряжаться сверстниками тоже порицалась. Усугублённая большими глазами с длинными ресницами, длинными волнистыми волосами и аксессуарами — он и их растерял, пока бежал, — она вызывала в чужих душах либо зависть, либо отвращение — объединяясь, они кидали в него множество обидных слов.       Злость к нему копилась не один день; она множилась и собиралась бесформенными кучками, как шерсть с остриженных овец, вытягивалась невидимыми умелыми руками и наматывалась в один клубок, размеры которого росли, пока не достигли своего максимума, превращаясь в абсолютное безумие.       И тогда клубок покатился.       Тэхён не сумел от него убежать, поэтому сейчас в его оголившийся живот преследователи тычут стеблями, наблюдая как он сжимается, впалый. Его пупок они пытаются проткнуть, а на груди нацарапать своё омерзение. Они называли его сумасшедшим ублюдком, но сами становятся всё безумнее, радуясь безнаказанности, они прыгают вокруг него, надрываются, складываясь пополам от безудержного хохота. А потом одному из них приходит в голову идея связать его.       Каким-то образом у Тэхёна получается выплюнуть кляп, но голоса нет, как и сил оказать сопротивление. Они привязывают его к деревянному колу, на который в праздник перед началом посевных работ сажали чучело. Обычно его окружали мешки, полные остатков прошлого урожая. Их поджигали. Предки были язычниками, поэтому верили, что огненный дар Хозяину полей принесёт большой урожай в новом году. Обычно огонь взметался до небес, всё прогорало подчистую, но в прошлый год из-за неурожая они принесли мало даров, чучело прогорело, но верёвки — нет, так и болтались на прокопчённом колу.       Воодушевлённые, будто сама судьба им благоволила, обидчики Тэхёна используют их. Безвольная тонкая фигурка не уступает своим жалким видом чучелу: руки подняты вверх, ноги сцеплены снизу, лицо обращено к небу, на нём — огромные глаза, а в них — обречение. Никто Тэхёна не спасёт, у него нет друзей.       Но стоит услышать новую дикость, и глаза Тэхёна наполняются ужасом.       — Надо его поджечь, — предлагает Харон.       Кто-то другой испуганно спрашивает:       — А не перебор ли это?       Ему грубо советуют перестать трусить:       — Если ссышь, то иди давай. А завтра мы поймаем и повесим здесь тебя. — Угроза кажется весомой, чтобы отговаривать от поджога. — У кого есть спички?       Оказывается, что спичек нет ни у кого. Тэхён точно знает, что трое из них курят, а значит, они просто не хотят переступать черту.       Они не понимают, что уже переступили её.       Но глупый Тэхён всё ещё не может поверить в происходящее, хотя и не может не чувствовать боль: полуобгоревшие жёсткие верёвки впиваются в нежную кожу запястий и щиколоток, обхватывают до невозможности сделать глубокий вдох грудь, давят на живот и крепко держат в своих «силках» бёдра. Сухая корочка на губах потрескалась, остекленевшие глаза, казалось, лопнут и осыпятся осколками. Он прикрывает глаза и чувствует, как веки будто обжигает изнутри, словно в глаза насыпали песок, и открыть их становится ещё больнее. Из уголков глаз текут жгучие слёзы. Они мгновенно высыхают на щеках, будто кто-то слизывает их сухим языком. Тэхён понимает — это ветер. Он чувствует, как он касается его кожи — холодом, как пальцы призраков.       Постепенно голоса растворяются в поле. Они решили сходить за огнём или решили уйти, оставить его — Тэхён не знает, он не чувствует облегчения. Остаётся только шуршание кукурузы, стрёкот сверчков, уханье птицы, далёкий гудок поезда — обычные звуки, которые больше не дарят умиротворения. Отдаваясь во власть этого тихого шума, Тэхён не торопится вновь открыть глаза, боится, что всё окажется правдой, а не приснившимся после просмотра фильма ужасов кошмаром. Он тяжело дышит и чувствует, что конечности затекли. Ветер всё так же беснуется, играя с листвой, холодит кожу и бестолково сушит порезы. Он тоже неласков.       Нерешительно Тэхён пробует продрать веки, это даётся ему с трудом. Сквозь мутную пелену он видит, что стоит прежняя темнота, освещаемая лишь ночным светилом: по небосводу катится одинокая луна, перемигиваются далёкие звёзды, а где-то в городе его одноклассники продолжают веселиться и пить пунш, даже не заметив, что Тэхён пропал. Но в груди нет грусти из-за этого, Тэхён привык, что с ним не хотят дружить.       В груди его зияющая пустота, которую решило занять отчаяние. Оно полностью овладело им. Дёрнувшись пару раз, Тэхён бросает попытки выпутаться — понимает, это безнадёжно. В какой-то момент сознание его покидает, и он повисает безвольно, как куль.       Из забвения его выводит ощущение чужого присутствия.       Его глаза закрыты, Тэхён не видит ничего и никого, но чувствует кожей, что здесь есть кто-то ещё. Один из них вернулся? Бесшумно прокрался, чтобы спасти, пожалев? Тэхён всегда верил, что в глубине души люди добрые. Но то, что случилось сегодня, заставляет покрыться трещинами прежние убеждения, и следом приходит мысль — а не вернулся ли Харон, чтобы добить его? Страх снова возвращается и сдавливает виски, будто касаясь их льдом.       — Плачешь? — в уши заползает голос. Он не детский, но и не старческий, и не взрослый. Мужской, уверенный. Одновременно ироничный и безучастный. Тёплый, будто нагретый солнцем. Морозный и свежий, как первый снег. Такой же тихий, как шелест ветра в кукурузе, такой же громкий, как трение стеблей друг о друга.       Глаза Тэхёна распахиваются сами собой. Перед ним — парень, его ровесник.       Первым делом в глаза бросаются его глаза. Не лицо, не волосы, не странное одеяние, даже не то, как он двигается — его взгляд. Он смотрит, и Тэхён чувствует, как земля под ним перестаёт быть безжизненной, она дышит, слушает, слышит. Его глаза — серые, как пепел после пожара, в них горит непокорный тлеющий огонь, древний, как сама жизнь. Он то угасает, то вспыхивает с новой силой. Он моргает, и будто искра мелькает — та, что остаётся в угольках, когда всё уже сгорело, а жар ещё жив.       Тэхён не может отвести взгляд. В глазах напротив слишком много: боль, древняя и глубокая, как корни дуба; спокойствие, будто он знает, что поле никогда не предаст его; и что-то ещё — холодное и острое, как заточенная сталь, которая режет кожу, если провести по острию пальцем. Тэхён замечает, как свет луны отражается в его зрачках — не как в зеркале, а как в капле росы на листе — искажённо, и в этот момент он почти догадывается.       «Обман зрения», — тут же убеждает себя Тэхён. Ему всё это кажется, потому что он не в порядке. Он тронулся умом, и это логично. А парня этого он видит впервые. Да разве такие существуют?       Его волосы цвета спелого сена — золотисто-рыжие, с отблесками мёда, чуть рыжеватые, освещённые луной. Они длинные, до плеч, слегка растрёпанные, будто он спал на сеновале. Они похожи на мягкие кукурузные рыльца, в которых запутались мелкие семена, пушинки кукурузы, и сверкающая росой паутина.       На бледной щеке, пересекая бровь, — едва заметная ветвистая метка, как будто стебель врос в кожу. Она светится при лунном свете. А в руках у него… серп. Его ручка сделана из острого стебля, окованного корой, лезвие, будто закалённое лунным светом, на нём вырезаны древние знаки, которые Тэхён не может прочесть.       Тэхён понимает.       Тэхён не верит.       Не брезгуя, тонкие пальцы ложатся на грязный подбородок и приподнимают его, чтобы заглянуть прямо в глаза:       — Ты чествуешь меня каждый год, Ким Тэхён, я тебя помню, — говорит парень. Огонь в его глазах спокоен, но брови цвета соломы еле заметно хмурятся.       — Чествую? — хрипит Тэхён.       — Каждый год ты помогаешь строить чучело, помогаешь старшим таскать мешки. Призываешь каждую весну и провожаешь осенью — в ночь Самайна, — монотонно перечисляет парень. С каждым сказанным словом внутри Тэхёна всё холодеет. Это правда, он всегда принимает участие. — Ты пришёл сюда, — продолжает он. Тэхён не в силах расцепить их взгляды или вырвать подбородок из холодных пальцев. — И теперь ты знаешь правду.       — Кто ты? — дрожа, осмеливается спросить Тэхён.       — Я — тот, кого выбрало поле хозяином. Хозяин полей. Можешь звать меня Юнги.       Тэхён всё ещё не хочет верить.       Это какая-то шутка? Новая издёвка? Харону мало было мучать его физически, так он нашёл этого актёра, подговорил его, чтобы заставить Тэхёна поверить в несуществующее, чтобы Тэхён решил, что он сошёл с ума и отправился в лечебницу?       Но Харон тупой на выдумки, и всё же Тэхён не верит.       — Это ложь! — кричит он. Наконец-то, после всех страданий, у него прорезается голос. Он срывается, но звучит твёрдо. — Откуда тогда у тебя человеческое имя?       Он вырывает подбородок и смотрит на него во все глаза и понимает, что рубаха его сплетена из сухих листьев кукурузы, потому что они выдают себя — начинают шевелиться, будто просыпаясь после долгой спячки. Края рукавов — потрёпанные, словно погрызенные мышами, — заново обретают форму. Ткань на груди не разрывается — расправляется, как крылья насекомого, вылезшего из кокона.       Тэхён видит, что кожа на груди Юнги такая же белая, как на шее, лице и руках, и на ней узоры, что напоминают вены стеблей, они начинают пульсировать. Не ярко, не кроваво, а тихо, как дышали бы корни под землёй: раз… два… раз… два… По ним течёт не кровь — сок. Выделанный в прожилки, он блестит, будто только что вытек из живого растения.       Штаны Юнги — цвета коры молодого дерева, — начинают менять оттенок. Пятна почвы и мха будто впитываются обратно в ткань, а вышитые знаки урожая — солнце, луна и тучи — начинают светиться тусклым золотом, словно отражая свет солнца, воспоминание о нём, сейчас спящем за горизонтом.        Верёвки из корней на ногах, придерживая под стопами кору, сжимаются, как живые, и в тот же миг из-под ног Юнги взметаются стебли — то ли из земли, то ли прямо из воздуха, как будто поле поднялось, чтобы поклониться хозяину.       Тэхён распахивает рот.       Пояс шуршит громче — колосья на нём двигаются, как будто их коснулся невидимый ветер. Один из них наклоняется к Тэхёну медленно, почти любопытно, и касается его запястья — сухой и шершавый, нагретый, словно в нём ещё теплится дневной жар.       Тэхён хлопает ресницами и резко выпускает воздух из лёгких. Он не может двинуться, всё ещё связан и ещё больше напуган. Сердце снова начинает колотиться, как бешеное. На глазах проступают слёзы.       — Значит, плачешь, — заключает Юнги. Тэхён начинает мотать головой, но слёзы текут обильнее.       Юнги делает короткое движение подбородком, корни опутывают пленника и резко расходятся, забирая с собой в землю державшие его верёвки. Тэхён падает рядом с колом, который земля держит уже много лет, и сворачивается клубком, пряча лицо в коленях.       Он дрожит. Дрожит не от холода, а потому что боится.       Всем известно, если потревожишь покой Хозяина полей — упокоишься навечно. Если проявишь неуважение — он уважит тебя смертью. Если встретишься с ним взглядом — лишишься глаз.       Юнги садится рядом и кладёт руку ему на голову, ладонь еле касается пушистых волос цвета плодородной земли — благодатная почва.       — Не бойся. — Юнги не пытается успокоить, он озвучивает факты. Но Тэхён не боится Хозяина полей. — Когда вернутся, то узнают, что значит быть частью поля.       — К-когда? — икая, переспрашивает Тэхён. Не «если», а «когда».       Между исцарапанных коленей, кровоточащих сквозь испорченные брюки из шёлка, Юнги видит большой глаз — тёмный, как кофейное зерно, — мокрый, немигающий. В нём всё ещё плещется страх, но и удивление, граничащее с неизбежностью. Юнги кивает.       — Сегодня они вернутся, — говорит Юнги. — Они не могут забыть, что ты избежал наказания. Им нужно снова почувствовать власть, покарать за это.       Тэхён подрывается и хватает Юнги за руку, тянет его за собой. Легенды о Хозяине полей пугают, но страшнее — что придурки вернутся и одолеют его огнём. Он же вспыхнет, как спичка в своих травяных шмотках. Юнги кажется сильным, но одежда его — сгорит за пару мгновений. Он Хозяин полей — ему нельзя погибать! Если он умрёт, то кукуруза не поднимется, рожь не взойдёт, семена подсолнуха не проклюнутся и пшеница умрёт, замёрзнет в земле. Наступит голод, и всё живое пропадёт.       Поэтому Тэхён не боится взять его за руку, он должен увести его отсюда, куда вернутся обидчики. И если Хозяин полей сочтёт это за наглость — пусть. Тэхёну всё равно после произошедшего жить не сильно хочется…       Его уже отдали ему, как чучело.       Юнги следует за ним, не задавая вопросов. Перед его носом меж стеблей мелькает его худенькая спина с острыми лопатками. Холод ночи ложится на его кожу цвета переспелой кукурузы сеточкой мурашек, заставляя розоветь. Юнги щёлкает пальцами, несколько стеблей сбрасывают листья, которые тут же сплетаются в рубашку и укрывают торс вздрогнувшего юноши.       — Нет времени на фокусы, бежим, — кидает через плечо Тэхён, не впечатлённый. Но он благодарен Юнги и чуть сжимает ладонь, чтобы дать понять это.       Тэхён бежит и не обращает внимания на то, что стебли не мешают им, будто расступаясь, что корни прячутся в земле, а луна светит ярче.       — Ты любишь бегать, — замечает Юнги, когда Тэхён выдыхается и останавливается, чтобы перевести дыхание. — Но не очень хорош в этом.       Тэхён дышит громко и часто, упираясь ладонями в свои колени. Юнги стоит рядом и смотрит на истерзанного мальчишку, который так сюда и попал — бегал. Но его поймали и, значит, бегает он плохо.       — А ты хорош? — спрашивает Тэхён. — Главное, чтобы ты хорошо бегал, — заключает он тут же, делая ещё несколько порывистых вдохов-выдохов.       — Ты не плачешь, но всё ещё боишься.       — А ты не боишься? Не страшно, если они тебя поймают? — испуганно спрашивает Тэхён. Пот собирается по линии волос и стекает, размягчая прилипшие сгустки крови. Тэхён водит по щекам, по лбу, нервно размазывая их. Порезы щиплет от соли, но ему всё равно. Его не заботит сейчас его внешний вид — его злит, что Хозяин полей такой глупый. — Они сожгут это поле! Сожгут тебя! Ты не понимаешь — они не остановятся!       — Я же сказал, когда вернутся, они узнают, что значит быть частью поля.       Юнги улыбается — холодно, как если бы это были не губы, а серп вместо них на лице. Но серп Юнги заткнут за пояс. Он разводит руки, затем прислушивается и поднимает вверх палец:       — Слышишь?       Тэхён даже не пытается, мотает головой, он считает, у них нет времени прохлаждаться. И Юнги подтверждает.       — Они уже здесь, — говорит он тихо, одними губами. Так тихо, что слова почти растворяются в шелесте.       Тэхён замирает. Вдалеке, за стеной стеблей, слышатся голоса. Грубые, злые, пьяные от уверенности.       — Чучело должно быть на месте! — кричит Харон. — Я сам его привязал морскими узлами, меня отец учил, их не развязать!       Тэхён знает, что под чучелом он имеет в виду его — Тэхёна. Внутри всё сжимается. Мерзкий голос вызывает приступ тошноты и резь в глазах. Они ведь долго бежали, неужели — кругами?       — Может, его кто-то отвязал? — нервно бросает другой.       — Да ладно, кто тут ходит? Это же проклятое поле! — в голосе Харона слышится дрожь. Не от страха, он в гневе: — Может это ты вернулся и отвязал его, а? — кидается он обвинениями.       — Я был всё время с вами! — защищается оппонент.       Их голоса становятся всё громче, всё отчаяннее — будто это поле давит на них, сжимая в обруч.       Глаза Тэхёна распахнуты. Он думает, если они побегут, то наделают шороха, тогда их услышат и побегут следом, снова догонят. Но если останутся, то будет ли шанс избежать встречи?       Он смотрит в глаза Юнги и видит, как древнее пламя начинает разгораться. Юнги медленно поднимает руку, извлекая из-за плетёного пояса свой серп — лезвие больше не переливается, не блестит, оно стало жадным — чёрным, поглощающим. Юнги не двигается. Он не бросается и не убегает. Он просто проводит серпом по воздуху, плавно, как жнец проводит рукой у корней во время жатвы — уверенные движения, сопровождаемые золотыми искрами, завораживают: стебель, вросший в кожу на щеке, оживает, Тэхён видит, как он распускается под глазом цветком; вены стеблей на груди и руках наполняются жизнью, набухают, пульсируют; кожа его светится. Но звуки, которые долетают до ушей Тэхёна — рвут сердце.       Первый крик короткий, хриплый. Он оборвался страшным хрипом, будто в горло впились колосья:       — Что… что со мной?! Я… не могу… дышать… — Затем — хруст. Не костей. А стеблей. Сухих, ломких. Он падает, ломая их, или это они ломают его?       Тэхёну боязно представить. Он хочет закрыть глаза, но не может оторвать их от Юнги, от танца его серпа.       — Беги, тупица! — слышит Тэхён отчаянный крик Харона, но его голос тут же обрывается, будто его заглушили тысячами листьев.       — Мои руки… они… они желтеют! — воет третий. — Что с ними? Они трескаются! Помогите!       Последний молчит. Но Тэхён слышит шорох, он не знает, но слышит, как земля под ним шевелится, корни впиваются в плоть, стебли обвиваются вокруг ног, тянут вниз, вглубь, во тьму. Он поздно начинает кричать, и его крик погасает резко, как вспышка.       И затем всё стихает. Серп останавливается, цветок срывается с щеки и улетает в поле юркой птицей. Поле накрывает настоящая тишина. Она глубокая, и кажется — это поле выдохнуло с облегчением, избавившись от тех, кто посмел его осквернить.       Тэхён стоит, но чувствует слабость в ногах. Его спина жмётся к твёрдым стеблям, он дрожит, но не чувствует опасности. Он не видел, что произошло, но слышал. И этого было достаточно, чтобы почувствовать, как разум цепляется за край безумия. Тэхён снова не хочет верить, но он уже знает, что его одноклассников больше нет, Хозяин полей расправился с ними. Зря Тэхён боялся за него. Или же, он боялся и за них? Он был жертвой, и всё же не желал им смерти. И если это правда, если они мертвы… это чистое безумие. Он срывается и бежит туда, где они издевались над ним и куда вернулись, чтобы поджечь. Но видит только пустое поле — там никого.       Юнги не отстаёт.       — Они?.. — он боится узнать правду, но не может не спросить. — Я слышал… когда ты водил серпом… они… что с ними? — Тэхён бегает, но не находит ничего, кроме деревянного кола и беспорядка.       Юнги молчит. Он подходит к молодым, полным жизни стеблям, наклоняется и подсекает сразу четыре. Листья на них целые, зелёные, початки крепкие, а в верхушках — маленькие, почти незаметные узелки, если иметь развитую фантазию, можно принять их за глаза.       Он протягивает их Тэхёну.       Тэхён смотрит на стебли в тонких руках. Пальцы отказывались шевелиться. Он не хочет их принимать, чувствует отвращение. Он ловит взгляд Юнги и понимает — это не просто растения.       Это — они.       Их голоса теперь — шелест.       Их тела — стебли.       Их души — семена, что никогда не прорастут.       В глазах Тэхёна вновь собираются слёзы. Юнги отбрасывает «букет» — ему их не жалко, они сами решили вернуться, сами выбрали этот путь. Тэхён смотрит на них с горечью.       — Плачешь? — в который раз интересуется Юнги.       Тэхён и сам не знает, почему оплакивает их. Он не видит во взгляде Юнги триумфа. В серых глазах только усталость. И печаль, древняя, как сама земля. Пламя успокоилось.       — Я предупредил, когда вернутся, они станут частью поля.       — Я тоже стану его частью? — спрашивает Тэхён. Он не страшится этого, но хочет знать.       — Ты и так часть, — отвечает Юнги. Тэхён не понимает, он сводит брови и смотрит вопросительно. Юнги поясняет: — Ты тот, кто чествует меня каждый год, Ким Тэхён. — Он подходит к Тэхёну, кладёт ладонь на затылок и приближает его голову к своей груди, добавляя: — И ты плачешь. Плачешь, потому что ты человек.       Тэхён ложится ухом прямо туда, где в груди Юнги бьётся настоящее сердце. Оно похоже на биение корней под землёй, а его дыхание — на ветер. Тэхёну становится вдруг ясно: поле не убивает, оно забирает тех, кто сам отказался быть человеком, а тех, кто остаётся — оно бережно хранит.       Даже если для этого нужно стать ненадолго чучелом, или навсегда.       Как он вернётся обратно?       Кем он вернётся?       Тэхён пока не знает и не торопится. В объятиях Хозяина полей хорошо, на груди Юнги удивительно спокойно. Само собой приходит осознание: Юнги не показался раньше, чтобы уберечь Тэхёна и не показывать его глазам свою древнюю кровавую магию в действии. Он дал им убежать — дал им шанс. Тэхён чувствует себя под защитой, он прикрывает глаза, вдыхает аромат цветущего поля, в который вплетено множество знакомых, родных с детства запахов, и его охватывает дрёма.       Ему снится бескрайнее поле. Там земля дышит глубоко и медленно, а закаты пьют солнце до последней капли. Там Хозяин полей бережно берёт его за руку и водит по своим угодьям, приглашает в свой дом, спрятанный в изгибе холма, где кукурузные стебли смыкаются в живую арку.       Дом его — не постройка, это продолжение земли. Его стены из стеблей, глины и соломы, скреплённых корнями, что сами нашли путь сквозь щели и срослись в плотную, тёплую оболочку. Покатая крыша укрыта толстым слоем сухой соломы и живых лиан, по которым летом ползут цветы дикого горошка, а осенью — ягоды рябины, будто кто-то специально украсил к празднику урожая. Переплетённые колосья и лозы хмеля служат входом.       Внутри тесно, как в гнезде, но уютнее дома не сыскать. Сидя за маленьким круглым столом напротив Юнги и попивая чай из полевых трав, Тэхён чувствует себя как дома. Он держит большую чашку маленькими ручками, болтает короткими ногами и наблюдает, как ветка на щеке Юнги оживает и обращается в куколку, а через секунду вспархивает нарядной бабочкой и улетает в узкое, без стёкол окно, защищённое лишь плетёными ставнями из ивы. Вместо занавесок на нём висят прозрачные бусины, солнечные лучи проходят через них и прыгают солнечными зайчиками — красота.       Тэхён кружится в них, на волосах у него блестяшки, а на руках — браслеты из цветов. Ему это безумно нравится и он решает, что всегда будет наряжаться. Тэхён смеётся, звонкий детский смех разносится по комнате, путается в стоящих на полке глиняных горшочках, в развешанных под низким потолком сушёных букетах, в тлеющих в печи углях.       Смех вместе со сном растворяется, как утренний туман, подхваченный первым лучом солнца.       Тэхён открывает глаза. Он всё ещё в объятиях Юнги. Ночь не кончилась, но уже светлеет — небо над полем становится серо-голубым, как его глаза. Воздух свеж, пропитан росой и запахом мокрой земли, как после дождя, которого не было.       Юнги всё так же бодр. Он смотрит вдаль, туда, где верхушки стеблей сливаются с горизонтом, его рука лежит на спине Тэхёна — тёплая, тяжёлая, как нетленное обещание защищать.       — Это ведь не сон? Я бывал там… — шепчет Тэхён, не отрываясь от его груди. Почему-то он уверен, что Юнги знает о том, что ему виделось только что. — В твоём доме. Когда был маленьким.       Юнги медленно опускает взгляд, Тэхён поднимает свой.       — Ты приходил ко мне каждый год, — говорит Юнги. — Приходил, чтобы иногда поплакать.       Тэхён замирает. Воспоминания накатывают — не ясные, но ощутимые, как шрамы на душе: маленький мальчик, над которым все смеются и обижают, он в порванных ботинках и с синяками на коленках, идёт за руку с Юнги. Юнги добрый, он всегда благодушен и ему хочется рассказывать всё — всё, что не мог сказать никому. И при нём можно плакать — он не за засмеёт.       — Мне говорили, я выдумываю, называли фантазёром, в конце концов я и сам поверил, что воображаю себе всё, и перестал приходить… Перестал мечтать. — Тэхён понурил голову. Вдруг ему приходит мысль, и он вновь поднимает голову, решая спросить, пока чувствует себя смелым: — Можно я снова буду тебя навещать? — в его чистых и невинных, как непророщенные семена глазах, теплится огонёк надежды.       Юнги кивает:       — До ночи Самайна.       — А потом?       — Потом я уйду на зиму и вернусь, когда в небо взметнётся высокий костёр. Когда ты вновь позовёшь меня.       — Я… я позову? — удивляется Тэхён.       — Ты в меня веришь. Поэтому я и прихожу, поэтому слежу за этими полями. Поэтому помню тебя.       — А я забыл тебя. — Тэхён собой недоволен. Он закусывает губу и шмыгает носом. Он не хочет плакать, но глаза его блестят.       — Поле не даёт забыть тем, кто верит, — отвечает Юнги. — Даже когда весь мир заставляет забыть. Оно напомнит тогда, когда придёт время. Сегодня ты вернулся, чтобы вспомнить.       Тэхён чувствует, что сердце начинает биться так же сильно, как когда он убегал от одноклассников, но в этом биении больше нет страха и безысходности, сейчас в его душе что-то другое, новое и не совсем понятное, но уже родное. Тэхён поднимает руку, проводит пальцем по щеке Юнги там, где в детстве сидела бабочка, а сегодня цвела роза. Веточка оживает под его пальцами и снова набухает, в этот раз золотистым пшеничным соцветием, от него исходят лучи и освещают лицо Юнги.       Безумно красиво, Тэхён не может оторвать глаз.       — Спасибо, что вернулся, — говорит Юнги.       — Спасибо, что ждал.       В этот момент Тэхён понимает — Юнги ждал его всё это время. Откровение делает Тэхёна ранимым, он прижимается ближе к Юнги и прячет лицо на его груди. А когда встаёт солнце, окрашивая поле в золото, они уходят, взявшись за руки.       За их спинами колышется поле.       Здесь корни уходят глубоко в землю, здесь стебли дышат медленно и размеренно, с радостью встречая тех, кто приходит с миром, а ненасытные закаты пьют солнце до последней капли, как пьют кровь тех, кто оступился.

the end