Луна Шехзаде

Жизнь в покоях Валиде была подчинена строгому распорядку и невидимой, но ощутимой иерархии. Работать бок о бок с Фирузе было непросто. Темноволосая красавица внешне сохраняла учтивость, но между девушками висело плотное, невысказанное напряжение. Фирузе, привыкшая быть единственным утешителем Джихангира, с опаской и ревностью наблюдала, как мальчик всё явственнее привязывается к новой служанке. Джихангир же всей душой потянулся к Селене. Её спокойствие, тёплые, уверенные руки и тихий голос стали для него лучшим лекарством. Он начинал улыбаться при её появлении, доверчиво прижимался к ней, когда боль отпускала. Эта детская, чистая привязанность трогала Селену до глубины души и давала ей силы переносить скрытые колкости Фирузе и постоянное напряжение. Ещё одним светлым лучом стала Михримах. Дочь султана, умная и проницательная, часто навещала брата. Она быстро оценила ум и искренность Селены. Между ними зародилась странная, осторожная дружба, возможная лишь в этих стенах — дружба принцессы и служанки, основанная на взаимном уважении и общей любви к больному мальчику. Однажды утром, когда запасы целебных трав, принесённые с собой в маленьком узелке, стали подходить к концу, Селена, собравшись с духом, обратилась к Хюррем. — Госпожа, — сказала она, склонив голову. — Мои снадобья для шехзаде почти иссякли. Я видела в дворцовом саду нужные травы. Позвольте мне выйти и собрать их. И... — она сделала крошечную паузу, — немного пройтись одной. Воздух и уединение помогут мне лучше приготовить новые составы. Хюррем, в эти недели всё более благосклонно относившаяся к тихой целительнице, с минуту изучала её. — Ты просишь уединения? — в её голосе прозвучал лёгкий интерес. — Редкая просьба в этих стенах. Хорошо. Иди. Но ненадолго. И не забудь, глаза и уши дворца видят всё. Сердце Селены забилось от неожиданной свободы. Получив разрешение, она с корзинкой в руках вышла в сад. Воздух в саду был густым и сладким, наполненным пьянящим ароматом цветущих лип и роз. Селена, наконец оставшись одна, позволила себе расслабиться. Она шла по гравийным дорожкам, попутно приступая к сбору трав, вдыхая свободу. Солнечные лучи пробивались сквозь листву платанов, рисуя на земле узорчатые пятна. Она присела на невысокий парапет у фонтана, закрыла глаза и на мгновение представила, что она снова дома, в Элладе. Именно в этот момент позади неё раздался спокойный, негромкий голос. — Ромашка, кажется? Скромное создание, но сколько в ней пользы. Селена вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял молодой человек в простом, но хорошо сшитом кафтане из тёмно-зелёной ткани. Его лицо не было ей знакомо, поза была расслабленной, а в тёмных глазах светился живой, пытливый интерес. — Она напоминает, что сила не всегда в яркости, — ответила Селена, чуть склонив голову из вежливости. — Иногда самое важное прячется в простоте. Молодой человек улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Мудрое наблюдение. А вот мята, она всегда казалась мне слишком настойчивой. Лезет в нос, требуя внимания. — Зато как щедро платит за это внимание, — парировала Селена, невольно улыбаясь в ответ. — Одна её веточка может перевернуть весь вкус чая. Наверное, так же и с людьми — некоторые нуждаются в том, чтобы их узнали получше. — Хорошо сказано, — он сделал шаг ближе, изучая её корзинку. — Ты говоришь о травах так, будто они старые друзья. Мой старый преподаватель твердил, что книги — источник знания. Но, глядя на тебя, понимаешь, что мудрость растёт прямо из земли. — Книги учат словам, господин. А растения — молчанию. И тому, как его понимать. Вот, к примеру, шалфей — жжётся, но память обостряет. Будто говорит: «Запомни, ничто ценное не даётся легко». Он рассмеялся — тихо, но искренне. — Жёсткий учитель! А розмарин? Что скажешь о нём? — Розмарин... — она провела пальцами по серо-зелёным иголкам. — Он для памяти тоже. Но ещё он напоминает, что даже в самых суровых условиях можно сохранить аромат и пользу. Как человек в испытаниях — может либо засохнуть, либо стать лишь крепче. В его глазах вспыхнул неподдельный восторг. Он смотрел на неё не как на диковинку, а как на интересного собеседника. — Ты читаешь целые судьбы в стеблях и листьях. Никогда не думал, что сбор трав может быть столь философским занятием. — Всё в этом мире связано, господин. Растения, люди, камни. Всё подчиняется одним законам. Просто нужно захотеть их увидеть. — Мехмед, — вдруг сказал он. — Меня зовут Мехмед. А тебя? — Селена. — Селена… «Лунный свет». И правда, есть в тебе что-то от тихого вечернего света. Не ослепляет, но заставляет присмотреться. В его словах не было флирта, лишь искреннее наблюдение. Селена почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий румянец. — Луна лишь отражает свет, господин. Как и я — лишь повторяю мудрость, переданную мне. — Скромность — редкая гостья в этих стенах, — заметил он задумчиво. — Цени её. Надеюсь, твои травы принесут облегчение тем, кому они нужны. Миру не хватает людей, умеющих слушать тишину. Он кивнул ей на прощание и, не назвав своего титула, так же бесшумно скрылся за поворотом аллеи, оставив её одну с корзинкой, полной трав, и с лёгким, тёплым чувством, будто она нашла в этом чужом дворце родственную душу.

***

Вечерний покой Селены тонул в мягких сумерках. Горели лишь несколько свечей, отбрасывая трепетные тени на стены, расшитые серебряными нитями. Воздух был тяжёл и неподвижен, пах мёдом, ладаном и лёгкой горчинкой целебных трав, пока она готовила свои снадобья по памяти, как научила её бабушка. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату, задыхаясь от волнения, впорхнула Михримах. На руках она бережно несла маленького Джихангира. Мальчик не плакал, но тихо, жалобно постанывал, его личико было бледным и искажённым страданием, крошечные пальцы вцепились в одежду сестры. — Селена, умоляю! — голос Михримах дрожал. — Он не может уснуть, всё жалуется на боль. Лекари лишь разводят руками, а смотреть на его мучения нет сил! — Тише, госпожа, тише, — она тут же отложила своё занятие. — Мы справимся. Дайте его мне. Она приняла мальчика на руки, и её пальцы, тёплые и уверенные, сразу нашли напряжённые места на его спинке. Она не стала тут же начинать интенсивный массаж, как делали лекари. Вместо этого она медленно, почти незаметно покачиваясь, стала ходить с ним по комнате, прижимая его к себе. — Видишь, Джихангир? — шептала она. — Всё хорошо. Боль — это просто непрошеный гость. Мы вежливо попросим его уйти. Затем она начала петь. Это была не османская мелодия, а старинная греческая колыбельная, доносившаяся из самого сердца её памяти. Её голос был тихим, немного глуховатым, но в нём была такая бездонная нежность и глубокая, умиротворяющая грусть, что Михримах, стоявшая рядом, невольно затихла, и её собственное тревожное дыхание выровнялось. Слова были непонятны, но смысл был ясен как день — это была песня о защите, о покое, о вечном шелесте моря и постоянстве лунного света. — Спасибо тебе Селена, оставлю его с тобой, отнесёшь его в кроватку. — Конечно, госпожа, доброй ночи. — Селена поклонилась уходящей Михримах и продолжила петь, укачивая ребёнка на руках. Селена полностью погрузилась в этот момент. Она чувствовала, как маленькое тельце постепенно расслабляется в её объятиях, как его прерывистое дыхание становится глубоким и ровным. Её собственные мысли унеслись далеко-далеко, к бабушке Агнии, к запаху морского бриза и шуму прибоя. Она не видела и не слышала ничего вокруг, превратившись в живой мост между прошлым и настоящим, между болью и покоем. Именно поэтому она не заметила, как ещё одна тень отделилась от тёмного проёма двери и замерла на пороге. Мехмед стоял, опершись о косяк, и наблюдал. Он пришёл проведать брата и стал свидетелем этой сцены. Его взгляд скользнул по спящему на руках у Селены Джихангиру, затем перешёл на её лицо, озарённое мерцающим светом свечей и одухотворённое тихой песней. Когда песня стихла, а Джихангир уже крепко спал, превратившись в тёплый, безмятежный комочек на её плече, Селена осторожно повернулась, чтобы уложить его в кровать. И тут она увидела его. Она вздрогнула так, что едва не выронила мальчика. Сердце её бешено заколотилось, ударяя в рёбра как набат. В дверях, молчаливый и недвижимый, стоял тот самый Мехмед из сада. Только сейчас он был не в простом кафтане, а в одеждах из дорогого тёмного бархата, и даже в полумраке в нём чувствовалась необъяснимая властность. Он приложил палец к губам, указывая на спящего брата, и сделал несколько бесшумных шагов вперёд. — Прости, что напугал, — его голос был тише шелеста листвы. — Я не хотел прерывать. Это было похоже на таинство. Селена, оправившись от первого испуга, медленно опустилась в почтительном поклоне, всё ещё прижимая к себе Джихангира. — Шехзаде, я не знала... — её собственный голос показался ей чужим и хриплым. — Вставай, — он мягко остановил её. — В такие моменты все церемонии лишни. — Его взгляд снова перешёл на брата. — Я не видел его столь безмятежным уже много недель. Что это была за песня? — Просто колыбельная, господин. Из моих краёв. — Она действует лучше, чем все снадобья наших лекарей, — заметил он, и в его глазах читалось не просто одобрение, а глубокое, заинтересованное уважение. — В саду ты говорила с травами. Здесь — с болью ребёнка. Похоже, ты знаешь язык, недоступный большинству из нас. Селена, наконец, уложила Джихангира в колыбель и накрыла его лёгким покрывалом. Выпрямившись, она смогла взглянуть на Мехмеда прямо. Смущение постепенно уступало место любопытству. — Это не язык, шехзаде. Это просто внимание. Умение слушать то, о чём нельзя сказать словами. Мехмед смотрел на неё, и в его тёмных, проницательных глазах что-то менялось. Исчезала лёгкая отстранённость философа из сада, появлялась новая, более пристальная и личная заинтересованность. — Михримах была права, — тихо произнёс он, больше для себя, чем для неё. — Появление твоё здесь, определённо, не случайность. Он не стал ничего объяснять, лишь ещё раз кивнул ей, взглянул на спящего брата и так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте коридора. Селена осталась одна в комнате, наполненной тихим дыханием ребёнка и трепетом свечей. Но теперь тишина эта была иной. Она была наполнена отзвуком его слов и тяжестью его взгляда..