Тот, кто остаётся

Комната была погружена в синеву экрана. Титралы какого-то старого боевика с Джеки Чаном ползли вверх, а Феликс, свернувшись калачиком в углу дивана, смотрел в одну точку, утонув в складках мягкого пледа. Тихий скрип пола оповестил о том, что Хёнджин медленно приближался, неся в его комнату две кружки с горячим какао. Он поставил одну на журнальный столик перед младшим, повернув её ручкой к Феликсу, и тяжело опустился рядом. Аромат шоколада тут же заполонил комнату. — Опять эти твои старые фильмы? — мягко спросил он, отпивая из своей кружки. Его взгляд скользнул по профилю Феликса. — Ты уже все удары наизусть выучил. Феликс ничего не ответил, лишь потянулся за кружкой, согревая холодные ладони о горячую керамику. В доме было тихо, только мерный гул ночного города, да еле слышимое посвистывание ветра за окном. — Сегодня звонили из школы, — после долгой паузы начал Хёнджин. — про проект «Семейное древо». Говорят, Ли Феликс отказывается участвовать. Феликс сжал пальцы на кружке с какао. Сердце сначала замерло, а потом, кажется, упало куда-то вниз. «Снова началось» — пронеслось в голове. Он не смотрел на Хёнджина, его взгляд прожигал материал кружки, сжимая её пальцами сильнее, чем надо. — А что мне там рисовать? — голос его прозвучал глухо, почти сипло. — Маму, себя… и точку. Или я должен был нарисовать призрака? Я учился бриться по клипам рок-звезд, драться — по этим самым фильмам, — он сглотнул, будто задыхаясь от нахлынувших воспоминаний. —Получалось нелепо. А мне мама говорила… — он замолчал, глотая ком в горле. — Говорила, что он, наверное, космонавт. Или разведчик. Или лётчик. Человек сложной, интересной судьбы. На моем выпускном был ты. А он где был? Он наконец повернулся к Хёнджину. В его глазах не было злости, только усталая, выцветшая боль. — Что мне нарисовать, скажи? Кого? — не унимался Феликс. Он вгрызался в эту тему, как в незаживающую рану. Он впервые, кажется, за всё это время разговаривал с Хёнджином на эту тему так открыто, выворачивая наружу всю свою боль, что копил долгое время. —... Я не хочу участвовать, и вообще находиться в школе эту неделю. Мне противно. Мне не приятно видеть... Голос сорвался, и Феликс замолчал, поджимая губы, будто думая над следующими словами, как сказать так, чтобы не выглядеть жалким нытиком, этим вечно недовольным ребёнком в глазах Хёнджина. — Эти довольные и весёлые лица, которые звонят своим родителям, своим отцам, и говорят, как любят их! Я не хочу ничего этого видеть! И слышать тоже! — всё же сорвался Феликс. Его тихий голос внезапно зазвенел, наливаясь яростью. Хёнджин выслушивал всё молча, не перебивая его. Его взгляд опустился на колени, где он держал свою кружку. Пальцы свободной руки отстукивали неслышимый ритм по колену. После того, как Феликс всё сказал, Хёнджин ещё молчал долгие секунды, ощущая эту напряжённость между ними. И только потом его голос прозвучал тихо, но твёрдо, разрезая тишину. — Ты прав. Это несправедливо — выставить свою боль напоказ, как достижение. Он поставил кружку на небольшой столик, и повернулся к Феликсу всем корпусом, снова устремившись в его напряжённый профиль. Взгляд зацепился за заметно дрожащие ресницы и сжатые губы парня. — А если... нарисовать не призрака? А того, кто был рядом, когда было тяжело? Кто учил тебя не киношным, а настоящим ударам? Правилам, которые в жизни пригождаются? Феликс наконец обернулся на Хёнджина, смотря на него взглядом, полным тоски и боли. А тоски по кому? По человеку, которого никогда не было в его жизни? Которого он никогда в глаза не видел? Который не сделал для него ровно ничего за семнадцать лет? По человеку, который ни разу не удосужился хотя бы раз в год, на день рождение, позвонить и поинтересоваться жизнью собственного сына? Феликс не знал. Он также долго молчал, просто смотря на мужчину. Слова не лезли к горлу. Сколько бы он хотел сейчас сказать Хёнджину. Выложить всё, что накопилось за долгие годы в душе. Да вот только ничего так и не произнёс. — А если я нарисую тебя...? — голос дрогнул, выдавая все переживания — Ты всегда был рядом. Может, у меня будет другое дерево, ведь так? Не «Мама-папа-я», а «Мама-Хёнджин-я»? Он тяжело вздохнул после своих слов, сжимая в кулаках плед, в который всё ещё был укутан. Голова опустилась на колени, спрятав лицо. Хёнджин вдохнул — и не выдохнул, когда услышал предложение Феликса. «А если я нарисую тебя?» Он, вроде бы, подводил к этому разговор только что, но не ожидал, что тот сам действительно предложит его нарисовать. Для Хёнджина это не было «просто конкурсом в школе». Это было что-то большее. Намного значимее, чем просто рисунок. — Если ты нарисуешь меня на своём дереве... — тихо, еле слышно, будто с опаской начал Хёнджин — Для меня это будет больше, чем всякая грамота. Это дерево... Оно про тех, кто остался, не испугался. И если ты мне дашь занять там место... — он не договорил, оставляя фразу висеть в воздухе. — Знаешь... Я так устал. Устал каждый день по дороге в школу встречать весёлые, счастливые семьи, мам и пап, которые вместе ведут ребёнка в школу или в сад... — Феликс снова поднял голову, опрокинув её на стену сзади, устремляя взгляд в потолок. На его лице, как ни странно, играла улыбка. — А я мимо прохожу и... не могу смотреть. Не могу слышать этот детский смех. В его глазах застыли слёзы, он даже не моргал, лишь бы не опрокинуть ни одну из них. Со всех сил старался сдерживаться, хоть уже и с трудом получалось. — Разве это так сложно? Просто позвонить. Хотя бы раз. Объявиться. Это так сложно? Скажи!? — Феликс сам не заметил, как голос сорвался почти на крик. Он кричал не на Хёнджина. Никогда на него. А на человека, который должен был быть рядом всю его жизнь с самого рождения, только вот Феликс даже его имени не знает. Хёнджин выслушивал всё, даже не шелохнувшись. Его собственное дыхание сбилось, когда Феликс повысил голос, начиная почти кричать ему в лицо. Но, несмотря на срыв, он даже не пытался его успокоить. Вместо этого он лишь дал выговориться Феликсу, пропуская каждое его слово через себя. После долгой паузы его голос звучал глухо, с непривычной хрипотцой. — Для него это было сложно. Да. Но это не твоя вина. Далеко не твоя. Ты заслуживал звонка, — он медленно сел ровнее, «по струнке», показывая, что понимает всю серьёзность слов и ситуации в целом — Ты заслуживал того, чтобы кто-то интересовался тобой каждую неделю, каждый день. — он снова сделал паузу, выдыхая — Чтобы тебя вели за ручку в школу. Всё ещё мокрые, слегка блестящие в свете экрана ноутбука глаза Феликса уставились на Хёнджина. Он замер на месте на долгие секунды, и между ними снова настигла эта давящая тишина. Кажется, Феликс даже не дышал. Хёнджин только что своей фразой разрушил всё то, что Феликс прятал и пытался игнорировать годами. Он тихо шмыгнул носом, глядя в одну точку. Прямо сейчас он, возможно, был капризным, вечно ноющим ребёнком в глазах Хёнджина. И этого он больше всего боялся. Чтобы его считали слабым, беспомощным. Ему было прямо сейчас стыдно. За свои слова, за эмоции и поведение. И всё же, он не выдержал, и ничего не говоря, резко, поспешно отвернулся, закутываясь в плед почти с головой, снова сворачиваясь в ту позу, в которой лежал до прихода Хёнджина. — Это я виноват. Это я разрушил... Разрушил всё. Своим появлением. Может быть, всё было бы нормально, если бы не я... — как в бреду начал Феликс, почти не слышно. Видя, как Феликс снова прячется, начиная почти шептать что-то себе под нос, Хёнджин наконец пододвинулся ближе, садясь совсем рядом, после чего медленно, аккуратно коснулся его плеча. В его глазах и позе не было ни капли осуждения или злости, а лишь спокойствие, смешанное с нежностью. — Послушай меня, пожалуйста, — начал Хёнджин, не убирая руки — Запомни раз и навсегда: Ты — не ошибка. И никогда ею не был. Взрослые... они сами ломают свою жизнь. А потом ищут виноватых, — он выдохнул, давая время понять Феликсу свои слова — И самый простой способ — оставить на того, кто не может ни на что толком повлиять и ответить — на ребёнка Он снова убрал руку с его плеча, давая ему свободное пространство, но не отвёл взгляда, показывая, что он никогда не уйдёт и не отвернётся, а останется. Всегда. — И если бы тебя не было... Мир стал бы беднее. Он бы стал серым без тебя, — на лице Хёнджина вдруг заиграла улыбка — представляешь? Всего один голос, один маленький человечек, но без него было бы всё намного иначе. Моя жизнь стала бы бледнее. Пустой. — он резко провёл рукой по собственным волосам, будто физически стряхивая с себя всю нервозность — Да даже этого разговора не было бы, если бы не было тебя! — будто из последних сил пытался переубедить его Хёнджин, уже настолько, кажется, очевидными вещами — Ты не разрушитель, Феликс. Ты тот, кто склеивает осколки. По своему. Даже если тебе это так не кажется. Феликс содрогнулся всем телом, застыв в одной позе. Дыхание было тяжёлым, поверхностным. Он почти уже кусал край одеяла — лишь бы не сказать ничего лишнего, не развалиться полностью. Внутри всё ещё бушевал страх быть не понятым, а по вискам бежали слёзы, капая на плед. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, и только потом повернул голову на Хёнджина. — И что мне с этим делать, а? — его слова были отчаянным шёпотом — Ты говоришь, что я заслужил... Только что мне это даёт? Что мне делать с этой дырой внутри, что разрывает меня с каждым днём всё больше? — он резко ударил ладонью по собственной груди — Я не могу её ничем заполнить! И игнорировать её, строить из себя сильного, спокойного человека уже тоже не могу! Я устал притворяться! Я завидую маленьким детям, которые играют и проводят время со своим отцами! В свои семнадцать лет! — его голос снова резко повысился. Хёнджин, не в силах больше выносить таких страданий Феликса, аккуратно потянул руку навстречу, мягко коснувшись его затылка, после чего притянул его к себе, утыкая лицо парня в своё плечо. Его пальцы зарылись в тёмные волосы, мягко массажируя кожу головы, пытаясь расслабить напряжённое тело. Он смотрел в стену перед собой, позволяя тому не встречаться с ним взглядом. Уже через считанные секунды он почувствовал, как ткань футболки промокла от слёз. Хёнджин даже поймал себя на мысли, что рад тому, что Феликс наконец начинал потихоньку отпускать весь контроль над собой. — Ничего ты не сделаешь ни с этой информацией, ни с дырой. — тихо начал он — Информацию тебе нужно лишь принять. И понять, что с таким вечным контролем и изображением сильного вида, тебе будет только хуже. Видишь, во что всё это вылилось? — на его губах на мгновение мелькнуло что-то вроде улыбки — А дыра... Она будет всегда. Ты её ничем не заполнишь. И даже если... — Хёнджин запнулся, резко обрывая фразу — Даже если он когда-нибудь объявится, это будет совсем не то. Будет намного больней, чем сейчас. Остаётся лишь смириться и принять... Он замолчал, давая Феликсу наконец полностью выплакаться, а потом почувствовал, как дрожащие руки с опаской, с отчаянным страхом обнимают его, хватаясь как за спасательный круг. — Ты имеешь право завидовать этим детям и семьям. Хотеть то, что у тебя должно было быть, но не оказалось. Это не стыдно. Это лишь значит то, что ты живой. Ты чувствуешь. И это нормально в такой ненормальной ситуации. Хёнджин наконец посмотрел на него, мягко проводя по волосам, и Феликс зажмурился от непривычно приятных ощущений — А он... он просто оказался слабым. Слабые люди всегда убегают. От сложных разговоров. От чуда, которое зовут сыном. Они боятся ответственности. Он замолчал, давая словам просочиться сквозь плач Феликса. — Ты научился молчать за всё это время, потому что знал, что тебя не услышат, не поймут. Но сейчас... Ты не один. Я тебя слышу, я тебя понимаю. Рыдания Феликса медленно, но верно пошли на убыль. Звуки плача уже не были такими громкими и интенсивными, сменяясь тихими всхлипами и лёгким заиканием. Его пальцы чуть ослабли на рукаве футболки Хёнджина. Он всё ещё вжимался в чужое плечо, и, кажется, он в первый раз чувствовал себя в полной безопасности, окружённый заботой и вниманием. И только когда его дыхание выровнялось, в сознании пронеслись те слова, как тихий, исцеляющий удар: «Чудо, что зовут сыном» Феликс отстранился, чтобы взглянуть на Хёнджина. В его глазах не было той ярости и боли, а лишь бесконечная усталость и недоумение. Он столько лет считал себя обузой, не таким, как все. Тем, кто не заслужил ни доброго слова, ни терпения, а Хёнджин... Хёнджин назвал его чудом. — Спасибо... — почти одними губами произнёс Феликс, глядя на него. — Другой бы ушёл, а ты... ты терпишь... — на его лице появилась еле заметная, робкая улыбка. Он снова обнял Хёнджина, но уже не так отчаянно, а с любовью, показывая, как сильно он благодарен ему за этот вечер, раскрыл всю душу, что дал выговориться. Только сейчас, после слов Феликса, Хёнджин позволил себе улыбнуться, всё ещё перебирая его волосы. Его подбородок опустился на макушку Феликса, и нос вдохнул запах его шампуня. Он расслабленно прикрыл глаза, понимая, что основная часть эмоциональной бури прошла. Феликс успокоился. — Другой, может, и ушёл бы. — его губы оставили незаметный поцелуй в волосах Феликса — Но я — не другой. Он снова замолкает, давая словам осесть в тишине комнаты. Теперь не было ни звука, кроме их тихого дыхания. — И терпеть — это не то слово. Я не терплю. Я слушаю. — Хёнджин медленно выдыхает, будто выпуская всю ту боль, что впитал от Феликса. — И остаюсь. Не «даже сейчас». Особенно сейчас. — его голос был твердо как никогда. Хёнджин был уверен в своих словах. — Ты не обуза, Феликс. Ты — мой мальчик. И я никуда не уйду. Феликс успокаивался с той стремительностью, которая бывает только после прорыва плотины — основная волна, разрушающая всё на своём пути прошла, и осталось лишь медленно убывающее течение. Он придвинулся к Хёнджину ближе, прильнув к нему, словно кот, отважно просящий ласки, ища не столько тепла, сколько подтверждения того, что это всё настоящее, и что его не оттолкнут сразу после того, как он расслабился. Хёнджин видел его насквозь. Буквально пару минут назад видел самое его дно. И до сих пор не ушёл. Фраза «Мой мальчик» заставила Феликса отреагировать не однозначно. В нём будто что-то переключило. Он застыл на месте, всё ещё находясь прижатым к нему, а в голове пронеслось тысячи мыслей за секунду. Она обжигала, заставляя натурально задыхаться. Это было не привычно. Совсем Феликсу не знакомо. Он медленно отстранился от Хёнджина, смотря на него своими большими глазами, а сам думал: Хёнджин это искренне сказал, или чтобы он поверил? Не вынужденная мера, чтобы убедить его? — Почему ты это делаешь? — его голос был сиплым, испуганным. Глаза метались по лицу Хёнджина, по его позе, будто ища подвоха, что это всё обман. — Зачем тебе всё это? Мои истерики, моё нытье? Эта вечная грязь... Разве тебе всё это нужно? Ты же можешь просто... уйти. Хёнджин позволил ему отстраниться, но руки с плеч Феликса всё же не убрал. Он видел этот страх в глазах. Боль в глазах Феликса и лёгкая паника тронули его сильнее, чем любые слёзы. Он понял: его слова достигли своей цели. Услышав недоумение в голосе Феликса, он тихо усмехнулся. Улыбка была далеко не весёлой, а скорее горькой. — После того как твой отец ушёл, твоя мама — моя лучшая подруга — сидела на кухне. И не плакала. Она просто молчала. А ты, маленький, ползал у неё на коленках и тыкал в её лицо пальцем, и не понимал, почему оно не двигается — его голос тихий, с пробивающейся грустью. Он замолчал, опуская голову, будто не в силах больше говорить. Спустя паузу он продолжил. — В тот день я понял, что уходить — это самое простое. А остаться... остаться и смотреть, как больно людям, которых ты любишь... это сложно. Хёнджин наконец поднимает голову, и его взгляд настолько искренен сейчас, что не поверить было просто невозможно. Прямо сейчас ему было тяжело вспоминать те времена. — Твои упрёки и агрессия — это не то, от чего хочется бежать. Это лишь значит, что ты всё ещё чувствуешь. А самое главное — что доверяешь. И доверял, когда кричал на меня, когда плакал, сорвавшись. Даже сейчас, всё ещё не сбежал и не спрятался. А так может только действительно сильный человек. — он снова вздохнул, резко мотнув головой, будто пытаясь стереть эту всплывшую картинку семнадцатилетней давности перед глазами — Мне это нужно. Потому что я помню это неподвижное лицо. Помню ничего не понимающего ребёнка на её руках. И я сделаю всё, чтобы оно больше не появилось. Ни у тебя, ни у неё. Феликс не помнил того дня. Для него прошлое Хёнджина было лишь этими словами, воспоминанием, в котором он был несмышлёным ребёнком. Ведь тогда Феликсу и года ещё не было. Но он видел ту боль в его глазах. В мужчине, который всегда был для него скалой, неприступной стеной. Его взгляд опустился вниз. Феликс не знал, что сказать. Было действительно непривычно видеть Хёнджина в таком настроении. А от осознания того, что это всё он устроил, спровоцировал, стало тошно от себя. — Я тебе доверяю... — его голос снова снизился до шёпота — Больше, чем кому-либо. И я... боюсь этого. Боюсь, что однажды ты просто не выдержишь, и просто уйдёшь, — Феликс снова поднял голову, глядя в грустные глаза напротив — Ты видел всё самое плохое, что во мне есть. Я тебе свою душу открыл, и я не знаю, что буду делать, если ты выдохнешься... Он не смог больше ничего сказать. Только опустил голову и выдохнул тихое: — Спасибо. Уголки губ Хёнджина дрогнули, и на его лице медленно расцвела неяркая, но искренняя улыбка. Напряжение в его плечах понемногу начало уходить, уступая место спокойствию. — Хорошо, — сказал он тише обычного. Одна его рука всё также лежала на плече парня, а другая опустилась ниже, аккуратно ложась на внешнюю сторону ладони Феликса, успокаивая то ли себя, то ли его — Давай так и договоримся. Ты не будешь забывать о сегодняшнем вечере, а я буду иногда напоминать о нём. Он снова зарылся пятернёй в длинные волосы Феликса, стараясь разбавить накалившуюся обстановку в комнате, после чего обернулся на столик перед кроватью, на котором всё ещё стояли две кружки с нетронутым, уже остывшим какао. Улыбка стала шире, мягче, чем до этого. — Какао совсем остыло, — Хёнджин снова повернулся к Феликсу, уже не скрывая улыбки — Согреть, или таким будешь пить? — пошутил он — А может, на что-то другое твоя душа легла? Говори. Сегодня вечер полностью в твоём распоряжении. Феликс не заметил, как сам начал улыбаться. Его взгляд тоже упал на кружки на столе, после чего вернулся к Хёнджину. Рука сначала медленно вылезла из-под ладони Хёнджина, обхватив её самостоятельно, соединяя их руки воедино. Он снова на секунду прильнул к плечу Хёнджина, что почти высохло от его же слёз, а потом ответил —Какао... Согреть.. Хёнджин кивнул, медленно поднимаясь. Послышался глухой хруст костей от долгого сидения в одной позе. Он снова посмотрел на Феликса на кровати, после чего медленно побрёл к выходу из комнаты. Всё возвращалось на круги своя. — И я не устану, Феликс. Запомни это пожалуйста. — кинул он напоследок быстро, но серьёзно, наконец скрываясь за дверью.

***

Феликс не выдержал и минуты в одиночестве. Тишина в комнате, только недавно звучавшая его криками, теперь давила. Чуть погодя, он слез с кровати, и медленно побрёл в сторону кухни, откуда уже слышал звон посуды и запах греющегося какао. Он неосознанно остановился в дверном проёме на кухню, увидев Хёнджина у плиты. Тот готовил и тихо напевал какую-то мелодию себе под нос. Он даже не заметил присутствие парня. Феликс почувствовал, что что-то точно изменилось после их разговора: в воздухе витало не напряжение, а непривычное спокойствие. Тихое, комфортное, домашнее. Феликс молча прошёл и сел на своё место, положив руки на стол. Пальцы начали медленно обводить узоры на клеёнке. Хёнджин, услышав шум, обернулся, увидев Феликса за столом. В его глазах на секунду промелькнуло удивление. — О, ты уже здесь? — поворачиваясь обратно к столу, произнёс Хёнджин. Феликс молча кивнул, смотря на его спину. — А мама скоро вернётся? — тише обычного, стараясь не нарушить этого спокойствия между ними, спросил Феликс — Или она сегодня допоздна? Выключив плиту, когда какако закипело, Хёнджин аккуратно разлил его по двум кружкам, и отложил использованную посуду в раковину, после чего повернулся к Феликсу. — До девяти — ответил он, помешивая горячий напиток в кружках — Сказала, пиццу захватит по дороге — на его губах дрогнула еле заметная улыбка Он поставил одну кружку на стол перед Феликсом, а другую напротив, после чего в каждую из них положил по одному зефиру. Сладость начала таять в горячем какао. — Знаешь... — начал Хёнджин, садясь на своё место — Она гордилась бы тобой, если бы узнала, что ты рассказал всё, что тебя долго тревожило, — он сделал глоток из своей кружки, давая осмыслить Феликсу слова — Не каждый может сказать всё, что у него на душе. — Хёнджин мягко улыбнулся — Ты молодец. Слова «ты молодец» от Хёнджина заставили Феликса потупить взгляд, сжимая кружку пальцами. Он чувствовал, как собственные щёки бледно порозовели. Феликс не ожидал такой похвалы за то, что он всегда считал постыдным — показать слабость. Он ничего не ответил, только кивнув в ответ. Хёнджин отпил последний глоток уже подостывшего какао, отодвигая кружку в сторону. — Молчание — оно как ржавчина. Незаметно пожирает всё внутри, в том числе и силы, не оставляя ничего живого, — он смотрел на Феликса, говоря тихо, но понятно — Запомни, пожалуйста, на будущее, что если ты будешь понимать, что что-то или кто-то будет на тебя давить — не важно где — на улице, в школе или дома — ты говоришь мне. И мы снова разговариваем. Чтобы больше не было таких взрывов эмоций. — серьёзно начал Хёнджин. Он откинулся на спинку стула, смотря на пальцы Феликса, что обвили кружку. — А потом... Мы куда-нибудь уедем. Будем просто кататься на машине, делать всё, что ты захочешь. Чтобы больше не было ощущения, что ты обуза. Хорошо? Феликс почти сразу закивал головой, отвечая на вопрос. Он наконец посмотрел на Хёнджина. Пальцы зацепились за край стола — снова немного переживал. — Да, хорошо. Я понял. Я... буду говорить — искренне ответил Феликс. Он выдохнул. Сейчас стало точно всё хорошо. Дышать стало легче. Хёнджин кивнул в ответ, одобрительно улыбаясь — Вот и прекрасно, — произнёс он, медленно вставая со стула, снова параллельно разминаясь. Он взял те же две, уже пустые, кружки, и отправил их в раковину, а сам повернулся обратно к Феликсу, опираясь на край столешницы. Прошло ровно пять секунд, после которых, в тишине кухни, раздался звук вибрации звонка телефона. Хёнджин замер, смотря на Феликса, который тут же доставал телефон из кармана. — О, а вот, как раз, и мама звонит, — с довольной улыбкой произнёс Феликс. — Алё, мам, а ты скоро приедешь? — подняв трубку, спросил Феликс. Но уже через мгновение улыбка с его лица исчезла, уступая боли и не понимаем, жутким страхом в глазах. Взгляд замер на Хёнджине напротив, а пальцы ослабли, неосознанно, выпуская телефон из рук, что с грохотом упал на пол. А из трубки послышался суровый мужской голос. — Здравствуйте, это полиция. Автомобиль вашей матери попал в аварию. Она погибла на месте.