На коленях перед Богом и тобой

Губы шептали еле слышно, и слова вязли в воздухе, густом от запаха ладана, будто сама церковь столетиями не выдыхала. -- Отец, прости, ведь я грешна... - скрипел за решёткой старческий голос, похожий на скрип несмазанной двери в усыпальнице. Отец Роберт сидел недвижимо, сжимая в ладони нательный крест. Металл то леденил кожу, то внезапно становился обжигающе горячим, будто прикосновение греха. Голова плыла. -- Слышала сладкий голос его и не смогла противостоять чарам... В этот миг он почувствовал его. Не звук, а сдвиг воздуха за спиной. Мягкую поступь, от которой по коже поползли мурашки. Он не мог пошевелиться, не мог обернуться -- паралич снов и ужаса. Холодные пальцы коснулись его шеи поверх сутаны, и это прикосновение прожигало плоть, как раскалённое железо, прикрытое бархатом. -- Он демон, но я не смогла противиться соблазну, - плакался голос исповедницы, но теперь он звучал уже прямо у его уха. Пальцы сжались, запрокидывая его голову. И он увидел. Прямо над собой, вкривь и вкось, свисающее с потолка исповедальни, как паук, -- лицо. Золотистые глаза, полные насмешливого, пошлого голода, пожирали его. -- Сколько ты будешь сопротивляться, отче? - рассмеялись ему, и смех был сладким ядом, вливающимся прямо в мозг. Голос старухи исчез, срезанный на полуслове. Роберт попытался сглотнуть, но вместо воздуха в горло влился поцелуй. Чужие губы, обжигающе горячие, коснулись его губ с показной, кощунственной целомудренностью. -- Сколько сможешь делать вид, словно ничего нет? Теперь он видел его полностью. Юноша. Слишком прекрасный, чтобы быть человеческим. Светлые кудри, пухлые губы, обещающие рай и погибель в одном вздохе. И эти золотые глаза... -- Отче, вы же сами этого жаждете, - юноша провёл рукой вниз по его груди, и грубая ткань сутаны внезапно стала тонкой, как шёлк, пропуская палящее прикосновение. - Но продолжаете противиться воле собственной. И тут, как отголосок из другой реальности, прорвался истеричный крик: -- Отец, он демон! Змий-искуситель! Не слушайте речи его сладостные! Он демон, -- пронеслось в его собственном сознании, чистым и ясным, как удар колокола. Уничтожь похоть в себе! Уничтожь демона!

* * *

В келье пахло воском и пылью, когда мужчина расширил глаза, проснувшись в пропитавшейся потом майке. Сознание плыло подобно раскачиваему кадило: воздух был такой же густой и тяжёлый и он мог поклясться, что слышал, как звенят цепочки. Сердце бешено колотилось, дышать было тяжело, словно он задыхался, но не от явственного запаха ладана, а от сладкого привкуса, что остался на его губах сновидением. Роберт резко сел на кровати, дрожащими руками нащупывая нательный крест с прикровати и сжал его с такой силой, что зазубренный край распятия впился в ладонь, обещая боль, но не обещая спасения. -- Господи Иисусе Христе, Боже наш, защити! - лихорадочно шептал он в сгущающуюся тьму. - Запри его! Не допускай в мои сны, в мои мысли! - губы дрожали, дыхание сбивалось, словно он и вправду кричал. - Ослепи его для меня! Сотри с моей кожи память о его прикосновениях, очисти мои губы от его поцелуя! - он склонил голову, колени холодели о деревянный пол. - Я заклинаю себя кровью Твоею! Огради меня! - последнее он прошептал с отчаяньем, будь он уже сдавшийся в своих покаяниях и не верил, что его молитва будет услышана. - Огради! Роберт стоял около амвона с заготовленной речью, смотря на прихожан и держа в руках карточки с текстом: подростки, замужние женщины, старушки также смотрели на него в ожидании. На периферии на улице пели утренние птицы, покрапывал малый дождик. В мыслях всё так же было неспокойно. Первые слова сами сорвались с губ, выученные до автоматизма: -- Во имя Отца и Сына. О чём я могу им говорить? Карточки жгли пальцы. Роберт кашлянул, опуская взгляд в стол, стараясь совладать с собой. Слова сами его нашли и они не были записаны на клочке бумаги. -- В сегодняшнем евангельском чтении мы слышали горькую историю об отречении апостола Петра. Человека, который клялся в верности до смерти... - собственный язык словно онемел, произнося следующие слова. Голос охрип. - и который отрёкся от Учителя не под пытками, а всего лишь из-за страха перед служанкой. Оглушающая тишина давила на разум и только его собственные слова звучали словно в самой голове. -- Мы часто судим Петра. "Как же так, -- думаем мы, -- я бы не отрёкся". Но в том-то и ужас, братья и сёстры, что предательство редко приходит в виде громкого выбора между добром и злом, - дышать после произнесённого стало легче, словно он сбрасывал с этим и тягость, мучающую внутри. - Оно подкрадывается мелкими шагами. Это -- первый компромисс с совестью. Потом -- второй. Это -- тихое "я не знаю Его", произнесённое не из страха, а из... стыда. Стыда за свою слабость, за свои сомнения, за те тёмные уголки своей души, которые мы никогда никому не покажем Он перевёл дух и его взгляд непроизвольно скользнул по залу. Он зацепился за Билла. Тот сидел на последней скамье, откинувшись на спинку, с самым обычным, чуть скучающим лицом подростка. Но его глаза... его глаза внимательно следили за Робертом, будто он один понимал, что происходило на самом деле. -- И самое страшное... самое страшное происходит потом. Билл был хорошим мальчиком, часто разговаривал с ним, Робертом. Исправно приходил каждое воскресенье, внимательно слушал. Но было что-то... что-то не так с ним. И, нет, не заикание. Слишком долгие взгляды, ненавязчивые прикосновения. -- Когда ты понимаешь, что отрёкся не от Бога... Роберт только закрыл глаза, вновь стараясь прийти в себя. Мне не стоит об этом думать. -- А от самого себя. От того человека, коим ты себя считал. Ты смотришь в зеркало и видишь не прилежную мать, не верного ученика... а труса. Лжеца. И этот взгляд... он будет преследовать тебя вечно. Он не упрекнёт. Он просто будет смотреть. Напоминая, кем ты стал. Роберт затих, пытаясь собраться с мыслями. В зале тишина. Он только что описал не историю двухтысячелетней давности, а свой собственный будущий путь. -- Да... да укрепит же нас всех Господь в вере и не даст нам отречься от Него... и от самих себя. Быстро, почти невнятно закончил он и отступил от аналоя, чувствуя, как горело его лицо. На улице и вправду было хорошо, когда Роберт сидел на лавочке вблизи церкви. Солнечный свет падал сквозь листву на лицо, грел кожу. В голове было пусто, спокойно. Он услышал, как сбоку к нему подступают и после скрип дерева рядом. Роберт открыл глаза, смотря на Билла. -- С-сильная была п-проповедь, отец, - сразу же начал он, растягиваясь по лавочке подобно коту. - А вам не ка-кажется, что П-пётр... он п-просто испугался? Это ж-же по-человечески. -- Сын мой... А что я могу сказать? Что я понимаю его лучше, чем самого себя? Что его страх -- это теперь мой хлеб насущный? -- Страх -- не оправдание, а испытание. Вера дана нам именно для того, чтобы его преодолевать. Пётр не устоял, и в этом -- урок для всех нас. -- З-значит, вы никогда не б-боитесь, отец? Роберт обернулся, смотря на Билла -- тот лукаво улыбался, щурясь от солнца. На мгновение мужчина почувствовал, как эта улыбка прожигает его насквозь, обнажая всю ту ложь, что он только что произнёс с амвона. Он отвел взгляд, глядя на солнечные блики на листве. -- Мы люди и у каждого есть свои страхи, - проговорил он тихо, больше похоже на усталое признание, чем на назидание. - Потому мы и обращаемся к Господу, но не для того, чтобы Тот помог нам с проблемами... чтобы... Он замолк, подбирая слова. Билл не спускал с него взгляда, и от этого молчание становилось невыносимым. -- Чтобы горесть нас не мучила, - выдохнул Роберт наконец, и в этих словах прозвучала вся его собственная, неизбывная усталость. Билл только угукнул и тишина укутала их. Не умиротворяющая, а словно неловкая. -- Ва-вас что-то м-мучает, отче? Это отче на мгновение обдало жаром где-то глубоко внутри, пробегая горячими мурашками по коже. Роберт постарался улыбнуться не слишком вымучено, смотря в чужие зелёные глаза. -- Не думал, что ты заделался моим личным психологом, - не удержался мужчина, сразу же после жалея. - Кхм, прости, - Роберт снова примолк. Тяжести, терзающие его душу не были достойны озвучиваться вслух. Но почему-то ему хотелось поделиться этим с мальчишкой. Роберт, ты эгоист. Никто не вправе решать твои проблемы. Билл мягко улыбнулся, чуть склонив голову. -- В-вам не ну-нужно извиняться, отец. Я п-просто... заметил, что в-вы выглядите уставшим. Хо-хотел помочь. Он произнёс это с такой искренней, почти ранимой интонацией, что Роберту тут же захотелось себя застрелить за свою резкость. Это был всего лишь мальчик, проявлявший доброту. Почему же его сердце бешено колотилось в ответ? -- Спасибо за беспокойство, Билл, - мужчина так же улыбнулся в ответ и, подумав, потрепал волосы парня, - Мне пора идти. Спасибо за разговор. И, нет, это было не бегство. Вернувшись в келью после разговора с Биллом, Роберт сорвал с себя сутану. Он не шёл к кровати, не открывал молитвослов. Он опустился на холодный пол и принялся истязать тело отжиманиями. Каждое движение -- резкое, отрывистое. Мускулы горели огнём, дыхание сбивалось. Ещё. Ещё. Ещё. Он терзал себя, пытаясь физической болью выжечь из памяти прикосновение того взгляда, сладкий привкус того сна. Если плоть будет кричать от напряжения, может, она замолчит о своём постыдном желании. Уничтожь похоть в себе! Уничтожь демона! Ритм мыслей совпадал с ритмом движений. Он качался до тех пор, пока мышцы живота не свела судорога, и он не рухнул на пол, беззвучно рыдая от бессилия.

* * *

Сон начался с тепла. Глубокого, пронизывающего, исходящего из самого центра его существа. Роберт тонул в нём, как в ванне с маслом. Никаких форм, никаких лиц -- только волны чистого, животворящего удовольствия, которые смывали с него прах дневных забот, вины, страха. Это было похоже на возвращение в утробу. На благодать. На то, что он когда-то, давным-давно, надеялся ощутить в молитве, но так и не ощутил. Его разум отключился, осталось только тело, парившее в состоянии безмятежного экстаза. Потом появились прикосновения. Нежные, как дуновение ветерка, точные, как скальпель хирурга. Они снимали с него мышечные зажимы одно за другим, разглаживали морщины на душе. Пальцы вплетались в его волосы, ладонь покоилась на его груди, чуть выше бешено колотившегося сердца. Он издал стон -- не страсти, а глубочайшего, незнакомого ему облегчения. Он был понят. Принят. Утешен. Без единого слова. Он двигался на встречу этому теплу, этому нежному и ни с чем несравнимому удовольствию. Он чувствовал, как сжимал руками мягкую кожу, стискивал пальцами волнистые кудри. И только когда волна наслаждения отхлынула, оставив после себя приятную истому, его сознание начало медленно возвращаться. Он почувствовал тяжесть другой головы на своей подушке. Тепло другого тела, прижатого к его груди. Нежное дыхание на своей шее. Он лежал не один. Сердце его не то чтобы упало -- оно просто замерло. Медленно, с леденящим душу ужасом, который прорастал сквозь остатки блаженства, он повернул голову. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь окно кельи, он увидел светлые кудри, рассыпавшиеся по его простыне. Увидел пухлые, безмятежно улыбающиеся губы. И тогда золотистые глаза приоткрылись, поймав его взгляд, полный животного ужаса. -- Разве это не то, чего вы жаждали, отче? - прошептал демон, и его голос был ласковым, как плеть, обёрнутая в шёлк. - Вы молились об утешении. Я принёс его вам. Роберт не закричал -- он не мог: воздух в его лёгких превратился в лёд. Он просто лежал, окаменевший, в объятиях демона, а по его щеке медленно скатывалась слеза -- последняя дань тому блаженству, которое только что оказалось самой изощрённой пыткой.

* * *

Он занимался во дворе за церковью, когда появился Билл. Роберт, в простой майке и спортивных штанах, замер в планке, почувствовав на себе тяжёлый, изучающий взгляд. -- Н-не знал, что вы т-так... активно пр-проводите время, о-отец, - прокомментировал Билл, облокотившись на стену. Роберт резко встал, смущённый и раздражённый тем, что его застали в такой уязвимой, "не-священнической" форме. Пот стекал по вискам, майка липла к спине. Он чувствовал себя обнажённым. -- Тело -- т-тоже храм, не так ли? - продолжил Билл, и его глаза медленно скользнули по фигуре Роберта. - Нужно следить з-за его... состоянием. В этой фразе прозвучал намёк, от которого у Роберта перехватило дыхание. Теперь даже здесь, в его личном ритуале борьбы, появился Билл. -- Не думал, что ты придёшь сегодня, - смущённо ответил мужчина, утирая лицо тканью. Он почувствовал, как чужой взгляд прошёлся по его оголившейся коже живота, что заставило самого сглотнуть. Напряжение повисло в воздухе и Роберт как можно скорее постарался его перебить. -- Что привело тебя? Что-то произошло? - и, не дожидаясь, продолжил. - Воскресенье ещё не скоро. Билл только отлип от стены, заводя руки назад и приближаясь. -- Ни-ничего такого, отче, - успокойся. - Просто р-решил вас навестить. Эта нежная, добрая и ребяческая улыбка на лице мальчишки заставляла что-то тёплое пульсировать внутри. -- Я... тронут, - честно ответил Роберт с горящим лицом. Тем временем Билл уже поравнялся с ним: парень еле доставал ему до плеча, но это не мешало ему чувствовать себя наравне с мужчиной. Билл был... единственным, с кем Роберт мог пообщаться на самые разные темы. -- Что вы, отче, - тихо засмеялся он. - Пр-прослушали уже те песни? - невинно поинтересовался парень, переводя тему и смотря снизу вверх своими пронзительными зелёными глазами. - Ко-которые я вам принёс в п-прошлый раз. Мужчина опешил ненадолго. Он совсем забыл о тех виниловых пластинках, что ему одолжил Билл. Небольшой укол ненадолго пронзил сердце. -- Прости, Билл. Совсем забыл о них, - честно ответил он. Мальчик же только угукнул, отходя в сторону, осматриваясь на деревья, раскинутые по всей земле за церковью. Тишина снова окутала их, в этот раз звеня недосказанностью. Роберт кашлянул, голос вновь охрип. -- Как твои дела в школе? Освоился уже? Билл совсем недавно переехал к ним в Дерри, от силы пару месяцев назад. -- Всё т-также, - скривился парень. - Хулиганы в-вновь наседают, - он обернулся, на губах была грустная улыбка. - С-со всеми новичками всегда т-так. Я уже привык. -- Трудности преследуют нас всё время, Билл. К ним никогда не привыкнешь. -- А что остаётся д-делать? Не-неужели всю жизнь т-трястись от страха? -- Я... - Роберт качнул головой. - Рано или поздно к нам снисходит благодать и мы без остатка её принимаем, - он старался не обращать внимание на то, как сердце предательски дрогнуло от воспоминаний о произошедшем ночью. - В другие же моменты мы должны продолжать верить в неё не смотря ни на что. Это не было похоже на наставление священника. Это было похоже на собственное откровение, на крик, застрявший глубоко в душе. Билл вновь улыбался, словно чувствовал, что тот имел ввиду на самом деле. Роберт же старался унять бешено колотящееся сердце. -- Верить... - протянул парень, словно пробуя слово на вкус. Он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасной. Теперь Роберт чувствовал исходящее от него тепло и тот самый сладковатый парфюм, что преследовал его в кошмарах. -- А если благодать... пахнет не ладаном, а потом и кожей? Это ведь тоже божественно, да? Сама жизнь. Он посмотрел прямо на каплю пота, скатившуюся по виску Роберта. Тот замер, парализованный. Весь его мир сузился до этих зелёных глаз и бешеного стука собственного сердца, выбивавшего ритм: Грех. Грех. Грех. -- Вам стоит попить, отец, - с внезапной заботой в голосе сказал Билл и, не дожидаясь ответа, подошёл к скамейке, где лежала бутылка с водой. Он взял её, и его пальцы медленно обхватили горлышко. Затем он протянул её Роберту: тот взял, их пальцы ненадолго встретились -- кожа Билла была на удивление прохладной, и это прикосновение прожигало как лёд. Роберт сделал большой глоток, чувствуя, как вода стекает по его подбородку на грудь. Билл следил за этой струйкой с таким сосредоточенным видом, что у Роберта перехватило дыхание. В этот момент он понял, что не просто разговаривает с пацаном. Он участвует в каком-то древнем, невысказанном ритуале. -- Спасибо... - только и ответил мужчина охрипшим голосом. Вернувшись в келью, Роберт с почти благоговейным чувством взял в руки пластинки. Он просто мальчик, -- убеждал он себя, -- с необычным, но искренним вкусом. Я слишком многого надумал. Он аккуратно поставил винил на проигрыватель -- старый, немного хрипящий аппарат, доставшийся ему от предшественника. Опустил иглу. Из динамиков полились первые, чистые ноты струнных. Это была классика, что-то возвышенное и меланхоличное, возможно, Шопен или Моцарт. Роберт закрыл глаза, откинувшись на спинку стула. Напряжение дня начало понемногу отступать. Возможно, он и вправду всё выдумал. Возможно, Билл и вправду просто... Музыка продолжала звучать, но её тембр начал меняться. Виолончели зазвучали чуть ниже, чуть слаще, в них появилась вязкая, тягучая нота. Роберт нахмурился, но не открыл глаз. Показалось... Аппарат старый. И тогда сквозь мелодию, словно голос из соседней комнаты, прорвался шёпот. ...Роооберт... Он резко распахнул глаза. Музыка играла как ни в чём не бывало. Сердце заколотилось. Он потянулся было к рычагу, чтобы остановить пластинку, но его пальцы замерли в сантиметре от него. Не выключайте... Прошептал тот же голос, уже чётче, и Роберт с ужасом узнал в нём бархатный тембр демона, но наложенный на саму музыку, исходящий из динамиков. Музыка окончательно исказилась. Скрипки теперь звучали как предсмертные стоны, а виолончель -- как биение огромного сердца. И на этом фоне голос зазвучал внятно, обращаясь прямо к нему. Вы слышите это, отче? Это музыка вашего тела. Ваше сердце бьётся в такт моему дыханию. Ваша кровь поёт для меня одну и ту же песню... Роберт вскочил, чтобы выдернуть штекер, но ноги не слушались. Он был прикован к стулу, как во сне. Вы думали, можно спрятаться здесь? В своих четырёх стенах? Я везде, где есть тишина, готовая быть заполненной мной. Я в ритме вашего пульса, отче. В пении вашей плоти. И тогда музыка сменилась. Стройная классическая композиция распалась, превратившись в нечто иное -- томный, пульсирующий электронный бит, сладостный и гипнотический. И сквозь него поплыли другие звуки. Тихие, протяжные стоны. Не явно пошлые, а чувственные, полные такой нечеловеческой тоски и обещания, что по коже Роберта побежали мурашки. Это были не просто звуки -- они были обращены к нему. Я знаю, какие сны вас посещают... Голос демона стал низким, интимным, он звучал прямо у его уха, хотя в комнате никого не было. Я чувствую, как вы горите по ночам... Прикоснитесь к себе, Роберт. Дайте плоти то, в чём она отказывает душе... Игла на пластинке заскрипела, зациклившись на одном и том же месте, на одном и том же сладостном стоне, который теперь звучал как прямое указание, как заклинание. Собрав всю силу воли, Роберт с рыком рванулся вперёд и с силой дернул шнур проигрывателя из розетки. Резкая тишина ударила по ушам. Он стоял, тяжело дыша, опираясь о стол, его тело дрожало от невыносимого, постыдного возбуждения и леденящего ужаса. Он посмотрел на проигрыватель. Игла мирно лежала на уже неподвижной пластинке. Он протянул дрожащую руку, взял винил и поднёс к глазам. На нём не было ни названия, ни каких-либо надписей. Только идеально чёрная, глянцевая поверхность. И тогда он увидел. В тёмном отражении на поверхности пластинки он разглядел не своё лицо. Он увидел волнистые светлые волосы, золотой насмешливый взгляд. Тот стоял у него за спиной, склонившись к его шее, и смотрел на него из глубины винилового диска с голодной, торжествующей улыбкой. С оглушительным криком Роберт швырнул пластинку об стену. Она не разбилась. Она с глухим стуком упала на пол и покатилась, как чёрное, слепое око. Мужчина же только взвыл от отчаянья, падая коленями на пол.

* * *

-- Царь Небесный, Утешитель, Дух истины, везде находящийся и всё наполняющий, источник всякого блага и Податель жизни, приди и поселись в нас, - он примолк, подходя к алтарю и беря в руки палантин. Голос дрогнул. - И очисти нас от всякого греха и спаси, Благий, души наши. На мгновение, когда лента коснулась его шеи, Роберт почувствовал обдавший его кожу жар, фантомные прикосновение чужих, обжигающих пальцев. Он сглотнул, продолжая и беря в руки поручи: плотная ткань сдавила рукава сутаны, подобно настоящим узам, сковавшим самого Христа. -- Господи, очисти меня, грешного. Я ничего доброго перед Тобой не сделал. Но защити меня от лукавого... и пусть будет не моя воля, а Твоя, - повторил он вновь, но уже с не скрытым отчаяньем. Когда Роберт взял в руки копие, стоя над жертвенником, рукоять, обычно холодная, сегодня была тёплой, почти живой. Он поднёс остриё к просфоре, к той самой печати с именем Христа. Легко, -- прошептал он себе, -- это всего лишь хлеб. Но когда он надавил, раздался не глухой звук режущегося хлеба, а тихий, влажный хруст. Из-под лезвия выступила алая жидкость и медленно растеклась по белой поверхности просфоры. Запах меди ударил в нос. Нет, -- застонал он мысленно, -- этого не может быть. Он зажмурился, молясь, чтобы видение прошло. А когда открыл -- хлеб был снова белым и сухим. Но на лезвии копия, он поклялся бы в этом, остался тёмный, ржавый след. Его пальцы дрожали, когда он продолжал вырезать Агнца. Каждое движение ножа отзывалось в его собственном теле острой, призрачной болью -- в боку, в рёбрах. Он не просто совершал обряд. Он чувствовал его на себе. И тогда он услышал за своей спиной довольный, тихий вздох. Прекрасно... Прозвучал шёпот, знакомый до тошноты. Вы и впрямь похожи на жреца, приносящего жертву. Роберт не обернулся. Он знал, что там никого нет. Или есть. Он уже не различал. Он только смотрел на окровавленное, как ему казалось, лезвие в своей руке и на белый, невинный хлеб, который ему предстояло преломить и раздать верным как Тело Христово. Когда он разливал перемешанное с водой вино по кубкам, то услышал довольный смешок около плеча. Сколько вы будете делать вид? Прошептал кто-то прямо у его уха. Роберт резко обернулся: алтарь был пуст. Но в густом воздухе витал знакомый, сладкий аромат парфюма, смешанный с запахом ладана. Он постарался выровнять дыхание, возвращаясь к прерванному. Вы готовите трапезу для Бога, а всё ваше существо жаждет меня... Рука дрогнула, разливая вино по жертвеннику. Роберт почувствовал, как в этот момент оборвалось собственное сердце. -- Господи, помилуй! Прости моё не достоинство! Руки начали трястись, когда он смотрел, как красное растекалось по золоту. Он чувствовал, как жгло кровью собственные залитые пальцы, падая на пол и в спешке начиная вытирать растёкшееся. -- Боже, милостив буди мне, грешному... дух правый обнови во утробе моей... Вы взываете к Богу, но он молчалив к вам. -- Не отвержи мене от лица Твоего.... во оставление грехов... во оставление... прости... прости... Ты жалок. Роберт замер, стоя на коленях с тряпкой в руке, пропитанной вином. Кровью. Запах меди впился в ноздри, вскружил голову. Ему показалось, что по его щеке стекает не пот, а что-то тёплое и солёное: он провёл рукой по лицу и увидел на пальцах красные разводы. Сознание поплыло. Тело, облачённое в одеяние, рухнуло на пол, залитый тягучем и сладостным. -- О-отец! Отец, п-прошу, очнитесь! Отче!.. Роберт почувствовал, как жаром обдало всё тело, как скрутило желудок истомой. Он распахнул глаза в ужасе, смотря на нависшего над ним паникующего Билла. И за его спиной, на идеально чистом, отполированном золоте жертвенника, не было ни капли вина. -- О-отец, в-вы в п-порядке? -- Билл..? - Роберт попытался приподняться, голова кружилась. - Что... что ты тут делаешь..? -- Я зашёл, а в-вы уже ле-лежите, - голос Билла дрожал от искренней тревоги. Его пальцы холодными змейками обвили запястье Роберта, помогая ему сесть. - Вы т-так кричали... Мне ст-стало страшно. -- Кричал? - Роберт с ужасом посмотрел на свои руки. Они были чисты. Ни вина, ни крови. Только влага от пота. - Но я... я пролил... вино... Билл мягко, но настойчиво повернул его лицо к жертвеннику. Золото сияло в утреннем свете, девственно чистое. -- В-вам показалось, отец. Вы, до-должно быть, очень устали, - он вытер платком лоб Роберта, и в его прикосновении была такая нежность, что от неё внутри всё трепетало. - Ва-вам нужно отдохнуть. Давайте я п-помогу вам дойти до ке-кельи. -- Но как же месса..? - Роберт всё ещё не мог прийти в себя. Было дурно от происходящего. - Я должен её провести. -- Ничего ст-страшного, отче, - и снова этот непонятный жар, обдающий его каждый раз, стоило его услышать из уст этого мальчишки. - Я пре-предупрежу всех, что вам нездоровится. Тревога всё не покидала его, когда они уже подошли к двери его комнаты. Голова готова было расколоться на части и он не понимал этого. Что вообще произошло? Ему всё почудилось..? Неужели он окончательно сошёл с ума? Тихий смешок сам вырвался из глотки. -- Отче, ч-что-то не т-так? Роберт посмотрел на Билла, на этого молодого юношу и, клянётся он, на момент увидел, как блеснули золотым его глаза. Что-то не так, отче? -- пронёсся шепоток прямо в самой голове. Мужчина был готов взмолиться, но парень его перебил: -- М-мы уже пришли. В-вас проводить в-внутрь? Роберт ощутил некую неловкость и страх: а не виделось ли ему и сейчас? -- Спасибо, Билл, - вымученно произнёс он. - Дальше я как-то сам, - и отступил в сторону, уже кладя руку на дверь. - Спасибо... Билл. -- Н-не за что, - и улыбнулся невозможно тепло. - По-поправляйтесь, отец. Дверь закрылась с тихим щелчком. Роберт прислонился к ней спиной, пытаясь отдышаться. Тишина. Только бешеный стук сердца в ушах и тяжёлое, прерывистое дыхание. Алтарь алтарь алтарь. Вино, жертвенник. Он оттолкнулся от двери и, пошатываясь, дошёл до кровати. Руки всё ещё дрожали. Он уткнулся лицом в ладони, пытаясь вытереть пот с висков, но вместо этого в ноздри ударил сладкий, удушливый аромат. Парфюм. Он въелся в его кожу, когда тот вытирал ему лоб. Роберт в панике сдёрнул сутану и швырнул её в угол, словно это была гремучая змея. Остался в одной футболке и штанах, мокрых от пота. Он сидел на краю кровати, трясясь, и смотрел в пустоту. Успокойтесь, отче. Голос прозвучал так же чётко, как если бы кто-то стоял в двух шагах. Роберт вздрогнул, но не обернулся. Он уже понял. Оборачиваться бесполезно. Вы так яростно цепляетесь за свою правду... За свои крошечные, жалкие доказательства. Пятно вина. Крик. А если бы не было и их? Если бы всё, что вы чувствуете, существовало только внутри вас? Разве всё делает это менее реальным? Голос был тем же -- бархатным, сладостным, но теперь в нём не было и тени насмешки. Только холодная, безразличная констатация. Голос хирурга, вскрывающего рану. Роберт сжал голову руками. -- Отстань от меня... От вас? -- голос мягко удивился. -- Но я же часть вас. Я -- та самая "усталость". Тот самый "бред", в котором вы пытаетесь убедить себя и этого мальчишку. Вы сами пригласили меня, отче. Своим одиночеством. Своим голодом. Своим... желанием. И тогда Роберт почувствовал это. Не звук, а ощущение. Ладонь. Чужую, мягкую и прохладную, легла ему на затылок. Она не давила. Она просто лежала там, и от этого прикосновения по всему телу побежали ледяные мурашки, смешанные с предательским, греховным теплом. Вы хотите, чтобы я был ненастоящим? Прошептал голос прямо в его ухо, и Роберт почувствовал на мочке лёгкий укус, от которого всё внутри ёкнуло и оборвалось. Хотите, чтобы я исчез? Ладонь на затылке исчезла. Роберт сидел один в гробовой тишине. Сердце в груди невозможно сильно колотилось и он не понимал -- от облегчения или от разочарования. Он медленно поднял дрожащую руку и прикоснулся к своей мочке уха. Кожа там всё ещё горела. Сознание то проваливалось в небытие, то всплывало в явь, находясь в мучительном трансе. Гулкий звук биения собственного сердца больше не успокаивал -- только заставлял испытывать вину за существование. Толчок толчок толчок. Так бился кровавый ошмёток в груди, так переливалось красное по венам. Роберт чувствовал себя вывернутым наизнанку -- мышцами и сухожилиями наружу. Отчётливый сладковатый запах парфюма и кожи преследовал его всю ночь, не давая спать, не давая разумно мыслить. Только на заложенной выдержке он продолжал лежать, постепенно сходя с ума всё сильнее. Толчок толчок толчок. В такт сердцу билась и стена кельи, пульсируя не оголёнными, а напротив прикрытым кожей мясом. Я же сплю? Я же вправду сплю? Спрашивал он себя, когда подходил к дрожащему полотну. Роберт наклонился, вслушиваясь в запах: сладость и пот исходили волнующими потоками. Он, словно в трансе, приложил руку к мышцам, чувствуя мерное биение, прямо как и у него. Тихо, озадаченно выдохнул, и с этим выдохом -- стена ускорила ритм, сокращаясь плотью. Это не реально. Это не может быть реальностью. Но она продолжала толчками разгонять что-то внутри себя, перекатываться мышцами под кожей. Роберт судорожно выдохнул. В голове почему-то не появлялись мысли о том, что стоит прочесть молитву, окропить святой водой явно нечто демоническое. Ему было невозможно спокойно в этот момент. Он чувствовал, что плоть напротив -- его дополняет. Дарит умиротворённость и защищённость. Роберт сел, опираясь кожей о кожу. Вслушивался в мерное биение стены и своё собственное сердце. Сознание, замученное неделями страха, стало отключаться. Мысли расползлись: воля, сжатая в кулак, разжалась. Он больше не мог бороться. Осталась только тупая, всепоглощающая усталость. И тогда, в этой пустоте, он почувствовал. Тепло. Глубокое, пульсирующее, исходящее от стены: оно вливалось в него через кожу, растекалось по венам. Оно было... нежным. Утробным. Как возвращение в место, где нет боли, нет одиночества, нет выбора. На одно дыхание. На один удар сердца. Он поддался. Он не обнял стену. Но его спина расслабилась, позволив той плоти принять его вес. Его веки сомкнулись. В этом чудовищном контакте не было страсти. Было лишь прекращение борьбы. Мгновенная, ядовитая капитуляция усталости. Он просидел так, может, минуту. Может, час. А потом, как от удара током, его вырвало обратно в реальность. Он отпрянул, снова ощутив на спине липкий, оскверняющий жар. Ужас вернулся, но теперь он был в десять раз сильнее, потому что был приправлен стыдом. Он не просто видел кошмар. Он принял его утешение. Стена уже не пульсировала, стоя девственно чистой, приваленная только слоем пыли. -- Отец! Зд-здравствуйте! Роберт сидел на лавочке в саду за церковью, когда Билл подошёл к нему. На улице было вновь тепло: лето благоухало свежей зеленью и солнцем. -- К-как вы? С-стало л-легче? Мужчина почувствовал, как вмиг воспоминая мелькнули меж глаз, как поганое сердце ускорило ритм, а желудок скрутило тошнотой. -- Привет, Билл, - он натянуто улыбнулся. - Да, мне уже намного легче. Смог наконец выспаться. Мальчишка наоборот сощурился, выглядя явно подозрительно настроенным. После же, как по щелчку пальца, сменил выражение на уверенное. -- Что б-бы вы не говорили, в-вы п-плохо выглядите, о-отец. Он полез куда-то в портфель, который вечно носил на спине как некий панцирь, доставая оттуда свёрток с чем-то. -- В-вот, - и вручил его озадаченному мужчине. Роберт послушно принял свёрток, медленно, словно боясь увидеть там гнилую руку, а не... сэндвичи с джемом. -- В-вам правда н-нужно п-поесть что-то н-нормальное. В п-плане, д-другое. Мужчина уставился на ломтики хлеба в руках, будь они очередным наваждением, испытывающим его. -- Спасибо, Билл... но у меня ведь пост. Я не могу их принять. -- Не-неужели это такой с-сильный грех? Это был безобидный вопрос, но Роберт почувствовал, как после этого сжалось само нутро. Вправду, разве ж это настолько большой грех? Я уже нарушил один из семи смертных, -- он мысленно усмехнулся, что было больше похоже на истерическое. -- Что я вообще из себя теперь представляю? Только жалкое нечто, что когда-то было послушником Бога. Неужели забыли, как он отвернулся от вас? И снова этот голос, опаливший шею, заставил пробежаться горячим жаром по телу. -- Это шестой смертный грех, Билл, - нашёлся он со словами. - Чревоугодие. Что ты из себя строишь? Всё ещё хочешь быть послушником? В то время как не можешь противиться главному греху? Когда напротив желаешь его настолько сильно, что еле сдерживаешься? -- А е-если я вам на-насильно его скормлю? Это ж-же не будет с-считаться "со-согласием"? Роберт не сдержал смешка и не думая потрепал парня по голове. -- Это так не работает, - он всё не мог перестать улыбаться, смотря в эти весёлые зелёные глаза. Он всё же не сдержался, отвечая. - Ладно, я приму их. Спасибо, Билл. -- Н-не за что, о-отче. Билл присел рядом, смотря на цветы, окутавшие лавочку по бокам. Провёл невесомо пальцами по синим цветущим бутонам. Роберт же не мог оторвать от этого нежного действия взгляд, словно хотел, чтобы кто-то с таким же трепетом принял и его. Жалкий эгоист. Но разве ж это теперь имеет значение? Отче, а вы стали ещё послушнее. Роберт нахмурился, стараясь избавиться от этого голоса, словно звучащего прямо у него в голове. -- Ра-разве это не п-печально? То, как они у-увядают изо д-дня в день. Мужчина почувствовал, как одновременно с этим простым вопросом становится и легче и тревожнее. -- Просто к вечеру вьюнкам не хватает... Солнца, понимаешь? Билл оторвал один из маленьких бутонов, поднося его к лицу и вдыхая сладкий аромат. Роберт почувствовал же, как вновь обдало его жаром. -- Им н-не хватает его т-тепла... Потому они и п-погибают. Мальчик опустил ладонь на лавочку с зажатым в ней цветком. -- Пе-перед смертью в-все ищут ут-тешения. Т-так как подарить его и-им? К-каждому? -- Надо... Билл его перебил резким, словно боясь: -- М-мне часто б-бывает одиноко. У м-меня ни-никого нет. -- Как же твои родители? Они любят тебя. -- Эт-то... не т-то, - и отвернулся, словно смущаясь, - Р-разве Г-господь н-не х-хотел, ч-чтобы мы б-были с-счастливы? Х-хотя бы н-немного? И тут он почувствовал. Обжигающее, словно лава, прикосновение к своей руке. Роберт резко дёрнул её на себя, но это движение было слишком резкое, слишком выдавало его потрясение. А Билл же только, сначала удивлённый, посмотрел после на него с такой обидой, что это Роберт почувствовал себя виноватым. Мужчина же только начал бегать взглядом по округе, стараясь совладать с собой. Вам же нравится это, отче. Заткнись. Прошу, заткнись. -- Счастье приходит каждому, кто продолжает верить, - и, не дожидаясь, продолжил. - Спасибо за сэндвичи, Билл. Мне уже пора. -- Прощайте, отче. Роберт не обернулся, пытаясь успокоить мысли и уходя. И это было бегство.

* * *

Он стоял на краю. Не метафорическом, а самом что ни на есть физическом -- на шатком стуле под балкой в своей келье. Петля из комжи жгла шею, напоминая о палантине, который он больше не заслуживал носить. Тишина в голове была оглушительной. Ни молитв, ни шёпотов. Только пустота, густая и тяжёлая, как смола и только уже въевшееся в подкорку недостоин. Прямо как этот вьюнок, задыхающийся к наступлению темноты. Так и он. Солнце уже садилось. Это и стало его окончательным ответом. Бог молчал. А значит, и ему нечего было больше сказать. Он сделал последний вдох, готовясь выбить опору из-под ног. Не думал, что вы настолько слабы, отче. Голос прозвучал не снаружи. Он возник из самой пустоты, заполнив её собой. Бархатный, сладкий яд, влившийся прямо в мозг. Роберт замер, его пальцы непроизвольно вцепились в верёвку. Побег? -- продолжил голос, и в нём слышалась насмешливая жалость. -- Это такой банальный, человеческий жест. Бросить всё и убежать в небытие. Вы действительно считаете это достойным финалом? -- Оставь меня... - прохрипел Роберт, не в силах обернуться. - Это моё решение. Ваше? -- демон рассмеялся. -- Ваше решение -- это признать своё полное поражение. Отдать свою душу... кому? Тому, Кто вас так и не услышал? Это не решение, отец. Это -- капитуляция. А я ненавижу проигравших. Стул под ногами Роберта дрогнул. Вы так хотите избавиться от боли? Голос притих, став интимным, почти любовным. Но смерть -- не избавление. Это -- квинтэссенция. Там, по ту сторону, вас ждёт не покой. Там вас ждёт вечность. Вечность осознания того, кем вы были. И кем вы не смогли стать. Ваша вера будет гнить в вас заживо, отче. Это и есть ваш личный, выстраданный ад. Роберт почувствовал, как по его щеке скатывается слеза. Не от страха смерти, а от ужаса перед той перспективой, которую ему только что описали. Я... Голос демона вдруг стал осязаемо близким, он звучал теперь прямо у его уха, тёплое дыхание обжигало кожу. Я могу дать вам не забвение. А чувство. Самую грязную, самую животную жизнь. Да, это будет падение. Но это будет ваше падение. Ваш выбор. Ваша власть. Разве это не лучше, чем бесславно сгнить в качестве неудачника даже в собственных глазах? Петля внезапно ослабла. Роберт рухнул на пол, давясь воздухом и рыдая. Он лежал в пыли, а невидимые пальцы медленно, почти нежно, развязывали узел на его шее. Он не видел никого. Но он знал. Демон не позволил ему умереть, потому что мёртвый священник был бесполезен. Ему был нужен живой, сломленный, согласный грешник. Келья тонула в предрассветном мраке, том самом, когда кошмары сливаются с явью. Роберт не спал. Он сидел на кровати, вцепившись пальцами в край матраса, и слушал тиканье часов, пытаясь удержаться за этот ритм, как утопающий за соломинку. И тогда воздух сдвинулся. Не звук. Не запах. Именно сдвиг, будто пространство само по себе сделало вдох. Он поднял голову. В дверном проёме, в который он был уверен, что закрыл на засов, стоял он. Но это был словно не демон. Это была его форма, его силуэт. Но лицо... Лицо было идеальной фарфоровой маской, из-под которой выглядывали не вьющиеся кудри, а короткие, чуть отросшие каштановые волосы. Маска была гладкой, без единой поры, без морщинки, без тени эмоции. Ни улыбки, ни насмешки, ни даже простого любопытства. Только два отверстия для глаз, из которых на него смотрела пустота. Ни золота, ни зелени — лишь чёрные, бездонные дыры в белизне. Роберт замер, парализованный. Это не был кошмар из прошлого, это было хуже. Маска сделала шаг вперёд. Не шаг человека -- плавное, скользящее движение, будто её несли невидимые нити. Скрипа половиц не было, только звенящая тишина. -- У... уйди... - выдавил Роберт, и его голос прозвучал как скрип ржавого гвоздя по стеклу. Маска не отреагировала. Она продолжала приближаться, беззвучно сокращая дистанцию. Роберт отполз к стене, прижавшись к холодному дереву спиной. Бежать было некуда. Она остановилась в сантиметре от него: он чувствовал исходящий от фарфора холодок, странный, неживой. Он видел в глазах-пустотах своё собственное, искажённое ужасом отражение. И тогда маска наклонилась: медленно, неумолимо. Она приблизилась к его губам, застыв в миллиметре от касания. Это не было искушением -- это был осмотр. Безразличное, объективное изучение объекта. В этом молчании, в этой абсолютной лишённости чего бы то ни было человеческого, заключалась самая чудовищная из всех пыток. Его искушала не плоть, не красота, не обещание наслаждения -- его искушала пустота. И он понимал, что проиграет, потому что в его собственной душе уже не осталось ничего, чем можно было бы этому противостоять. В его голове что-то щёлкнуло. Желание, которое он так долго подавлял, не исчезло: оно взорвалось, искажённое и изнасилованное этой бесчеловечностью; оно стало острым, как бритва, и яростным, как ураган. Волна жара ударила в пах, заставив его стиснуть зубы. Он хотел не ласкать эту маску -- он хотел разбить её. И в этот миг маска... растворилась. Не исчезла, не ушла. Просто перестала быть, как рассеивается дым. В воздухе повисло лишь сладкое, удушливое послевкусие её присутствия. Роберт несколько секунд сидел неподвижно, дрожа. Потом с рыком, в котором смешались ярость, отчаяние и невыносимое возбуждение, он со всей силы ударил кулаком в деревянную стену рядом с собой. Боль пронзила кость, яркая и очищающая. Он дышал, как загнанный зверь, прислонившись лбом к холодной стене. По его коже стекала тонкая струйка крови с разбитых костяшек. Он сжал руку, чувствуя, как пульсирует рана.

* * *

Он стоял в пустом храме, и воздух был густым, как смола. И тогда он увидел. На алтаре. Не видение, не намёк -- явь, от которой кровь ударила в виски. Билл. Именно Билл, не демон из снов. Именно Билл сидел на престоле, откинувшись на руки, как на троне. Одна нога была небрежно закинута на другую, а его глаза... его глаза горели тем самым ядовитым, святотатственным золотом, что переливалось на священной фелони. Он смотрел на Роберта. Не насмехаясь, не соблазняя. С вызовом. Очередная галлюцинация? -- пронеслось в голове Роберта. Но запах -- сладкий, удушливый, как тление лилий у гроба, -- был реален. И жар, поднимавшийся по его спине, был реален. И желание. О, Господи... Желание. Оно не было сладостным. Оно было острым, как лезвие того самого копия. Желание не ласкать, а схватить. Не целовать, а укусить. Не обладать, а сломать. Возмездие. Вот что это было. Возмездие за каждую бессонную ночь, за каждый кошмар, за каждую украденную молитву. Он видел перед собой не юношу. Он видел источник всей своей боли, воплощённый в слишком прекрасной, слишком спокойной плоти. И эта плоть сидела на самом святом месте, которое он знал. Роберт не помнил, как ноги понесли его вперёд. Как он пересёк линию иконостаса, совершая последнее, невозвратное кощунство. Он не молился. Не просил. В его помутневшем сознании осталась одна лишь, ясная как бред, мысль: Если он Бог на этом алтаре... то я буду дьяволом, который его низвергнет. Его пальцы впились в золочёные края престола по обе стороны от бёдер Билла. Он не видел ничего, кроме этих золотых глаз. Дыхание спёрло в груди. -- Ты... - его голос был хриплым, чужим рыком. - Ты хотел этого. Довёл меня до этого. Он не ждал ответа. Вся его подавленная ярость, всё отчаяние и похоть вырвались наружу одним яростным, животным порывом. Это не было любовью. Это был акт осквернения. Его святыни. Его веры. Его демона. Билл же только без единого слова открыл объятия, весело и с удовольствием смотря в налитые кровью глаза напротив, позволяя Роберту накинуться на себя подобно дикому зверю. Роберт не видел сквозь ту разъедающую пелену безумия, но чувствовал, -- о чувствовал, -- невозможно ярко, что посылало вспышки наслаждения по всему телу, как собственные ладони жёстко схватились за мягкую, горячую кожу. Как бесцеремонно втиснулся он бёдрами вперёд и сразу же, -- без каких-либо преград, словно их и не было никогда вовсе -- погрузился в обжигающее нутро. Его стон больше был похож на утробный рык, вибрирующий в самой глотке. Он вошёл в него не как любовник, а как завоеватель. Ткани тела поддавались ему без малейшего сопротивления, обжигающе-горячие и неестественно податливые, будто созданные для этого вторжения. Это была не близость -- это было насилие над самой природой, и Роберт, сломленный и яростный, находил в этом извращённое, первобытное удовлетворение. Тело под ним казалось таким маленьким, таким хрупким, но он не мог перестать сокрушаться толчками, наслаждаясь каждым сладостным и тянущим, тем, чего он боялся, чего стыдился и избегал всё время. Роберт не слышал ничего -- только своё бешено колотящееся сердце, только собственное: Я тебя уничтожу, сотру в пыль. Каждый толчок, каждый кровоточащий укус, оставленный на юношеском бледном теле, каждую клокочущую изнутри ярость он сопровождал повторяющимся: Уничтожу. Растопчу. Сломаю. Роберт не мог надышаться: этим сладостным ароматом, этим сексуальным запахом чужого пота, что кружил голову, что только сильнее погружал его в безумие, остервенение. Он был повсюду. Пряный, как дорогие благовония, сладкий, как разлагающаяся плоть, и едкий, как дым от сожжённой серы. Этот адский коктейль заполнял его лёгкие, пьянил и навсегда впитывался в его собственную кожу, становясь клеймом. Толчки были ударом молота по наковальне. Он чувствовал, как кости под ним смещаются с тихим, влажным хрустом. Пот, кровь и что-то ещё, маслянистое и пахнущее серой, смешивались на коже, склеивая животы, делая каждое движение громким, липким, животным. Он не знал, сколько ломал и осквернял, но когда собственная рука, удерживающее горло тела под ним, ощутила странную вибрацию, он наконец осознал, что всё время его сопровождало. Смех. Чужой, заливистый. Без тени зазрения он влился прямо в голову, в мозг, расплавляя всё изнутри своим самодовольствием и наслаждением. -- Ты... - голос словно и не принадлежал ему. Роберт не знал наверняка, сказал он это вслух или это всё же была его мысль. Билл под ним улыбался, оголяя острые клыки. Мужчина почувствовал, как что-то оплетает его бедро. Это был хвост -- демонический, гладкий и тёплый, он вился подобно вьюнку по его коже. Руки Билла покоились на его груди -- он чувствовал, как длинные коготки впились в его плоть, как горит его спина он глубоких порезов. Но тело... ниже пупка, светилась, переливаясь чёрным, татуировка. Роберт попытался в ужасе отскочить назад, но его плотно, словно в самом сознании, удерживало на месте, не давая даже шевельнуться. Оцепление. Что ты такое. -- Ну же, Роберт, не делай вид, что не понимаешь. Лилиту. -- Правильно, отче, - невозможно довольно улыбнулся Билл, наклоняя Роберта и впиваясь в его губы поцелуем. Ужас пронзил острый, как лезвие. Он отпрянул, глядя на эти клыки, на этот хвост, на древние символы, пылающие на коже. Он должен был кричать, молиться, бежать. Но вместо этого по его телу пробежала новая, всесокрушающая волна возбуждения. В десять раз сильнее прежнего. Потому что теперь он видел не иллюзию, а правду. И эта правда была ужасна и прекрасна одновременно. И он хочет её. -- Что... что ты такое? - его голос сорвался на шёпот. -- То, чего ты всегда хотел, - ответил демон, и его голос был уже не один -- он звучал хором, в котором слились и юношеский тембр Билла, и скрип тысячелетий. И Роберт... согласился. Погружаясь вновь возбуждённой плотью он простонал уже от осознанного удовольствия. Его движения изменились. Это больше не были яростные, разрушительные толчки, они стали... целенаправленными. Глубокими, почти ритуальными. Он не пытался сломать -- он пытался слиться. Проникнуть как можно глубже в эту новую, пугающую реальность, что открылась перед ним. Роберт сам потянулся к губам Билла, чтобы снова их поцеловать, ощущая вкус своей крови на его клыках. Он почувствовал, как демон впивается когтями в его спину, оставляя на ней новые глубокие порезы, и простонал от какого-то невозможно сильного коктейля боли и наслаждения. Теперь он видел: как юноша под ним млел, расширяя рот в очередном сладостном стоне. Теперь он слышал: звуки сливающихся воедино тел, тихие вздохи и всхлипы под ним. Он видел чужое возбуждение, и, о Боже, как это было соблазнительно и похабно. То, как Билл вскрикивал от наслаждения каждый раз, когда Роберт погружался в него, то, как он неустанно улыбался и щурил свои золотые глаза. В этот раз не было гнева. Не было мысли "я тебя уничтожу". Была лишь одна, огненная, абсолютно ясная мысль: Я выбираю это. Я выбираю тебя. Я выбираю ад, если ты -- его привратник. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и мир на мгновение рухнул в оглушительную, блаженную пустоту. Всё напряжение месяцев борьбы, страха и желания вырвалось одним-единственным спазмом, оставив после себя лишь влажное тепло и тяжёлую истому. Его тело, всё ещё прижатое к Биллу, обмякло. Первой пришла физиология -- облегчение. Глубокое, животное, неоспоримое. Мышцы дрожали мелкой дрожью, сердце колотилось, выбивая ликующий ритм. Он сделал судорожный вдох, и в лёгкие ворвался тот самый сладкий, порочный аромат -- парфюм, смешанный с запахом их общих испарений, солью и сексом. И на секунду этого было достаточно. Секунду он был просто телом, получившим то, чего оно жаждало. А потом он открыл глаза. Он увидел всё: золотистые глаза Билла, смотревшие на него с бездонным, знающим спокойствием; изнанку алтарной ткани, на которой они лежали; следы своих пальцев на бледной, идеальной коже юноши. Сперму, пятнающую и тело демона, и священное облачение. И это видение, как удар ножа, вскрыло в нём следующую волну -- стыд. Он упал коленями на холодный пол церкви и его вырвало. Не едой, а звуком -- коротким, горловым, полным отвращения к самому себе. Слёзы хлынули ручьём, горячие и солёные. Он не рыдал, он задыхался от стыда. Каждое пятно на коже Билла было зеркалом, отражавшим его собственное падение. -- Что... что же я натворил... - это был не вопрос, а хриплое признание, задушенное рыданием. -- Ты, наконец, перестал лгать, - прозвучал над ним голос. Тот же, что и у Билла, но теперь в нём не было и тени заикания. Только бархатная, безразличная глубина. - Себе. И мне. И тогда пришёл ужас. Не иррациональный страх перед нечистью, а трезвый, леденящий ужас осознания. Это не галлюцинация, это не сон. Он только что переспал с демоном на алтаре, и его тело до сих пор сладостно ныло от этого. Он не был осквернён -- он участвовал. Добровольно, яростно. С наслаждением. Он сжался калачиком на холодном камне, трясясь в немом отчаянии. Ему некуда было идти, не к кому обратиться. Он был абсолютно один в этом новом, чудовищном мире, который сам и выбрал. И тогда он почувствовал прикосновение. Не когтистой лапы, а нежных, почти девичьих пальцев. Они коснулись его щеки, смахнули слёзы. Билл склонился над ним, и его лицо было прекрасно, как и прежде, но теперь в его глазах читалась не насмешка, а нечто куда более пугающее -- собственность. -- Тише, тише... - его шёпот был полон неподдельной нежности. Юноша провёл рукой по его волосам, как отец, утешающий ребёнка после кошмара. - Всё кончено, больше не нужно выбирать, не нужно бороться. Ты дома, Роберт. Наконец-то дома. Дома. Роберт прислонился головой к гладящей руке, чувствуя её тепло и как спокойствие заполняет его. Я дома. Билл продолжал мягко перебирать чужие чёрные пряди, смотря на это с довольной, кровожадной улыбкой и ощущая, как изнутри льётся удовлетворение. Демон приручил своего священника.