Янтарная принцесса

Стук колёс по рельсам отбивал монотонный, убаюкивающий ритм, под который так хорошо думалось о будущем. Анна сидела у окна купе первого класса, глядя на проносящиеся мимо унылые пейзажи - потемневшие от осенней сырости поля, осиротевшие рощи, редкие, дымящие трубами деревушки. Но их она почти не видела… В ее мыслях уже рисовались огни большого города, блеск бальных зал и лица, множество новых, незнакомых лиц.   Нина Аркадьевна, напротив, не могла усидеть на месте. Она то перебирала в ридикюле визитные карточки, составляя в уме план визитов, то вновь и вновь перечитывала телеграмму дяди, словно боясь, что та может растаять, как мираж. - Главное, Анечка, не робеть, - поучала она, поправляя на племяннице дорожную шляпку. - Держись с достоинством, но без высокомерия. Улыбайся, но не слишком широко. Мужчины любят загадку. И помни, о чем мы говорили: на балу у Соболевых будут все. Это твой шанс, дитя моё. Не упусти его.   Анна лишь кивала, чувствуя, как внутри нарастает смутное, но сладкое волнение.   Петербург встретил их шумом, суетой и запахом каменного угля. Громадный, гулкий свод Николаевского вокзала, клубы пара, вырывающиеся из-под колёс остановившегося состава, крики носильщиков, пронзительные свистки жандармов - все это обрушилось на Анну, оглушая и будоража одновременно. И среди всей этой толчеи она сразу увидела его.   Дядя Пьер, Пётр Иванович Миронов, стоял на перроне, элегантный и невозмутимый, словно сошедший с картинки денди. Идеально сшитое пальто, цилиндр, сдвинутый на самую малость набекрень, перчатки цвета свежих сливок и трость с набалдашником из слоновой кости. Он был красив той зрелой, холеной красотой мужчины, знающего себе цену и привыкшего к поклонению. Лёгкая седина на висках лишь добавляла ему шарма. - Ninette, ma chérie! Наконец-то! - воскликнул он, бросаясь к жене и галантно целуя ей руку, а затем и губы. - Я уж думал, вы никогда не выберетесь из вашей затонской берлоги! - Пьер, несносный! Мы спешили как могли! - кокетливо отвечала Нина Аркадьевна, вся светясь от счастья.   Затем дядя обернулся к племяннице. - Аннушка! Голубушка моя, как ты выросла, как похорошела! Настоящая столичная барышня, да и только!   Он обнял ее, и Анна почувствовала знакомый с детства запах дорогого табака и одеколона. Дядя всегда был добр к ней, любил по-своему, но любовь его была какой-то поверхностной, светской, лишённой истинной глубины и участия. Он видел в ней скорее красивую вещицу, украшение дома, нежели живую душу со своими горестями и радостями.   Их столичный особняк на Английской набережной поражал своим великолепием. Высокие потолки с лепниной, блестящий паркет, тяжёлые бархатные портьеры и позолота, тускло мерцающая в свете хрустальных люстр. Здесь все дышало богатством и роскошью, так не похожей на патриархальное увядание затонской усадьбы.   Следующие дни слились для Анны в один сплошной калейдоскоп визитов к старым знакомым, примерок у модных портних и бесконечных разговоров о предстоящем бале. Нина Аркадьевна была в своей стихии, она порхала из салона в салон, собирая последние сплетни и представляя всем свою «очаровательную племянницу». Анна послушно улыбалась, говорила заученные фразы и чувствовала себя куклой, которую наряжают и выставляют напоказ.   И вот настал вечер долгожданного бала.   Комната Анны была залита тёплым светом десятков свечей. Две горничные суетились вокруг, подавая шпильки и поправляя складки на невероятном платье из лазурного шелка, которое, казалось, было соткано из самого вечернего неба. Оно открывало ее белые плечи и тонкую шею, а пышная юбка тихо шелестела при каждом движении. - Повернись, дитя моё, - проворковала Нина Аркадьевна, входя в комнату. Она сама была ослепительна в платье из чёрного бархата, усыпанном алмазной пылью. В руках бывшая фрейлина держала небольшой бархатный футляр. - Вот. Это завершит твой образ.   Она ловко открыла футляр, и на бархатной подушечке вспыхнули два крупных, медового цвета камня. Это были серьги из старинного янтаря в золотой оправе. - Они шли ещё бабушке моего деда, - с ноткой гордости произнесла Нина Аркадьевна. - Сегодня носить их будешь ты.   Анна с благодарностью кивнула, позволяя тётке вдеть серьги ей в уши. В этот миг, глядя на их совместное отражение в зеркале - своё, юное и взволнованное, и ее, сияющее и торжествующее, - Анна вдруг почувствовала прилив смелости. Ей захотелось добавить к этому ослепительному, но чужому образу что-то своё, сокровенное. Что-то, что связывало бы ее не с этим блестящим миром, а с памятью о тех, кого она любила по-настоящему.   Дрожащими пальцами она полезла за ворот нательной рубашки и извлекла на свет свой маленький янтарный крестик.   В свете свечей он вспыхнул живым, тёплым огнём. Камень был настолько чист и прозрачен, что казалось, будто внутри него заключён осколок заходящего солнца. Он загадочно мерцал, отбрасывая золотистые блики на бледную кожу девушки. - Боже мой… - поражённо выдохнула Нина Аркадьевна, ее взгляд был прикован к маленькому талисману. - Какая… какая необычная красота! Откуда это у тебя, Аня? Я его никогда прежде не видела.   Ее голос, обычно ровный и мелодичный, слегка дрогнул. Анна невольно сжала крестик в ладони. - Это… от матушки, - тихо ответила она. - Память.   Взгляд Нины Аркадьевны изменился. На место восхищению в нем пришло нечто иное - жадное, оценивающе. Почти хищное. Анна видела такой взгляд у кошки, заметившей неосторожную птичку. Девушка инстинктивно сжалась, готовясь защищать своё единственное сокровище. Все отняла у неё эта красивая женщина - дом, покой, радость. Но память о матери она не отдаст. Никогда.   Казалось, Нина Аркадьевна физически ощутила эту волну молчаливого, но непреклонного сопротивления. Напряжение в комнате стало почти осязаемым. Но длилось оно лишь мгновение. Лицо тётки вновь разгладилось, на губах появилась светская улыбка, пусть и немного натянутая. - Что ж, прелестная вещица, - со смехом произнесла она, легкомысленно махнув рукой. - Очень трогательно. Но, дорогая, для бала это слишком… интимно. Спрячь его. Сегодня ты должна сиять, а не демонстрировать сиротскую скорбь. Пора, экипаж ждёт.   Она резко развернулась и вышла из комнаты, оставив за собой шлейф фиалковых духов и неприятный холодок. Анна поспешно спрятала крестик обратно, чувствуя, как бешено колотится сердце. Игра началась. И она вдруг поняла, что ставкой в этой игре будет нечто большее, чем удачное замужество.