То, что ты чувствуешь сейчас, я чувствовал всю свою жизнь...

Мастерская Трендермена напоминала оперный театр после падения занавеса, если бы тот подвергся нашествию стильных бархатных мумий. Хаос был великолепным: рулоны тканей, переливающихся словно крылья насекомых, катились по полу, цепляясь за гобелены, изображавшие душераздирающие сцены отчаяния, на манекенах застыли костюмы из плетёного огня и теней, а на большом центральном столе бушевал ураган из эскизов, перьев, блесток и кусочков странной кожи. В эпицентре этого шторма стоял Трендер, его обычная театральная грация сменилась лихорадочной энергией. Модельер метался от стола к манекену, на котором висело почти готовое платье цвета гранатового вина — тот самый заказ для дочери графа Мрачных Болот. — Нет! Опять не то! — он с отчаянием швырнул на пол длинное ожерелье из черных жемчужин, которые зашипели, покатившись под стол. — Я получил заказ на «Расцветающий Кошмар», а не на «Удушение в конвульсиях»! И этот оттенок! Он должен быть цветом запёкшейся крови, а он уходит в пошлую розовинку! Ингрид, пойманная им для «свежего взгляда» и в качестве живого манекена, стояла на низком подиуме, заворожённо наблюдая за этим действом. Её глаза перебегали с ослепительных тканей на причудливые аксессуары. Девушка чувствовала себя так, будто её втянули в запретный класс с опасными магическими смесями, а тот кто поймал — душевно неизлечимый учёный, она — подопытная мышь. Модельер схватил со стола длинный шлейф из струящегося, мерцающего материала — «Лунный шёлк» — и с отчаянием швырнул его на манекен. Ткань легла беспомощными складками. Трендермен замер, его плечи опустились, впервые за всё время Ингрид наблюдала на нём отпечаток подлинного, не наигранного бессилия. Именно в этот момент её взгляд, блуждавший по мастерской в поисках спасения от этого тягостного зрелища, упал на самый дальний, затенённый угол. Там, на скромном деревянной фигуре, висело другое платье. Оно было простого, даже скромного кроя, без обилия рюшей и драпировок. Цвет — нежный, приглушённый оттенок увядшей розы — казался камертоном в этой симфонии мрака. Ткань была матовой, без единой блёстки, лишь тончайшая вышивка золотой нитью по подолу и манжетам напоминала переплетения лиан в оранжереи. Ощущалась чужеродность этого наряда, неуместность в царстве экстравагантности. Даже трогательно! Данный порыв чистоты напоминал о платьях из иллюстраций к старым романтическим новеллам, которые мышка тайком почитывает в местной библиотеке. —А это что? — вырвалось из девушки. Трендермен медленно обернулся. Его взор последовал за её и на мгновение задержался на том манекене. Демон тяжело вздохнул, голос прозвучал непривычно тихо, почти задумчиво. — Это?.. Это так... личное... Неудачный эксперимент. Набросок, вдохновлённый кое-какими... старыми архивами — модельер сделал шаг к платью, его пальцы, обычно такие порывистые, с нежностью провели по рукаву. — Ничего общего с запросами нынешних заказчиков. Никакой мощи и власти, никакой угрозы и обещаний страсти. Одна лишь... сентиментальность. Совершенно бесполезная вещь в настоящем. В голосе стиляги не было пренебрежения, скорее горькая ностальгия. — Оно... оно выглядит очень притягательно, — пыталась подбодрить девушка. Трендермен резко повернулся к ней, словно ошпаренный. — Притягательно? — фыркнул. — Оно скорее… поникшее, слабое. А носить такое знамя сейчас непозволительно на балах! Творец снова посмотрел на платье, его поза выдавала неразрешимый внутренний конфликт. — Иногда... иногда я его достаю. Просто посмотреть... — Безликий подошёл к незатейлевому наряду, провёл пальцами по рукаву, движения были спокойны, без надрыва. — Знаешь, я иногда чувствую себя расхитителем гробниц. Только вместо сокровищ ворую чужие воспоминания. Ингрид вопросительно посмотрела на него. — Когда я был помладше, — продолжил Трендер, не глядя на помощницу, — нашёл в одном из дальних шкафов старый альбом. Фотографии. Не те парадные портреты, что висят в гостиной, а живые, почти случайные снимки. Матушка. Юная, без этой ледяной короны величия. С распущенными волосами, в простых платьях — представь себе, без единой вышивки! И с таким выражением лица, будто только что услышала хорошую шутку! — Демон усмехнулся, но усмешка была тёплой. — Я тогда, помню, просидел над этим альбомом всю ночь. Как заворожённый! Потому что никогда не видел её такой. Никто из нас не видел. Родители не любят распространяться о прошлом — ни отец, ни мать. Для них всегда существует только «сейчас» и «стратегическая перспектива». А то, что было до... словно вырезано ножницами. Трендер отошёл от манекена и сел на край заваленного эскизами стола. Ингрид, всё ещё была на подиуме, но осторожно присела на край, свесив ноги. — Я начал собирать по крупицам. Не потому что хотел их в чём-то уличить или выведать тайны — просто... мне было любопытно, какими они были. Особенно матушка. Отец — тот всегда был суровым, это и импу понятно. А вот она... Демон замолчал, подбирая слова. — Судя по тем снимкам, в юности она была... очень мягкой. Нежной, даже ранимой. Такие девушки обычно не в почёте в нашем кругу — слишком мало стали. Я потом, уже в более взрослом возрасте, слышал намёки от старых демонов, которые помнили её до замужества. Один граф обмолвился за ужином: «Ах, эта юная леди Умбрус... все тогда удивлялись, как такая... воздушная особа сможет стать женой Кабадатха Тенебриса». Он не договорил, но я понял — её считали белой вороной. Трендер пожал плечами. — Не знаю, правда это или нет. Сплетни — они такие. Но что-то в этом есть. Слишком уж разителен контраст между той девушкой с фотографий и той леди, которую мы знаем сейчас. Иногда мне кажется, что этот образ — не просто взросление. Это доспехи, которые она надела, чтобы выжить в этом мире. Чтобы её голос значил не меньше, чем голос отца. Безликий снова посмотрел на платье. — А этот наряд... я шил по тем старым фотографиям. По кусочкам. Вон там, на подоле — вышивка, которую я разглядел на одном из снимков, где матушка стояла у окна. Цвет ткани — подобрал по описанию какой-то старой служанки, которая помнила её любимое платье. «Цвет увядшей розы», — сказала она. И добавила: «Леди Морриган всегда носила такие спокойные тона. Говорили, что это не по моде, но ей шло». В голосе Трендера не было горечи, в пожалуй, лёгкая досада — словно он никак не мог докопаться до истины, а ему очень хотелось. — Досадно, конечно, что родители так мало рассказывают. Что я вынужден собирать их прошлое по чужим обрывкам, как нищий на помойке. Но... — он повернулся к Ингрид, его поза стала чуть менее напряжённой, — но я рад, что у меня есть хотя бы это. Что я могу прикоснуться к тому, какой она была. И, знаешь... мне кажется, внутри она осталась прежней. Просто спрятала это очень глубоко. Ингрид слушала, затаив дыхание. Ей казалось, что она заглядывает в чужой, очень личный альбом, куда посторонним вход воспрещён. Она вдруг остро осознала, как мало знает о прошлом тех, кто её окружает: Слендермен не всегда был ледяным стратегом. Оффендер не всегда был циничным соблазнителем. А Морриган когда-то была юной девушкой-демоном, которую считали «белой вороной». И это знание — что даже самые величественные фигуры когда-то начинали с малого, что никто не рождается таким, какой он есть — почему-то согревало. Давало надежду. Если они смогли измениться, стать сильнее — значит, и она, Ингрид Палест, не безнадёжна! — Ох, мистер Трендер... — начала, но не успела договорить. В этот момент, словно разрезая эту хрупкую тишину, дверь в мастерскую бесшумно открылась. На пороге, заполняя собой проём, стоял Слендермен. Его высокая, мощная фигура, затянутая в безупречный тёмный костюм, казалась монолитом, внезапно возникшим в этом буйстве хаоса и цвета. Трендермен вздрогнул и выпрямился, маска усталого художника мгновенно сменилась почтительной, слегка настороженной деловитостью: — Братец! Что привело тебя в мои... творческие дебри? Слендермен вошёл. Его безликий «взгляд» медленно скользнул по мастерской. Он задержался на Ингрид, всё ещё стоявшей рядом с манекеном в гранатовом бархате, затем на разбросанных эскизах и, наконец, на брате. Ничто не ускользнуло от его внимания — ни отчаяние в позе Трендера, ни восхищённый взгляд Ингрид, устремлённый в дальний угол. Он протянул Трендермену небольшой, изящно отделанный обсидиановый ящичек. — Маркиз де Лимб. Передаёт восторженные комплименты по поводу камзола «Флегетонский Восход». — Голос Слендермена был ровным, как всегда, но Ингрид, уже научившаяся улавливать малейшие нюансы, почувствовала в нём отсутствие привычной ледяной строгости. — И этот подарок — в знак особой признательности. Он отметил, что «аллюзия на вулканический темперамент в отделке была исполнена с изумительной проницательностью». Трендермен с почти детским, жадным восторгом взял ящик. Внутри, на чёрном бархате, лежала булавка для галстука. Она была сделана в виде капли застывшей лавы, и внутри неё пульсировал крошечный, навеки пойманный огонёк. — Он... он понял! — прошептал Трендер, в его голосе прозвучало глубочайшее, почти болезненное облегчение. Модельер поднял «взгляд» на Слендермена, в нём читалась искренняя, незащищённая благодарность. — Спасибо, братец! Ты не представляешь... Ты знаешь, как это для меня важно! Слендермен слегка склонил голову: —Я знаю. Твоя работа приносит Дому не только прибыль, но и репутацию. Это глупо игнорировать. Внимание старшего медленно скользнул обратно к Ингрид. Девушка по-прежнему стояла на подиуме, замершая в неестественной позе, пока Трендермен, уже вернувшийся к кипучей деятельности, прикалывал к плечу девушки новый кусок струящейся ткани. «Любопытно, — холодно отметил внутренний аналитик в голове Слендера. — Она выполняет роль и живого манкена, и зрителя, и... потерпевшей в модных экспериментах брата». — На живом-то теле сразу видно, где идея превращается не в наряд, а в неудобную для ношения конструкцию! — весело бросил Трендер, словно поймав его мысль, и принялся обматывать шлейфом её талию. Внимание Слендермена по-прежнему было обращено на Ингрид. В этом гротеске — великолепном, но чужеродном для неё бархате и мерцающем шёлке — она выглядела одновременно завораживающе и... немного потерянно. Блёстки и тени чуждой эстетики лишь подчёркивали её собственную, простую и ясную красоту, которую так старательно пытался затмить Трендер. И тогда внимание Слендера, почти против воли, снова ускользнуло в тот дальний, затенённый угол мастерской. Там, на скромном манекене, покоилось то самое платье. Лаконичное. Свободное от суеты мира, на личный вкус самого Слендера. Чистые линии и сдержанная элегантность были словно выдернуты из другого времени, из тех немногих портретов матери, что он разрешал себе иногда вспоминать. Эстетика Морриган. Той, что была до замужества, до долга, до вечной тени могущественного супруга. И странная, тихая мысль, рождённая не холодным расчётом, а чем-то иным, тёплым и забытым, пронеслась в его сознании: «Для Мисс Палест бы подошло именно это. Не этот шумный кошмар, а та тишина». Слендер позволил этой мысли остаться, не отгоняя её, как обычно. Не анализируя. Просто признав её существование. — Продолжайте, — ровно сказал Хозяин леса вслух, не выдавая ни единой ноты внутреннего смятения. — Мисс Палест, не забывайте о своих основных обязанностях. Старший развернулся и вышел, оставив за спиной возню Трендера и смущённую улыбку Ингрид. Но на сей раз, возвращаясь в свой кабинет, он нёс с собой не только отчёт о полезном побочном эффекте. А ещё и образ хрупкой девушки в платье цвета увядшей розы, которое ждало своего часа в пыльном углу, и которое, он вдруг с безжалостной ясностью осознал, смотрелось бы на ней куда естественнее, чем все демонические бархаты мира.