Янтарная принцесса

Сентябрь в Затонске выдался на удивление тёплым и ясным, словно осень, устыдившись своей неизбежной миссии, решила напоследок обласкать замерший в преддверии скорых холодов мир. Воздух, прозрачный и хрупкий, как старинное стекло, был напоен горьковато-сладким ароматом прелой листвы и последних, отчаянно цепляющихся за жизнь цветов. В дальнем углу усадебного сада Мироновых, у старой, поросшей диким виноградом стены, склонилась над грядками тонкая девичья фигура.   Анна Викторовна Миронова находила в этом маленьком, ею же взращённом клочке земли единственное и последнее прибежище. Здесь, среди пряных запахов мяты, мелиссы и душной валерианы, она могла хоть на час забыться, отрешиться от тягостного гнёта, что давил на ее юные плечи под сводами родного, но ставшего вдруг чужим дома. Ее пальцы, изящные и тонкие, привычные скорее к клавишам фортепиано или вышивке, сейчас были перепачканы влажной, жирной землёй. Она осторожно срезала пучки сухой лаванды, и ее печальные, сине-зелёные, как омут лесного озера, глаза были полностью сосредоточены на этом простом занятии. Простое полотняное платье, старенькое, но чистое, не стесняло движений, а выбившиеся из-под косынки темно-русые с медным отливом локоны щекотали раскрасневшуюся щеку.   Каждый шорох заставлял девушку вздрагивать. Более всего она не желала появления ее - своей m-me la tante, как на французский манер звал свою супругу дядя Пьер. Нина Аркадьевна Нежинская, в девичестве блиставшая при дворе, а ныне скучающая в затонской глуши, превратила жизнь своей новообретённой племянницы в изысканную, медленно действующую пытку. Ее оружием были не крики и брань - о нет, m-me Нежинская была слишком хорошо воспитана для столь грубых методов. Ее яд сочился в ледяных взглядах, в едва заметных саркастических улыбках, в колких, как иголки, замечаниях, облечённых в форму светской любезности. Она умела унизить одним поворотом головы, одним пренебрежительным жестом, которым поправляла безупречную причёску.   И сейчас, услыхав быстрые, шелестящие шаги по гравийной дорожке, Анна вся сжалась, готовясь к очередной порции желчи. Наверное, ее платье недостаточно скромно. Или же она пренебрегает своими обязанностями в доме, предпочитая копаться в земле, как простая крестьянка. Девушка медленно выпрямилась, стряхивая с ладоней комья земли и готовясь принять очередной удар.   Но то, что она увидела, заставило ее замереть в изумлении.    По дороже быстро шла… Да что там!  Почти летела, Нина Аркадьевна. Изысканная, как всегда, безупречная, словно сошедшая со страниц парижского модного журнала. Ее платье из дорогого лионского шелка цвета увядшей розы шуршало, как осенняя листва, а на лице… на этом обычно холодном, фарфоровом лице, играл живой, неподдельный румянец восторга. Глаза похожие на два осколка серого льда, сегодня сверкали почти детским восторгом. - Анечка! Сестрица! Вот ты где!   Анна вздрогнула, услышав это небывало ласковое обращение. Нина Аркадьевна никогда не называла ее «сестрицей», разве что в минуты самой едкой иронии. Но сейчас в ее голосе не было и тени притворства. Не дав племяннице и слова вымолвить, тётка схватила ее за руки, совершенно не заботясь о том, что испачкает свои безукоризненные перчатки из тончайшей лайки о садовую грязь. - Ах, дорогая моя! Какое счастье! Какая новость!   Она сжала Анну в объятиях, которые скорее походили на порыв восторженного ветра, чем на проявление родственной нежности, и, закружив ее на месте, звонко расцеловала в обе щеки. Анна стояла, ошеломлённая, растерянная, вдыхая тонкий аромат фиалковых духов и не веря в реальность происходящего. - Что… что случилось, тётушка? - наконец, выдавила она из себя, когда Нина Аркадьевна наконец выпустила ее из своих объятий. - Случилось, моя милая! Случилось чудо! - голос Нежинской звенел, как серебряный колокольчик. - Дорогой Пьер… он прислал телеграмму! Срочную! Мы едем, Анечка! Едем в Петербург!   Она взмахнула листком телеграммы, словно победным знаменем. - Представляешь, сам генерал Соболев даёт бал! Помолвка его старшей дочери! Весь свет будет там, весь Петербург! Пьер пишет, что мы непременно должны присутствовать! Ты представляешь, Аня? Балы, приёмы, опера! Настоящая жизнь!   Восторг Нины Аркадьевны был так заразителен, так искренен, что сердце Анны, против ее воли, дрогнуло и забилось чаще. Петербург… Она и сама не заметила, как соскучилась по блеску столичных салонов, по шуму Невского, по гулкому эху бальных зал, где в вихре вальса кружатся блестящие кавалеры и дамы в шелках и бриллиантах. Эта серая, унылая жизнь в Затонске, пропитанная горечью и унижениями, вдруг показалась ей далёким, дурным сном. Робкая, несмелая улыбка коснулась ее губ. - В Петербург… - прошептала она, сама толком не понимая, отчего это простое, казалось бы, слово заставляет ее сердце учащённо биться.   Взгляд Нины Аркадьевны смягчился. На мгновение в нем промелькнуло что-то похожее на сочувствие. - Ну конечно, дитя моё. Ты совсем закисла в этой дыре. Ничего, мы это мигом исправим. Мы найдём тебе самые лучшие наряды! Ты будешь блистать, вот увидишь!   Нежинская взяла Анну под руку, уже не как надзирательница, а почти как подруга, и повела ее к дому, увлечённо щебеча о фасонах платьев, о модных шляпках и о том, скольких важных знакомств они смогут завести.   И Анна, сама себе удивляясь, шла рядом, и впервые за долгие месяцы ей казалось, что впереди ее ждёт не беспросветная тоска, а что-то светлое, волнующее и, быть может, даже счастливое.

XXX

  Последующие несколько дней пронеслись в вихре, который казался Анне совершенно нереальным, словно она попала на страницы сентиментального романа, где злая мачеха вдруг чудом преображается в добрую фею-крестную. Дом, ещё недавно погруженный в гнетущую, звенящую тишину, где каждый шаг отдавался гулким эхом, а единственными звуками были сухое покашливание дяди из кабинета да ледяной звон колокольчика, которым Нина Аркадьевна подзывала прислугу, - этот умирающий дом вдруг ожил. Он наполнился шуршанием тканей, смехом, возбуждёнными голосами и деловитой суетой.   К величайшему изумлению Анны, эпицентром этого радостного переполоха стала она сама. Нина Аркадьевна, отбросив свою аристократическую апатию, с головой окунулась в предвыездные хлопоты, главной заботой которых, как ни странно, сделался гардероб «дорогой племянницы». - Нет, это решительно никуда не годится! - заявляла она, с видом полководца инспектируя скромный Аннушкин шкаф. - Эти тёмные тона, этот крой… mon Dieu, Анечка, ты выглядишь в этом, как бедная родственница, приехавшая просить милостыню! А ты должна быть звездой, бриллиантом!   Она извлекала из гардероба одно платье за другим, при этом брезгливо морща свой точёный носик. - В столице это не носят уже лет пять. Это - в печку. Это - отдать горничной. Так, а это… это, пожалуй, можно перешить. Сюда добавим фламандских кружев, изменим линию лифа…   Анна молча наблюдала за этой бурной деятельностью, не зная, как реагировать. Часть ее души, изголодавшаяся по теплу и участию, с благодарностью впитывала каждое слово, каждое проявление заботы. Ей было приятно, когда Нина Аркадьевна, приложив к ее плечу отрез тяжёлого бархата цвета ночного неба, удовлетворённо цокала языком и говорила: «Вот! Это подчеркнёт твою кожу, твою, как говорят поэты, алебастровую белизну». Но другая, более мудрая и горько наученная опытом часть, не переставала шептать, что все это - лишь театр, представление, которое закончится, как только опустится занавес столичной жизни.   Вечерами они сидели в гостиной, раскладывая на столе свежие номера «Дамского мира». Нина Аркадьевна с упоением комментировала наряды, жестикулируя и пересыпая русскую речь французскими фразами. - Посмотри, chérie, какая прелесть этот турнюр! Именно такой мы закажем для тебя у мадам Ольги. И цвет… цвет морской волны. Он оттенит твои глаза, они станут просто бездонными. Ты сведёшь с ума любого гвардейца! - Тётушка, право, не стоит… - пыталась возражать Анна, заливаясь румянцем. - Стоит, моя милая, ещё как стоит! - Нина Аркадьевна лукаво подмигивала ей. - Ты молода, хороша собой, из приличной, хоть и обедневшей семьи. Бал у Соболевых - это не просто танцы. Это, моя дорогая, ярмарка невест. И мы должны представить наш товар в самом лучшем свете.   От этой откровенной, почти циничной фразы Анне становилось не по себе, но тётушка тут же смягчала ее тёплой улыбкой. - Ну-ну, не смотри на меня так, птенчик. Я ведь тебе только добра желаю. Разве ты хочешь всю жизнь собирать свои травки в этом захолустье? Или, не дай Бог, отправиться в монастырь, как ты когда-то грозилась в минуту отчаяния? Нет, твоё место - в свете, рядом с достойным, состоятельным мужем. И я… помогу тебе его найти.   Она говорила это так убедительно, с такой материнской заботой в голосе, что Анне отчаянно хотелось ей верить. Хотелось поверить, что эта красивая, элегантная женщина и впрямь желает ей счастья. Девушка признавалась себе, что, если бы Нина Аркадьевна всегда была такой, она бы полюбила ее всем сердцем. Эта мысль вызывала в душе острую, щемящую боль, отголосок давнего сиротства и тоски по материнской ласке, которой она была лишена.   В суматохе сборов, в примерках, в обсуждениях будущих визитов и балов, Анна почти забыла о своём даре, о тихом внутреннем голосе, который всегда предупреждал ее о лжи и опасности. Сейчас он молчал, заглушенный бравурными мелодиями столичных надежд. Или, быть может, она сама не хотела его слышать, боясь, что он разрушит эту хрупкую, временную иллюзию счастья. Она позволила себе поддаться этому потоку, заразиться восторгом тётки и впервые за долгое время с искренним нетерпением ждать завтрашнего дня. Дня, когда поезд унесёт их из сонного Затонска в сверкающий, полный обещаний Петербург.