Луна Шехзаде

На следующее утро Селена, облачённая в чистую, но простую одежду служанки, с замирающим сердцем стояла у стены в богато убранных покоях Хюррем-султан. Воздух был густ от запахов дорогих духов, шербета и сладостей. Сама Валиде, великолепная и властная, восседала на диване, беседуя с дочерью, Михримах-султан. Рядом с ней, склонившись над вышивкой, сидела та самая темноволосая служанка, о которой шептались по ночам — Фирузе. Селена, стараясь дышать ровно, выполняла свои обязанности. Она подавала изысканные фарфоровые чашечки с шербетом, двигаясь бесшумно, как её и учили, ловила на себе быстрый, оценивающий взгляд госпожи — холодный, проницательный, ничего не выражающий. Внезапно из соседней комнаты донёсся сдавленный, болезненный стон, перешедший в громкий, раздражённый плач. Это был маленький шехзаде Джихангир. Хюррем встрепенулась, на её красивом лице читалась тревога. — Джихангир! — позвала она, и в её голосе прозвучала неприкрытая боль. В комнату вбежала нянька, неся на руках мальчика. Он плакал, выгибая спину, его маленькое личико было искажено страданием. — Спинка снова болит, госпожа не могу его успокоить… Хюррем подхватила сына на руки, стараясь укачать, но это не помогало. Она заговорила с ним ласково, но её собственный голос срывался от отчаяния. Михримах встала, беспомощно глядя на брата. И тут вперёд вышла Фирузе. С лёгкой, почти театральной грацией она приблизилась к Хюррем. — Позвольте мне, госпожа, — сказала она сладким, мелодичным голосом. — Я спою ему. Моя песня всегда успокаивает детей в моём селении. Хюррем, с надеждой глядя на неё, кивнула. Фирузе начала петь. Её голос был действительно красивым, высоким и чистым. Но Джихангир, казалось, не слышал её. Его боль была сильнее. Он продолжал рыдать, всё громче и отчаяннее. Лицо Фирузе стало растерянным, а затем на нём появилась досада. Она пела громче, почти навязчиво, но это лишь сильнее раздражало мальчика. Сцена становилась неловкой. Хюррем смотрела на Фирузе, и в её глазах угасала надежда, сменяясь разочарованием и новой волной страха. Госпожа с раздражением потребовала своего сына обратно, и попыталась сама его укачать. Именно в этот момент Селена, наблюдая за всем со стороны, поняла, что настал её час. Ждать больше было нельзя. Но подходить напрямую к Валиде было бы наглостью и самоубийством. Её взгляд упал на Михримах. Дочь султана смотрела на брата с такой искренней болью и беспомощностью, что Селена решилась. Сделав несколько бесшумных шагов вперёд, она склонилась рядом с Михримах и тихо, так, чтобы слышала только она, прошептала: — Госпожа, простите мою дерзость… но я вижу, что боль шехзаде исходит от спины. Моя бабушка была искусной целительницей. Она научила меня особым прикосновениям, чтобы снимать такие спазмы… Позвольте мне попробовать. Только попробовать. Михримах, удивлённая, обернулась к ней. Она увидела не наглую служанку, а девушку с серьёзным, сосредоточенным лицом и умными, спокойными глазами. В них не было подобострастия, не было страха — только уверенность в своём знании и желание помочь. — Матушка, — тихо сказала Михримах, обращаясь к Хюррем. — Служанка говорит, что может помочь. Её бабушка была лекарем. Хюррем медленно перевела взгляд с рыдающего сына на Селену. В её глазах бушевала буря — отчаяние, недоверие, последняя искра надежды. — Ты уверена в своих силах? — её голос охрип от напряжения. — Одно неверное движение… — Я не дам ему никаких снадобий, госпожа, — твёрдо сказала Селена, встречая её взгляд. — Только руки. Если я не помогу, вы можете сделать со мной всё, что посчитаете нужным. Молчание длилось вечность. Наконец, Хюррем, сжав губы, кивнула. — Попробуй. Селена подошла к ней. Она не стала сразу хватать ребёнка. Она медленно, давая ему привыкнуть к своему присутствию, протянула руки и тёплыми, уверенными ладонями коснулась его спины через тонкую ткань рубашки. Она не делала резких массажных движений, как это делали грубые лекари. Её пальцы, знающие каждую мышцу, каждую косточку, начали мягко, но глубоко разминать напряжённые участки вдоль его позвоночника, находить те самые «врата покоя», о которых говорила Агния. Она не пела. Она просто начала тихо дышать — ровно и спокойно, и это дыхание, казалось, передавалось мальчику. Она сосредоточилась полностью, отрешившись от всех окружающих, забыв о Госпоже, о Михримах, о провалившейся Фирузе. В этот момент для неё существовал только этот страдающий ребёнок. И чудо произошло. Поначалу Джихангир вздрагивал и пытался вырваться, но потом его плач стал тише. Напряжение в его маленьком теле начало спадать. Его дыхание, ранее прерывистое и судорожное, выровнялось. Через несколько минут его слёзы иссякли, и он, всхлипывая, прижался к Селене, а ещё через мгновение его глаза закрылись, и он погрузился в глубокий, спокойный сон. В комнате воцарилась оглушительная тишина. Хюррем смотрела то на спящего сына, то на Селену. В её глазах стояли слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. — Как ты это сделала? — прошептала она. — Я просто слушала, что говорит его тело, госпожа, — так же тихо ответила Селена, отступая на шаг и опуская глаза. — И помогла ему успокоиться. Хюррем долго смотрела на неё, будто изучала. — С сегодняшнего дня, — наконец сказала она, и её голос вновь приобрёл властные нотки, но теперь в них слышалось нечто новое — уважение, — ты будешь помогать Фирузе в уходе за моим сыном. Твоя обязанность — быть рядом и делать то, что ты только что сделала, когда боль снова настигнет его. Фирузе, — она повернулась к темноволосой девушке, на лице которой застыла смесь обиды и зависти, — она будет тебе помогать. Научи её тому, что умеешь сама. Селена склонилась в глубоком поклоне. — Слушаюсь, госпожа. Она не испытывала триумфа. Лишь глубочайшее облегчение и понимание, что сделан первый, самый важный шаг. Она не стала фавориткой, не завоевала милости повелителя. Но она завоевала нечто гораздо более ценное в этих стенах — доверие матери наследника. Она нашла свою нишу. И с этой минуты её жизнь в гареме перестала быть борьбой за выживание в толпе. Она превратилась в иную игру — с более высокими ставками и более могущественными противниками. Но теперь у неё было своё оружие — её знания и её руки, несущие исцеление. ___ Вечерние тени, длинные и уютные, ложились на внутренние дворики гарема. Для Селены этот вечер был особенным, после событий дня ей позволили спуститься в общее помещение, чтобы собрать часть своих немногочисленных вещей для переезда в покои Валиде. Спуск в знакомый общий зал показался ей путешествием в другое измерение. Всего несколько недель назад она была одной из многих — напуганной, забитой рабыней. Теперь же на неё смотрели десятки глаз, и в этих взглядах читалось не однородное презрение, а целая гамма чувств: любопытство, зависть, надежда и злоба. Элени, увидев её, бросилась навстречу, сжимая в руках узелок с вещами подруги. — Селена! Правда ли это? Ты теперь будешь жить у самой Валиде? — в её голосе звучала и радость, и грусть. Селена кивнула, стараясь сохранять спокойствие. Она взяла узелок и поставила его в угол, оставив большую часть своих пожиток — старую смену одежды, грубую туалетную принадлежность. Это был осознанный жест. Не нужно показывать, что она разрывает все связи с этим местом. Она присела рядом с Элени на её матрас. — Да, Элени. Но ненадолго. Только чтобы быть ближе к маленькому шехзаде. Его боль приходит по ночам, и Валиде хочет, чтобы я была рядом. — О, как же я за тебя рада! — прошептала Элени, сжимая её руку. — Ты заслужила это. Твои руки, они творят чудеса. Их уединённый разговор был прерван резким, знакомым голосом. — Ну, посмотрите-ка, «лунная дева» почтила нас своим присутствием. Уже пахнешь дворцом и милостью повелительницы? Перед ними стояла Зехра. Прекрасное лицо искажала язвительная улыбка, а в глазах пылал огонь неприкрытой зависти. За её спиной столпились несколько других наложниц, с готовностью подхватывающих её настроение. — Не прошло и двух месяцев, а ты уже вознеслась так высоко. Интересно, надолго ли? — она ядовито усмехнулась. — Или ты думаешь, что твои бледные руки и знание сорняков сделают тебя фавориткой? Селена медленно подняла голову. Она не злилась. Она изучала Зехру, как изучала когда-то ядовитые растения — с холодным интересом, помня об их опасности. — Мои руки знают своё дело, Зехра, — тихо, но отчётливо ответила она. — Они лечат. А лекарь нужен всем. Даже тем, кто полон яда. Тишина, воцарившаяся в комнате, была оглушительной. Кто-то из девушек ахнул. Ответ был дерзким, но изысканно вежливым, без единого оскорбительного слова. Зехра вспыхнула. Она сделала шаг вперёд, её пальцы сжались в кулаки. — Ты!.. — Вам больше нечем заняться, девушки? — раздался у входа новый, властный и спокойный голос. Все замерли. На пороге стояла Афифе-хатун. Её осанка, её взгляд, её молчаливое присутствие заставили всех выпрямиться и опустить глаза. Даже сама Зехра съёжилась. — Гарем — не рынок, чтобы тратить время на пересуды и ссоры, — Афифе обвела взглядом комнату, и её взгляд на секунду задержался на Селене, затем на Зехре. — У каждой здесь своя роль. И своей завистью вы лишь роете яму под самими собой. Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. — Зехра, — продолжила она, и та вздрогнула. — С завтрашнего утра ты будешь приставлена для службы в покоях шехзаде Мехмеда. Собирай вещи. И надеюсь, ты проявишь там больше ума и такта, чем здесь. Это было как удар хлыста. Зехра побледнела, но в её глазах вспыхнула гордая искра. Служба у старшего шехзаде, наследника престола — это был шанс, о котором мечтали многие. Но это была и высочайшая ответственность. Она бросила на Селену взгляд, полный торжества и новой ненависти — теперь их соперничество переходило на новый уровень. Она молча, с высоко поднятой головой, вышла из зала. Афифе-хатун, не говоря больше ни слова, развернулась и ушла. Селена перевела дух. Она посмотрела на Элени. — Нос она теперь задерет ещё выше, — тихо вздохнула та. — Пусть, — так же тихо ответила Селена. — Чем выше взлетает падаль, тем больнее падение. Нам же надо думать о своём.